Смотри на меня

„ Дорогой друг, на самом деле, во мне нет ничего прекрасного, и это грустно.“ Пытаясь отогнать чумной ворох мысленных клещей, копошащихся в мозгу, Рыжий, словно боясь включить свет в квартире, тихо шарит по ящикам, подсвечивая фонарем телефона, как самый заядлый вор. План побега на долгожданную алкопати сложился детским пазлом из четырёх мозаик у Рыжего в голове еще давно. Когда он поднимался по лифту в эту пластиковую коробку в самую первую их с Тянем встречу, он заметил в конце коридора этажа тяжелую железную дверь, рядом с которой на стене висела карта эвакуации при пожаре. Естественно, подойдя ближе и подёргав за холодную ручку, Рыжий только окончательно убедился — это дверь, ведущая к пожарной лестнице на заднем дворе многоквартирного здания. Очевидно, дубликат ключа от аварийной двери есть у каждого жителя на этаже. С этими мыслями, отгоняя из головы мутные образы загадочного собеседника Тяня по телефону и пару прозрачных, рассеченных морщинами глаз, Гуань медленно открывает ящик за ящиком у прикроватной тумбочки. Цокает языком. Поднимается. На часах четыре утра. Тяня до сих пор нет. Небо за панорамным окном начинает проблескивать слабой полоской света у горизонта. Распахнув шкаф, Рыжий лезет на верхнюю высокую полку, над вешалкой с пиджаками и свитерами Хэ Тяня. Еле дотягивается пальцами, встав на носки, выхватывая глазами что-то крупное и чёрное. Коробка? Закусывает губу, уже оторвавшись одним носком от пола, качаясь слегка, держится второй рукой за полки с его разноцветными толстовками. Побелевшие от потуг пальцы свободной руки на долю секунды дотрагиваются до странной коробки. Рыжий замирает, не обратив внимания на осевший на лицо клуб пыли. Ощущение шелестящей плащевой ткани под пальцами ни с чем не спутать. Не коробка… Футляр…? Большой палец ноги предательски хрустит, возвращая хозяина на место, не выдержав нагрузки. Промычав от боли, Рыжий потирает ногу, сидя на полу. Да какая нах разница, что там на полке. Надо найти ебучий ключ. Пошарив по тем полкам, до которых можно дотянуться, Рыжий со злостью захлопывает шкаф. Где еще? На кухне? В полках под раковиной? Нет, совсем какой-то долбоебизм. Хотя бы в целях элементарной безопасности такой ключ надо держать на видном и легкодоступном месте. Ну, то есть, нормальные люди держат ключ в таких местах. Но под нормальных людей Тяню замаскироваться невозможно. Рыжий поднимается, подбирая с пола телефон, вспомнив об обувной полке у входа. Может быть там? Поочередно переворачивая одну отполированную туфлю за другой, Рыжий надеется, что ключ выпадет из какой-нибудь из них. Хотя, судя по тому как они были начищены, Хэ Тянь все еще надевает их. Вряд ли он станет прятать ненужный в обычное время ключ в обувь, которую может надеть в любой момент. Почему Хэ Тяня до сих пор нет? Почему он не возвращается? А вернётся ли вообще? Может быть, он сейчас со своим лучшим другом с прозрачными глазами и изящной шеей. Может быть, останется у него… Рыжий сглатывает, поджимая губы. Здесь тоже ключа нет. Он тяжело выдыхает, откидывая голову и протирая ладонью шейные позвонки. Как муторно. Взгляд выцепляет в темноте, подсвеченной синтетическим светом фонарика, вешалку для верхней одежды. А точнее… Гуань протягивает руку, отодвигая свою куртку, перевешивает серое пальто с одного крючка на другой. Пальцы выхватывают чёрную адидасовскую спортивную куртку, которую он до этого не замечал. Она маленькая. В три размера меньше того, что носит Тянь. Старая и потертая, особенно в локтевых сгибах. В некоем смутном недоумении, подцепив зубами корочку на губах, Рыжий медленно натягивает куртку на свои плечи. Хах, действительно по размеру. Изгибается, тыкнув плечом, обтянутым спортивной тканью, себе под нос. Вдыхает глубоко, в сумасшедшем приходе. Абсурд, мать его. На ней сохранился терпкий и плотный запах, как от копоти. Сигареты тяжелее, чем те, что он курит сейчас. Может, вовсе без фильтра. Ублюдок, упрекает Рыжего в чем-то, а сам, видать, в его возрасте был тем еще паршивцем. Веки начинают медленно опускаться, белый свет фонарика искрится, стягиваясь в тонкую полосочку между постепенно смыкающимися веками. В глазах всплывает голый мраморный торс Хэ Тяня, медленно, с издевательской оттяжкой слизывающего с пальцев кофейные капли. Вздрогнув, Рыжий истерично сдергивает с себя злосчастную толстовку, сжимая кулаком, выставляет руку вперёд на всю длину. Так то она точно до него не достанет, не доберётся, как симбиот из Венома, не засосёт в сохранившиеся на ткани чужие воспоминания и аромат, призрачно знакомый табачной горечью, дурманя голову. От рывка в кармане ветровки громко звякнуло. Затаив дыхание, Рыжий ныряет в темные складки пальцами. Бинго. Зачем он сидит в его кресле, вяло обняв колени руками, и клюёт носом под рассветные блики, стараясь не вырубиться, Рыжий не знает. За окном, в очередной каждоночной смерти перед наступлением утра, неоновые огни ночных городских клубов и вывесок последний раз перемигиваются друг с другом азбукой морзе, словно пытаясь сообщить нечто важное. А Хэ Тяня до сих пор нет. Да он и не вернётся, наверняка. Он, в принципе, мог и остаться в том доме. Все таки, это дом его семьи. Хотя… нет. Там он точно не останется. Даже под страхом смерти, даже если придётся ночевать на остановке. Где угодно, но там он не останется. Неважно, как сильно члены этой семьи внешне похожи друг на друга. Неважно, ведь, даже стой они все спиной, Рыжий без особого труда смог бы выхватить Хэ Тяня взглядом. Потому что он другой. Его запах, его движения, шлейф настроения, что он оставляет за собой, аура, изгибы тела, практически несуществующая мимика на каменном лице, тень от волос, падающих на глаза, слегка приоткрытые губы, когда он в очередной раз залипает в одну точку с медленно остывающим кофе в руке — все другое. Абсолютно другое. Такого как он невозможно с кем-то спутать. Змеиные взгляды, крысятские ухмылки и надменная тень, струящаяся по лицу. Ничего из этого нет. И никогда не будет. Поэтому Рыжий всегда сможет его найти. Даже среди тысяч копий. Хорошо это или плохо Рыжий не думал. То есть, вряд ли ему вообще хотелось напрягать мозг до такой степени, чтобы копаться в этом. Он просто принял этот факт без присущих ему колкости и отрицания. Не получилось по-другому. Из объятий медленно отравляющей мозг дремоты его выводит щелчок разблокированной входной двери. Вздрогнув, смаргивая темную пленку перед глазами, Рыжий замирает, пытаясь понять, приснился ему этот звук или нет. Повернув ватную голову в сторону темного коридора, он напрягает слух. Тишина. — Хэ Тянь? Звучный грохот в тишине предрассветной квартиры отдаётся по мозгам затупленным топором, неожиданно и больно, сдавливая сердце и заставив все тело торкнуть в конвульсии. Придя в себя, Рыжий подскакивает с места и, вылетая в коридор, включает бледный прихожий свет. Прищурившись на пару секунд от резкого освещения, Рыжий застывает, не удержав челюсть на месте. Хэ Тянь стоит на коленях, упираясь в стену правой рукой, с низко опущенной головой, качаясь из стороны в сторону, и дёргано протирает второй рукой глаза. Пальто валяется у двери, весь костюм — в сопли. Рубашка чуть ли не вместе с кожей выдранная, вся в винных разводах — не отстирается же, блядь — галстук торчит из кармана выпотрошенного пиджака, брюки все измяты. Где, мать его, он шлялся? — Что… — Рыжий примораживается к полу, не понимая что происходит, и, глубоко вдохнув от испуга, резко прижимает ладонь к носу, ощутив мерзкую вонь, щурясь от до боли знакомого запаха перегара, — Ты, блять, бухой что ли?! — Мм… — он пытается подняться на ватных ногах, шаря ладонью по стенке, словно в поисках опоры, и, не удержавшись, с таким же грохотом валится обратно, приземляясь на колени. Рыжий неконтролируемо срывается с места, опускаясь на корточки и хватаясь за его плечи. — Коленки отобьёшь же, придурок! Хэ Тянь дёргано откачивается назад, все так же не поднимая головы, упирается мелко подрагивающими ладонями ему в грудь, грубо отталкивая. — Не трогай меня, — рычит сквозь зубы. Рыжий взвивается от злости, неистово борясь с желанием взять этого напившегося ушлепка за черные патлы и впечатать рожей в стену. Прикрывает дрожащие в ярости веки, глотает бурлящую под языком ненависть, и, судорожно выдыхая, зачитывает каждой, ещё оставшейся в живых, нервной клеточкой: Нет, нет… нет, нельзя. Женщин, лежачих, очкастых и бухих не бьют. Нерушимый закон. Да, бывают исключения, подтверждающие правила, и именно сейчас до белого каления, до чесотки на ладонях, от которой порой так трудно избавиться, до недобитого оргазма, когда попалась херовая порнушка, хочется это самое исключение сделать, но… Рыжий силой сдирает с него вымученный пиджак, и, смяв пальцами рубашку, истерично встряхивает его со злобы, заставив его голову дернуться вверх-вниз, и вмиг жалеет об этом, так как вспоминает, что перед ним все-таки человек на грани алкогольного отравления. По всему телу Тяня проходит дикая неровная дрожь и, издав булькающий звук, он плотно склеивает губы, судорожно выдыхая через нос. Его впавшие раскрасневшиеся щеки вмиг начинают надуваться. — Стой! — Рыжий вопит в панике, резко отстраняясь назад, но рук с плеч не отдирает, продолжая поддерживать Тяня в вертикальном положении, — Не смей блевать сейчас! Промычав, Хэ Тянь сглатывает и тяжело выдыхает, обвисая в руках Рыжего. Подхватив его за плечи, Рыжий напрягается, вставая и утягивая его за собой. Валит на свое плечо, подгибаясь под чужим весом. — Шагай давай, ну. От неожиданности того, что его с хрустом припечатали к стенке лопатками, Рыжий невольно ахает, распахивая глаза в несущемся по прослойкам мозга ахуе. Хэ Тянь болезненно смыкает пальцы на худых плечах, смотря мертвыми глазами. Наклоняется ближе. Придя в себя, Рыжий щетинится каждой мышцей, напрягаясь и с силой пихая Тяня в грудь локтями, не настолько сильно, чтобы он, потеряв равновесие, грохнулся назад, но ощутимо. Морщится, отворачиваясь в сторону. — Отойди! От тебя перегаром несёт! — Где мой приветственный поцелуй? Внутри Рыжего точно что-то сдохло в эту секунду, потому что он захлёбывается кислородом, чувствуя что кровь от лица съебалась на скоростях гоночных болидов где-то на трассе в Италии. На Тяня страшно смотреть. Двигаться страшно. И сделать вдох тоже, до смешного дико страшно. — Что ты несёшь… — произносит тихо, пялясь панически из освещенного коридора в заливающийся пастельным рассветным тоном зал. — Ты бы хоть раз спасибо сказал. Рыжий не понимает, что происходит. Ни мятного шлейфа, ни стойкого аромата дорогого пряного парфюма, ни безэмоционального голоса как у андроида, ни привычной хладнокровности. Ничего. Ничего от обычного и — как бы ни противно признавать — родного и знакомого Хэ Тяня. Словно тут кто-то чужой. Неизвестный. Оттого и страшно. — Какое, мать твою, спасибо? — сглатывает дрожащим нутром, все еще пялясь на сиреневое небо в панорамном окне. Пальцы на плечах скребут ногтями и Рыжий, по инерции, отзеркаливая полученные неприятные ощущения с опозданием в секунду, возвращает сопротивление Хэ Тяню, отчетливее давя локтями ему в грудь. И даже тот сантиметр, на который Тянь сдвинулся назад, словно открытая форточка в герметичном вакуумном пространстве. Грудь резко-резко заходится в судорожном вдыхании долгожданного кислорода, вздымаясь вверх-вниз, с хрустом расправляя почти отмершие легкие. — На вечеринке…все кузены стали смеяться надо мной и говорить, что я идиот. Знаешь, почему? Знаешь, что они мне сказали? — он скользит по замороженному лицу Гуаня, словно в самом деле думает, что тот ему ответит, — «Тебе так повезло, тело шестнадцатилетнего подростка лучшее, что может быть с тобой в твоей связи». Рыжего окатывает ледяной водой, он мелко подрагивает, сжимая губы и вдавливаясь в стенку, словно умоляя ее его всосать и спрятать, лишь бы не слышать эти слова. Рыжий жмурится, ему кажется, что он уже продолжительное время орет и просит заткнуться, в то время как его дрожащие губы не способны вымолвить ни слова, скованные животным спазмом. Хватит. — Когда я сказал, что не могу делать с человеком что-либо без согласия, на меня стали смотреть как на отсталого, — он продолжает, клетку за клеткой отравляя ядом своих отчеканенных слов, — «Он ребенок, его мнение никого не интересует. В этом и вся прелесть, пока не стукнуло восемнадцать.» Хватит. Умоляю. Сердце Рыжего в агонии дерёт грудную клетку, как если бы обрело кубическую форму, проделывая внутри рваные дыры своими заточенными углами. Горький ком словно кокон стягивается в горле, разъедая слизистую. Больно. — «Если тебе с ним не хочется, я займу твое место», — сказал один из них. Еще секунда, и слёзы отчаяния и боли точно ливнем польются, кажется Рыжему, потому он на всякий случай крепко-крепко жмурит веки, чтобы наверняка. Прекрати. И в руках уже сил не остаётся, чтобы отталкивать напористую грудную клетку, испачканную вином. — А потом я взял винную бутылку и разбил ему о бошку. И Рыжему обухом по лицу прилетает. Облегчение развязывает узел каждой мышцы, снова позволяя пережатым сосудам наполнить их кровью. Он резко дает слабину в руках, отчего Хэ Тянь, не чувствуя преграды, по инерции валится ближе. Глаза резко распахиваются, рассеивая цветные круги. Почему-то Рыжий чувствует, как уголки его губ предательски дрожат, норовя сорваться и уползти вверх в приступе неконтролируемого смеха лишь при попытке представить эту картину. Для него уже давно не секрет, что Хэ Тянь теряет голову в порыве ярости и способен натворить тех еще ебанутостей, не в состоянии себя контролировать, но…господи, отчего так смешно? Дыша носом глубже раз за разом, Рыжий успокаивается, сдерживая дикий ржач глубоко внутри, и, набравшись смелости, медленно поворачивается к нему лицом, смотря снизу вверх. Разящий за три километра запах спирта омерзительный, да, но сейчас он мистически пропадает на заднем плане, оставляя лишь бледное лицо с впавшими щеками и мертвым угольным взглядом. Хэ Тянь смотрит, не дергая зрачком, без движения, как аллигатор, тихо дыша, почти беззвучно. Кожа на плечах Рыжего, которую он сминает через рукава футболки, кипятится, наверняка краснотой наливаясь, как рак в кастрюле. Их персональный рассвет, забравшийся в комнату через окно и решивший остаться здесь, скользит по полу, глотая ночную тень, доходит до их ног, карабкаясь вверх по одежде, пожирая складку за складкой. Останавливается. Вот ведь. Почти же до лиц дошёл. Обидно, потому что при свете дня рассыпчатые по затылку и лбу смоляные волосы отливают таким красивым призматическим отблеском. — Я все время присматриваю за тобой. Видишь? А ты даже не благодаришь меня. Только и делаешь, что вредничаешь да рычишь. Да ты бы хоть разок показал мне это, пришибленный. Когда на тебя ни взгляни, глаза где-то в другом измерении. Хотя бы иногда прекращал до психических скачек добивающее молчание. Любой реплики было бы достаточно, любого невпопад сказанного слова. Просто не молчи. И переживаешь все время за кем-то другим и далеким, делая такое грустное лицо. По имени зовёшь кого-то незнакомого. Это бесит, знаешь? Хэ Тянь отшагивает вбок, выпустив чужие плечи и, тщетно стараясь удержать равновесие, пытается отойти. Рыжий на лету подхватывает его за живот, когда тот, оступившись о собственную ногу, якорем несётся на поцелуй с паркетом. На долю секунды Тянь повисает на локтевом сгибе, как салфетка у официанта, а затем, кое-как выгнувшись, все же позволяет Рыжему потащить себя на плече. Пальцы Рыжего трясутся, как будто током шибануло, когда он медленно отстегивает пуговицу на рубашке одну за другой. Сантиметр за сантиметром открывается, как ачивка в игре, покрывшаяся испариной мраморная кожа. Хэ Тянь лежит трупом, не шевелясь, раскинув руки в разные стороны, уставившись мутным взглядом в потолок и ловя вертолеты. Рыжий тяжело сглатывает, ощущения, как будто кисти сразил артрит. Они напрочь отказывались слушаться. — Че ты вдруг притих? Чувствую подвох, — Рыжий вырезает из глотки эти бессмысленные слова, лишь бы только разрядить неоднозначную атмосферу, какой она казалась только ему. Хэ Тянь размыкает губы, и только тогда Рыжий обращает внимание, что он очень плотно их сжимал, до отлива крови. — Больно… — Что больно? Лицо Тяня начинает заметно зеленеть. Рыжий вздрагивает, осознав, и, ощутив прилив гнева, орет: — А че ты молчишь, еблан придурочный?! Он подскакивает с кровати и несётся на кухню, на скоростях шаря по ящикам, грохоча баночками с чаем и кучей посуды, которой они даже не пользуются. — У тебя даже ни одного лекарства нет, идиот, как ты тут не подох еще раньше?! — кричит с кухни, будто бы Тяню сейчас есть до этого дело. Упирает руки в бока, мученически вздыхая, уставившись в пол. Все с ног на голову перевернулось. Кто бы знал, что в один момент Тянь с Рыжим поменяются местами. Рыжий подходит к кровати с тазиком, бросает его на пол, начинает наливать молоко в высокий стакан. — Пей давай. Совершив атлантические усилия, Тянь поворачивает голову и, окинув расфокусировавшимся взглядом стакан в руке, с отвращением морщится. — Не буду. — Какого хрена?! Пей сказал, у тебя в аптечке мышиное кладбище образовалось, другим способом не получится. Он пытается повернуться к Рыжему спиной, но, словив болевой удар похмелья, валится обратно, шипя. — Я терпеть не могу молоко. Не буду я его пить. Рыжий скрипит зубами, подавляя неимоверное желание задушить его подушкой, и лезет одним коленом на кровать, оттягивая за локоть: — Эволюцией обиженный, либо ты пьёшь это молоко, либо я сломаю нахуй тебе челюсть. У тебя отравление, гребаный привереда, тебе надо прочистить желудок! Заткнись и слушайся меня, мать твою! — выдерживает паузу, бросает непонятно зачем, — Не то я уйду. Повисает тишина, а лицо Рыжего заливается краской от ахуя той глупости, что он сейчас сморозил. Не то я уйду? Ты серьезно? Ты дебил, нет? В самом деле, отличная фраза для того, чтобы заставить кого-то тебе подчиняться. Ты че, с ребёнком разговариваешь, наглухо отбитый? В эту секунду, шелестя простынями, Хэ Тянь поднимается на локтях, подрагивая, и призывно приподнимает подбородок. Мда. Два циркача. Что ещё сказать? Рыжий подводит обод стакана к его пересохшим губам, и Тянь, крепко зажмурившись, начинает пить залпом, чтобы поскорей избавиться от мучения. А он действительно его терпеть не может, да? И он серьезно думает, что на одном стакане все закончится? Осушив стакан, он морщится, содрогаясь, и отводит вбок голову. — Хватит! — в приступе отвращения смотрит на очередной полный стакан, — Я не могу больше! — Идиот, а в чем тогда смысл от нескольких глотков? Сжимает простыни побелевшими пальцами крепко и снова позволяет пихнуть молоко под нос. Дышит рвано и тяжело, борясь с омерзением. А Рыжему кажется, что он его будто пытает, серьезно, настолько он мучается от обычного молока. Где-то на половине он содрогается всем телом, распахивая глаза и, резко вывернувшись, кидается к тазику, едва не свалившись с края кровати. Рыжий ловит его под грудь на лету, отводя черные пряди со взмокшего лба назад. Тяня выворачивает болезненно и туго, время от времени заставляя тело подбрасываться на месте, пот по вискам течёт, капая с линии челюсти, с кашлем и болезненными стонами. Он крепче впивается ногтями в руку Рыжего, которой тот его обхватывает вокруг рёбер, словно боясь, что он его не удержит и уронит. Когда Хэ Тянь более менее успокаивается, Рыжий за вулканической температуры лоб тянет его назад, заставляя поднять мокрое, разгоряченное и совсем уже не такое крутое лицо. Утирает его влажным полотенцем, ловя запястьем тяжелые клубы чужого дыхания, не отводя второй руки от его рёбер — Тянь как впился в нее пальцами, так и не отпускает. — Не могу больше… — произносит хрипло, смотря как Рыжий свободной рукой снова заполняет стакан. — Надо промыть желудок полностью. Давай, не будь ребёнком. Прикрывает взмокшие черные ресницы, наклоняясь к стеклянному краю. Смыкает пальцы на чужой руке крепче, словно от этого легче станет. Рыжий наблюдает за тем, как Тянь глубоко хмурится, аж тени на глаза отбрасывая надбровными дугами, дышит рвано после каждого движения бледного кадыка. Каждый раз, когда он прижимается к стакану губами, Рыжий чувствует давление в руке, держащей стакан. А белые пальцы, смыкающиеся на коже, кажется, совсем заледенели от напряжения. Когда кроме приступов кашля и чистого молока из Тяня ничего не выходит, Рыжий медленно поднимает его назад, отводя от таза. Тянь вяло размякает в руках Рыжего после очередной карусели «молоко-блев-молоко» и закрывает глаза, стараясь выровнять сорванное дыхание. Пользуясь тем, что Тянь в полувертикальном положении, Гуань медленно стягивает с него ставшую прозрачной от влаги рубашку. Скользит ею, скомкав, по мраморной спине, утирая серебрящиеся в слабом утреннем свете дорожки пота. И тогда Тянь, наконец-то, отпускает руку Рыжего. Смотрит измученно и скептически на стакан с прохладной водой у Рыжего в руке, всем своим видом сокрушаясь типа, да заебал меня все время чем-то поить. — Не от отравления, так от обезвоживания ласты склеить собрался, лошара? Не встречал еще человека, настолько жалкого в плане неумения бухать. Пей быстро. — Заткнись, — хрипит. А воду глотает жадно, как верблюд в пустыне. Падает на спину, прикрывая глаза локтем. Мирно позволяет Рыжему освободить себя от давящего ремня и пуговицы брюк. Начинает дышать ровнее и свободнее. А затем, поперхнувшись воздухом, мычит сквозь губы, сводя челюсти и скрючиваясь пополам. — Что случилось? — Рыжий наклоняется ближе, всматриваясь в его посеревшее лицо, — Неужели живот ещё болит? Не получив никакого ответа, Рыжий перегибается через край, залезая на кровать с ногами, и подсаживается ближе. Смотрит пару секунд на мучения сверху вниз, а затем, обреченно вздохнув, протягивает руку и прижимает ее к обнаженному животу, подрагивающему тугими мышцами пресса в болезненных спазмах. Тянь мгновенно напрягается, почувствовав чужое прикосновение к телу. Выжидает. Рыжий начинает медленно водить мягкой ладонью по животу, вверх, вниз, вправо, влево, кругом, кругом, влево, вправо и так далее по списку. Тянь бетоном заливается, не дергается, даже дыхание замораживает, пробует странные ощущения на вкус. Как дикое животное, не привыкшее к прикосновению человека и не знающее, откусывать руку по локоть или позволить погладить еще. А рука Рыжего скользит, поглаживая, вверх, вниз, вправо, влево… Рыжий делает то же самое, что всегда ему делала мама, когда он падал, ранился, болел или съедал много сладкого. Она не разрешала ему пить таблетки когда он был маленьким, всегда садилась у края кровати, скользя красивыми мягкими пальцами по ноющему участку на покоцанном уличными играми теле, улыбаясь нежно. И, вот странно, ведь всегда помогало. Тянь расслабляется, начинает дышать глубоко и размеренно, прикрывает глаза, похрипывая выпотрошенным за столько процедур горлом. Затихает. А за окном сиреневый небесный разлив мешается с бледно-голубым, выглядя как сладкая пастила. В комнате сероватые в утреннем блеске очертания строгой мебели. Кипяченая кожа под пальцами остывает, обретая привычную температуру 36.6. Подушечки как на горках катаются по изгибам пресса, на ощупь как зефир, охота пожамкать пальцами, но Рыжий отряхивает голову, выбрасывая глупые желания. Когда Рыжий уже собирается остановиться, думая, что Тянь заснул, до него доходят хриплые очертания невнятных слов: — Что он сказал тебе тогда? Смаргивает, обмозговывая фразу, пожевывая губу изнутри. — Кто что сказал? Тянь выдыхает дёргано, продолжая: — Твой странный друг. Тогда, на спортплощадке в школе. Я пришел за тобой, у тебя было плохое настроение, а он сказал что-то, и ты сразу приободрился. Пальцы Рыжего вздрагивают на чужой коже, но потом, как ни в чем не бывало, продолжают скользить. Наверняка он заметил. Зачем он вообще замечает и помнит такие вещи? — В тот день мне было дико хуево. И я ляпнул, типа, лучше бы сдохнуть, — сглатывает, не хочет говорить правду, но… — А он сказал, если ты захочешь умереть, я умру рядом с тобой. Тишина давит на подкорку, ехидно хихикая под затылком, отчего тошно становится. Тянь дышит тихо-тихо. — Что, настолько меня ненавидишь, что смерть для тебя спасение? И Рыжий не находится, что ответить. Охота выпалить гневно, оцарапав ногтями гладкую кожу на теле, как когда-то лицо, да, ненавижу до смерти, но язык в морской узел завязывается, закупорив глотку. Ни слова выпалить, ни продохнуть. Хэ Тянь больше ничего не спрашивает, и в итоге засыпает. А Рыжий больше ничего не отвечает, в итоге осознав, что Хэ Тянь никакая не зверушка, которую хватит только покормить и забыть о ней. — Куда собрался? Рыжий удивленно поднимает брови, замерев с ногой на весу, на которую натягивает кеды, опираясь о стену прихожей. Хэ Тянь, после бурной ночи проснувшийся только в пять вечера и сделавший вид, что ничего не помнит, почему-то впервые за столько дней их совместного проживания проявляет заинтересованность к его существованию. — К…Шэ Ли? — тянет с неуверенным вопросом, как будто это Хэ Тянь должен ему сказать, куда он идёт. Тянь стоит, скрестив руки на груди и, отведя торс назад, откидывает голову, выглядывая в зал и смотря на часы. — Уже 18:15. — Уже…? Рыжий скользит взглядом туда-сюда, ища у мебели в коридоре и обуви на полке ответы на вопросы что вообще происходит. Возвращает туловище на место, становясь ровно, смотрит в молчании в глаза. Рыжий недоумевая приподнимает одну бровь. — В восемь чтобы был дома. У Рыжего в голове шуршание неработающего канала телека. Он аж опешил, растерявшись. — Чего? Какие восемь вечера? Мне до его дома добираться только полчаса! — Тогда вообще не иди. — Да какого хрена? Ты башкой ударился, когда бухал или что? Слишком много слов за раз от человека, который издаёт звук раз в три дня. И то — звук отхлёбывания кофе из кружки. — Откуда я знаю, во что ты вляпаешься или где будешь? Или ты забыл, каким избитым я тебя застал в день обмена телами? Восемь вечера это крайний срок, когда ты уже должен стоять на пороге и послушно разуваться. Рыжий открывает и закрывает рот, как рыба, в полном ахуе от происходящего, не находя в пульсирующем мозгу хоть одну адекватную фразу. — Жду до 20:05. Не объявишься, пойду следом и достану за шкирку. Ты же не хочешь меня злить? — Пойдешь следом, — с сарказмом ухмыляется, — Можно подумать, ты знаешь куда. Хэ Тянь скользит взглядом медленно, от лица к шее, по грудной клетке, отсчитывая рёбра зрачком, замирает, поднимается по грудине, спотыкается о ключицы и возвращается к глазам. Делает медленные шаги. — Ты правда думаешь, что я не знаю? — еще шаг, — Каждый твой друг, баскетбольная площадка, на которой ты часто зависаешь, во сколько начинаются и во сколько заканчиваются твои уроки, твое школьное расписание, дорога, по которой предпочитаешь возвращаться со школы. Рыжий сглатывает, невольно отшагивая назад и врезаясь лопатками в дверь. — Если я молчу, вовсе не значит, что я чего-то не знаю. Спешу тебя огорчить, вить из меня веревки не получится. Останавливается почти вплотную, наблюдая за зашугавшимся Рыжим тугим и мертвым взглядом сверху вниз. — Д...да я раньше даже на ночевку у него оставался, какого хера?! Я же не ребёнок! И комендантский час только в 23:00! Наклоняется почти к лицу. Шипит сквозь зубы: — А мне плевать, что было раньше. Сейчас за тебя отвечаю я. И мой личный комендантский час — это восемь вечера. Ты услышал? Рыжий прячет глаза вбок, сжимая пальцами молнию голубой ветровки, теребя туда-сюда. — Ненормальный… — О, приятно познакомиться. — Это нездоровая дичь, копать инфу за кого-то. Ты не думал, что в жизни есть одна ахуеть какая удобная штука — просто спросить? Хэ Тянь молчит. Ясен хер, ответить на подобное нечего, потому что это правда. А от их отсутствующей друг между другом дистанции сердце раз за разом удары пропускает. — Где бы ты ни был, даже если ты уйдёшь, я тебя все равно найду. На то мы и связанные. Уши предательски запекаются, как курочка в духовке. Так ты все прекрасно помнишь, да, ублюдок?! — Пффф, — Рыжий фыркает, пытаясь придать своему вмиг вспыхнувшему лицу невозмутимый вид и дергает за спиной ручку двери, — Понял я. Восемь так восемь, — молчит, топчась на месте, а потом, лишь бы не молчать, бросает, — Придурок! Прищурившись, Хэ Тянь тихо произносит: — Почувствую от тебя запах сигарет или алкоголя, придушу на месте. — Да понял я! Он захлопывает за собой дверь, делая вид что не заметил, как Тянь раздраженно выплевывает куда-то в сторону: — Гвоздодером друг от друга не отодрать. И че ты бесишься, отбитый? Сам то дымил как паровоз в школьные годы. Сам ведь не обделён чужим вниманием. Строишь из себя неприступного и твёрдого, а сам как сахар плавишься в улыбках от одного звонка. Да ещё и заботой от этого похожего на девку окружён со всех сторон. Идиот. Рыжий скользит по залившемуся закатным пламенем тротуару, злобно разрывая шелестящую упаковку на леденце и остервенело заталкивая его за щеку. Как же эта клоунада достала. Внутренний голос рассудка кричит: «Да поговорите вы уже как нормальные люди, вашу ж мать!» А безмозглые гордость, нахальство и нежелание делать первые шаги лениво усмехаются: «А не пойти ли тебе нахуй?» Алая полоса, пробившаяся в светлый коридор сквозь налитые облака, стремительно сужается одновременно с тем, как Рыжий медленно закрывает за собой дверь. Разувается, делает шаг, одновременно поправляя на ходу разбросанные как попало кроссовки, выставляя их в ровный ряд на полке, идёт дальше, стягивая ветровку, подбирает бесхозно валяющийся посреди одинокого зала баскетбольный мяч, закатывает в кладовку под лестницей на второй этаж. Скрипит вверх по отполированным ступенькам, гладя ладонью перила, пахнущие лаком и деревом. Сверху доносятся крики, взрывы и шум. Дверь в комнату открыта. Шэ Ли лежит на диване, затаив дыхание и неотрывно пялясь в телевизор, в котором яркими картинками скачет аниме. Время от времени пихает в рот чипсы. Рыжий берется рукой за спинку дивана и, перебросив ноги, соскальзывает на сиденье. — Чего смотришь? Вместо ответа Шэ Ли протягивает руку и тыкает пальцем в персонажа с торчащими в разные стороны блондинистыми волосами, который в этот момент терроризирует какого-то пацана, похожего на брокколи. — Этот чел похож на тебя. Наклонив голову и так и эдак, Рыжий тщетно пытается найти между ним и собой сходство. — Каким хуем? — У него тоже жопа подрывается когда надо и не надо. — Да пошёл ты. Шэ Ли поднимается, хрипя, стряхивая со знакомой оранжевой толстовки крошки. Рыжий уже и не помнит, сколько лет назад он ее ему дарил. Вон, вся застиранная, на животе задирается, даже в шее ему давит. Кажется, это было три года назад, когда Ли во время эксперимента в обморок грохнулся. — А мне нравится вот этот чувак. У него такая классная сила. Гуань разглядывает трясущегося брокколя с веснушками и безучастно бросает: — Да не. Задрот какой-то. И именно в этот момент неуравновешенному взрывному психу с экрана надо было заорать: —  Гребаный задрот!!! Шэ Ли резко прижимает кулак к губам, потрясываясь и сдерживая ехидный смех. Судорожно выдохнув через нос и поджав губы, Рыжий шипит: — Скажешь ща хоть слово, и я тебе уебу. Пальцы скользят по корешкам томиков разнообразной манги, забитой на полках до отказа. Все подряд на любой вкус. И юри, и яой, и гет, и…лоликон (???). Вытягивая первую попавшуюся, сверкающую глянцем обложки, Рыжий с шорохом проходится подушечкой большого пальца по плотным страницам, быстро-быстро листая. Шэ Ли стоит рядом, молча наблюдая за его действиями. Он обожает, когда Рыжий рассматривает его коллекцию. Поэтому он делает это каждый раз, как приходит сюда. Рыжий замирает, наткнувшись на страницу, на которой девушка слёзно признаётся в любви парню под дождём. Ну и банальщина, боже. Шэ Ли наклоняется, заинтересованно заглядывая через плечо. — Гетероманга, что ли? Слушай, у меня и с мужиками есть. Тебе ведь теперь…такое ближе, да? Рыжий вздрагивает, поперхнувшись воздухом. — Что ещё за «теперь», мудак?! Я тебе звездану сейчас! — и в доказательство замахивается твёрдым бумажным ребром. Смеется как сволота, прикрываясь от небесной кары руками. Тяжело дыша от внезапных шуточных спаррингов, Рыжий поднимает с пола злосчастную мангу, которая оказалась там брошенной в жгучем порыве разгоряченной драки. Шэ Ли берет щипок ткани на груди и начинает быстро-быстро оттягивать, имитируя своеобразный веер и пытаясь охладиться. Проговаривает хрипло, глотая воздух: — В этой манге мир, в котором связанных нет вообще, прикинь. Альтернативная вселенная. Правда круто? — Хмм, — Рыжий вяло листает пару страниц, игнорируя все еще скачущее за грудиной сердце. — Как думаешь, наверно это так здорово, жить в мире, где можешь влюбиться в кого пожелаешь, а? Мир, в котором ты свободен от душевных терзаний. Мир, в котором ты можешь просто встретиться с кем-то взглядом в кафе и самостоятельно решить, что именно этот человек и будет с тобой до конца дней. Мир, в котором ты можешь улыбнуться кому угодно на улице, проявляя симпатию. Мир, в котором можешь позволить себе влюбиться с первого взгляда. Мир, в котором Мо Гуань Шань и Хэ Тянь никогда бы не встретились. Шэ Ли прикрывает собой плавленное солнце, отчего его лица совсем не видно. Рыжий смотрит некоторое время в это затемнённое пятно перед собой, а потом, выдохнув, произносит, со стуком возвращая мангу на полку: — Да, наверно ты прав. Всего секунды порой хватает, чтобы осознать что-то, или в чем то разочароваться. Люди относятся скептично, наивно полагая, что секунда это так быстротечно и не важно, забывая, что из этих самых секунд и складываются часы, дни, года, десятилетия. Одной секунды бывает достаточно пуле, чтобы пронзить тело насквозь. Секунды достаточно, чтобы острие ножа нанесло несопоставимую с жизнью рану. В эту секунду где-то, под окровавленными руками хирургов, кто-то делает последний вздох. В то же время, на совершенно другом конце мира секунды хватает, чтобы легкие младенца расправились в приступе первого плача на руках акушера. Кто-то прямо в эту секунду стоит на коленях, клянясь в вечной любви, а кому-то лишь этой секунды хватает, чтобы распознать в подобных словах ложь. Одной секунды хватает Шэ Ли, чтобы быстро разложить по полочкам в мозгу план побега Рыжего из квартиры в пятничную ночь. Одной секунды хватает, чтобы он, как обычно не спрашивая, направился в кухню, чтобы как обычно сделать Рыжему любимый чай, как обычно с чабрецом. Одной секунды хватает, чтобы стянуть зубами со смуглого запястья резинку и, сжав ее между губ, затянуть серебряные кудри со лба назад, собирая их в пучок в кислотных лучах заката, бьющихся сквозь окно, задирая и без того короткую толстовку вверх за поднятыми им руками. Одной секунды ему хватает для того, чтобы завернуть рукава. Одной секунды Рыжему хватает, чтобы заметить, что в пламенном огне из окна серебряные волосы заливаются чистейшим золотом, заставляя желтые глаза растекаться, зеркаля кровавым отливом. Одной секунды Рыжему хватает, чтобы захотеть произнести, что сейчас Шэ Ли больше напоминает дракона, нежели змею. Одной секунды хватает, чтобы эти слова внутри погасить. Одной секунды хватает, чтобы понять — произнести эти слова сейчас было бы слишком странно. Одной секунды хватает, чтобы синий огонь на плите воспылал, подогревая тефлоновое дно чайника. Секунды достаточно баночкам с чаем, чтобы ощутимо загреметь под неуклюжестью Шэ Ли. Одной секунды хватает, чтобы понять, в пластиковой коробке на другом конце города секунды не капают. Одной секунды достаточно, чтобы осознать, что внутри Хэ Тяня секунды не длятся, застыли давным давно, оставив глубоко в прошлом. Секунды коротки и не имеют веса, так нам кажется. А если теперь все эти прошедшие секунды сложить воедино? Не так уж и быстротечны, верно? Шэ Ли выводит Рыжего из транса невпопад брошенной фразой, когда тот прикасается сухими губами к кипятку, блаженно источающему манящий аромат. — Твоя девственность еще при тебе? Рыжему кажется, что он ослышался, одновременно с этим поперхнувшись кипятком. — Ебнулся?! Че ты вдруг ни с того ни с сего? Он щурит змеиные глаза, ухмыляясь. — Да нет, ничего. Эта нахальная рожа не предвещает ничего хорошего, а потому, вмиг хмурнув, Рыжий звучно прикладывает дно кружки к столу, строго интересуясь: — Ты че опять натворил? Говори давай. Шэ Ли быстро подаётся назад на стуле, выставляя ладони вверх. — Ничего я не сделал. — Ты мне пиздеть собрался? Рыжий уже давно привык, что за Шэ Ли порой нужен глаз да глаз, потому что он как инфантильный ребёнок, творящий что вздумается и когда вздумается. — Да че ты сразу агришься? В последнее время я вообще пай-мальчик. Вот именно, слишком долго ты пай-мальчик. Когда дети в соседней комнате внезапно затихают, это явно не к добру. Рыжий перегибается, давя край стола грудной клеткой. — Ты забыл, как тебя чуть не исключили, когда ты с отличницей в классе после уроков кувыркался? Я предупреждал тебя, твою ж душу! Закатив глаза как прокаженная сука, Шэ Ли театрально сарказничает: — Прости, мам, я больше не буду. Игнорируя бесячую фразу, Рыжий чеканно предупреждает: — Если ты опять во что-то вляпаешься, я серьезно, я тебя сверху добью. Шэ Ли уже давно забил хуй на нравоучения, и единственное, что он произносит, отведя голову в сторону и, ухмыляясь чему-то у себя в голове: — Предстоящая ночь за городом определённо будет отменной. Он штыком на пороге уже в 19:45 от чего сам же жутко бесится. Хэ Тянь невозмутимо выглядывает в коридор, бросает сухо: — Я кружку разбил. Рыжий обреченно ловит смачный фейспалм, измученно выдыхая: — Бляяяя… Видимо, Шэ Ли не единственный ребенок в его окружении, за которым нужен глаз да глаз. Медленно раскрывая глаза, Рыжий в полной темноте лезет рукой под подушку, ощущая беззвучную вибрацию. Экран синтетикой голубоватого света проходится лезвием по глазам. Шэ Ли [00:36]: Тащи задницу. Мы подъехали. Неизменная сероватая в ночи спина на другом краю кровати. Дыхание настолько тихое, будто бы отсутствующее, как у мертвеца. Медленно подняться с кровати. Бледные джинсы на бедра. Голубая толстовка поверх чёрной майки. Еще раз бросить взгляд на время. Еще раз бросить взгляд на Тяня. Выудить из чёрной адидасовской ветровки маленький ключ. Щелкнуть магнитной картой дверь. Беззвучно закрыть. Оказалось, это так просто. Отчего же совесть дерёт бешеными кошками за сердцем? Рыжий несётся по пожарной лестнице зигзагом, ощущая сквозь тонкую подошву кед ребристую железную поверхность. Внизу, собирая отполированными боками отражения приглушённых фонарей стоит машина. Даже отсюда Рыжий слышит смех Шэ Ли, перебивающий музыку. Уже забросив одну ногу на перекладину и накренившись вперёд, чтобы совершить прыжок вниз, Рыжий застывает. Флешбеком всплывает то, как Хэ Тяня швыряло в кошмаре. Это было несколько дней назад и больше не повторялось, но может ли быть..? — Ты спустишься или нет, а? — возмущённый тон Шэ Ли пробуждает пощечиной. — А.., — смаргивает, потерявшись, — да, да, иду. Они живут вместе уже продолжительное время, такое случилось лишь однажды. Какова вероятность, что повторится? Да и тем более, Рыжий не единственный, к кому он может обратиться за помощью. Да и наверняка совсем не первый в этом списке. С этими довольно эгоистичными мыслями Рыжий с размахом, будто пытаясь обрубить любые попытки вернуться обратно, пока не поздно, срывается с перил. Шэ Ли, не теряя ни секунды, быстро ловит его в локтевой захват в и без того тесном салоне, прижимая и ехидно смеясь, пока Рыжий здоровается с Цунь Тоу и двумя ребятами спереди. В салоне уже несёт бухлом и куревом, хотя ночь только началась. — А чья машина? — Рыжий отталкивает Шэ Ли в грудь локтем, ощущая что ему перестаёт хватать воздуха. Парень с водительского сиденья перегибается назад, языком сталкивая сигарету в угол рта: — Моего отца. Представить страшно, каких пиздюлей я отхвачу утром, когда он не найдёт машину в гараже, но, — усмехается и с силой давит педаль газа, — Ради такого я рискнуть не против. Рыжего с Шэ Ли отшвыривает назад, к сиденьям, когда машина срывается с места с диким визгом. Отлипнув наконец от Рыжего, Шэ Ли, в своей гадкой манере, зацепившись взглядом за тихого Цунь Тоу, решает его доконать. — А че это ты так взгрелся, малыш Тоу? Что, уже не терпится опять с радиатором пошпехаться? По салону разносится громкий смех. Ладно, Рыжий пытался держаться из поддержки к товарищу, пытался. Цунь Тоу вмиг заливается краской праведного гнева и, сорвавшись, кидается на Ли: — Ты меня задрал! Истерически смеясь, Шэ Ли резко откидывается назад, врезаясь затылком Рыжему в грудь и придавливая к стеклу. — Твою мать, Шэ Ли, прекрати всех нервировать! Парень с переднего пассажирского сиденья посмеивается: — Щас доебете Рыжего, и вместо вас к пункту назначения доедут разодранные трупы. С водительского сиденья доносится: — А может это и к лучшему! Если там появится Шэ Ли, то о девчонках придется забыть. Шэ Ли наконец принимает адекватное положение и, ловко хрустнув язычком на пивной банке, усмехается: — Не ссыте. Те девчонки, с которыми я люблю отрываться, на такие тусы не ходят. Так что можете наслаждаться, спермотоксикозники. Рыжий окидывает его взглядом. На нем опять странные кроссовки, лазерно-зелёного цвета. Если уж Рыжий любит толстовки всех цветов радуги, то вся вселенская палитра цветов запечатлена у Шэ Ли на кроссовках. Шэ Ли обожал тихонь, отличниц и послушных домашних девочек, а потом, стоило развести их на разврат, он тут же терял к ним интерес, так как более они не казались ему невинными. Шэ Ли был токсичной сволочью, обожающей крутить косички из чужих нервов и терпения, манипулируя людьми, от чего не только их школа, но и все соседние влажно мечтали по ночам лишь о том, как сворачивают ему шею. Рыжий же являлся безбашенным отморозком, бьющим морды направо и налево без разбору, одновременно с этим нехило отхватывая по своей. Они до смешного стоили друг друга, от того наверняка и дружили. Другие бы их просто не вынесли. Шэ Ли лезет через Цюнь Тоу, не обращая внимания на его возмущения, открывает окно на полную и тянется туловищем наружу, усаживаясь задницей на дверь. Рыжий опускает окно со своей стороны пониже и вытягивает руку навстречу холодному ночному ветру. Закрывает в упоении глаза. Боже, как же давно он не чувствовал это ощущение фальшивой свободы. Гул музыки, десятков голосов и звонкого девчачьего смеха заложил уши, заглушая биение собственного сердца, одновременно с тем, как грудь сдавило от плотного запаха разнообразного алкоголя. Не успевает Рыжий сделать и шага вглубь, как на его спину тут же валится Шэ Ли, обхватывая за шею и произнося на ухо: — Второй этаж, последняя дверь слева. — Что? — Просто доверься мне. Не то чтобы Рыжий вообще въезжал в то, что Шэ Ли несёт, но это не удивительно. Рыжий в принципе всегда из всего потока слов воспринимал лишь процентов пятнадцать. В голове у Шэ Ли работал собственный механизм с неповторимым никем алгоритмом. Что-то вроде его персональной немецкой шифровальной машины «Энигма», которую никому не удаётся рассекретить. Неоновый блеск скользит по его лицу, играя радугой в желтом прищуре, добавляя ему излишней зловещности. Рыжий хмурится, сбрасывая с плеча его надоедливую руку, и произносит: — Отложи для меня пару банок. Расплывшись в улыбке, Шэ Ли за мгновение растворяется в плотной темноте, словно дикое животное, выпущенное в свою привычную среду обитания. Где-то вдалеке на долю секунды мелькнули серебряные курчавые пряди. В коридоре второго этажа еще тихо. Естественно, тут одни спальные комнаты, а никто внизу ещё не дошёл до нужной кондиции, чтобы подняться и перепихнуться в пьяном угаре. Не стоит забывать, все они в первую очередь сопляки, полные комплексов, поэтому парням нужен алкоголь, для того чтобы не кринжевать, прикидываясь альфачами, а девкам нужен алкоголь для того, чтобы не стесняться раздвигать ноги и играть тигриц в постели. Ручка двери поддаётся легко, плавно открывая комнату, залитую приглушённым нюдовым светом. Басы нижнего этажа густыми толчками отдаются о ноги. Держа в одной руке банку с пивом, на подоконнике, задрав ноги в чёрных колготках, сидит девушка, ребром ладони утирая слезы. Вздрогнув, Рыжий отшагивает ошалело, чувствуя, что застал не то, что должен был. Отстраняется назад, выглядывая в коридор, пытаясь понять — он точно в ту дверь зашел? — Мо Гуань Шань? Рыжий обмирает. Девушка смотрит удивленно, уже не роняя слёзы, одну стройную ногу уперев о паркет, привстав с подоконника. У нее длинные каштановые волосы и большие карие глаза, ярким блеском выделяющиеся на светлом лице. Видя недоумение на его лице, она ещё раз подаётся вперёд, спустив с подоконника уже и вторую ногу. Складки короткой юбки вмиг облепляют ее бёдра. — Ты не помнишь меня? — Как я могу помнить того, кого я не знаю? Шэ Ли, мудак гребаный, какого хуя вообще? Он уже разворачивается, раздраженно цокая, собираясь захлопнуть дверь, как вдруг она громко кричит: — Три недели назад!!! Рыжий застывает, бросая скептический взгляд. — Ты помнишь? Три недели назад ко мне пристали парни в переулке около школы, а ты проходил мимо! Три недели назад? Рыжий напрягает мозговые извилины, стоя как придурок, отведя нижнюю челюсть чуть вперед и скрипя зубами. Ошеломлённо распахивает глаза, вспоминает огромный кровоподтёк на своей спине поперёк позвоночника от того, что по нему уебали трубой. Содранную кожу на рёбрах, малиновый синяк на скуле. На следующее утро они с Хэ Тянем поменялись телами. И Рыжему хочется бросить, типа, там че, девка была в тот день? я просто от скуки на тех ушлепков набросился, но затыкается, думая, она, наверно, оскорбится тому, что на неё всем в тот день, по сути, было плевать, и никто ее там не горел благородством спасать. — Ааа…да, я догнал, — комкает безучастно, деря пальцами карманы толстовки изнутри. — Я очень благодарна тебе за это, — она теребит собственные пальцы, пытаясь поймать взгляд Рыжего, который совсем не видит смысла на неё смотреть, — Если бы ты не помог, и те парни… Если бы мой связанный узнал, я не знаю, что бы он со мной сделал. Заслышав слово, каждый раз отдающееся раскалённой иглой под диафрагмой, Рыжий оборачивается, наконец взглянув ей прямо в глаза. Она продолжает, выдыхая тяжело: — Я никак не могла тебя застать в школе, найти, чтобы отблагодарить. Думала, ты даже слушать не станешь, потому…попросила твоего друга… Связанный, она сказала? Но, она же… — Слыш…тебе сколько лет вообще? От Рыжего не ускользнуло то, как дрогнул ее подбородок. — Пятнадцать, только исполнилось. Хочется пулей вылететь отсюда, пробежаться вниз, выскочить на улицу и, добежав до кустов, с отвращением проблеваться, да так, чтоб слёзы с глаз, до кашля бешеного. У нее не должно быть связи. Она должна смеяться, шляться по магазинам, сплетничать с подружками о всякой чепухе, строить глазки прохожим, говорить ночами напролёт с тем старшеклассником из спортивного клуба, с которым никогда не заведёт серьезных отношений, но так хочет почувствовать себя королевой флирта, вешаться на понравившихся парней, а потом отшивать, как устанет, делая вид что уже совсем взрослая. Все, что должно занимать ее подростковую голову - это сериалы с Нетфликса, дорамы и посиделки с друзьями под звёздами. Да, господи, не Рыжему тут умничать, с его-то положением, но все же. У нее не должно быть связи. Рыжий расслабляет пальцы в карманах толстовки, болезненно морщась. Она делает шаг ближе, заведя руки за спину и пытаясь сделать непринуждённый вид. — Я должна буду переехать к нему на этих выходных. Думаю, — усмехается, — это мой последний день свободы. — Если ты ждёшь от меня совета или поддержки, то зря. Я не персональный психолог. Она застывает на секунду, а затем, со стоящими слезами в глазах, начинает громко смеяться. — Боже! Этим ты мне и понравился сразу. Видя, как Рыжий выгибает бровь, она дополняет: — Ты ведь вовсе не собирался мне тогда помогать, да? Не ради меня ты в драку кинулся? То, как Рыжий нервно откашливает, видимо, является чем-то неебически весёлым, потому что она опять начинает смеяться. — Я и говорю, этим своевольным, эгоистичным нравом ты мне и понравился. Когда она приближается, Рыжий и не думает отстраниться, потому что точно не догадывается, что она сделает нечто подобное. Но она делает, явно пользуясь его замешательством. Ощущение чужих мягких губ с пленкой ароматной помады на своих губах ошеломляет настолько, что мозг на реактивном двигателе совершает крестовый поход на Юпитер, а затем возвращается, оставив там флаг завоевателя с надписью «Поехавшая кукуха Мо Гуань Шаня была здесь». По инерции дёрнувшись назад, Рыжий с размахом проходится по ребру приоткрытой двери своим затылком, сдавленно чертыхаясь. Прикрыв губы пальцами, она издаёт несколько смешков, а затем, прильнув к его груди, толкает дверь рукой, захлопывая за его спиной. Гуань напрягается, хватая ее за плечи. От настолько тесного ощущения женского тела кровь начинает бежать быстрее, разогревая мышцы, и это пугает. — Ты чего делаешь?! Прижавшись в ответ лишь крепче, она обреченно выдыхает: — Пожалуйста! Моя жизнь, мои мечты и желания, абсолютно все оборвётся уже завтра, поэтому, пожалуйста… Она обхватывает дрожащими руками лицо Рыжего, удерживая на трепещущих ресницах слёзы. — Хотя бы один раз, я хочу побыть с тем, кого пожелаю сама. Разве ты не чувствуешь то же самое? Фальшивая свобода, да? Господи, да пошёл весь этот мир нахуй! Рыжий разрывает глубокий поцелуй, судорожно стягивая через спину толстовку дрожащими пальцами, одновременно с тем как она прогибается в спине, избавляясь от облегающей кофты. Чтоб ты знал, я не ем болгарский перец. Ее руки горячие, скользят по груди, заставляя задыхаться от незнакомых доселе ощущений. Кожа ее тела мягкая, как перышко, а пахнет она шоколадными конфетами с коньяком. Мир Рыжего совершает Вокруг Света за 80 Дней, когда он скользит рукой под сиреневый бюстгальтер, заставляя ее выгнуться. Так нечестно. Ты ставишь только свой плейлист. Она скользит языком по бешено пульсирующей жилке на разгоряченной шее Рыжего, обнимая его затылок и зарываясь в волосы. Только не говори мне, что ты со мной всю ночь так просидел? Она поднимает бедра, позволяя стащить с себя плотные чёрные колготки, тяжело дыша и краснея. И Рыжий поражается тому, насколько женское тело красиво и игнорирует дикое жжение на костяшках той кисти, которой вчера касались бледные губы. Отряхивает голову, пытаясь избавиться от мусора, грызущего подкорку, повинуясь ее рукам, щёлкнувшим ширинку с пуговицей на поясе. На то мы и связанные. Отвечает на горячий поцелуй, шумно выдыхая через нос, сжимая нежные бедра пальцами. Подаётся вперед, чувствуя на талии давление смыкающихся ног. Пожалуйста, может ты и не любишь его, может никогда не полюбишь, но… пока ты рядом, уж пригляди за ним, ладно? Она валится лопатками на матрас от толчка, в изумлении распахивая глаза и смотря, как Рыжий, тяжело дыша, отшатывается, с грохотом врезавшись спиной в стену. — …почему? Рыжий дерёт ногтями грудную клетку, умоляя сердце успокоится. А затем, на лету подхватив с пола свою толстовку, бросает не глядя: — Не используй своего связанного, как оправдание тому, что сама же поставила крест на своей жизни. Летит вниз как из дробовика, на ходу расталкивая каждого на пути, игнорируя бешено бьющую по барабанным перепонкам музыку, протискиваясь среди тел и чувствуя, ещё секунда без свежего воздуха он заорёт диким зверем, пойманным в капкан. Прям у выхода его перехватывает чужая рука. — Рыжий! Что случилось? Тебе плохо? Ли смотрит обеспокоено, шаря быстрым напуганным взглядом сверху вниз по Гуаню, пытаясь найти причину того, от чего тот трясётся так, что колбасит как от наркоты. — Отвези меня домой. — Но ты только пришел! Рыжий впивается в его руки, встряхивая и вопя в лицо: — Прямо сейчас отвези меня домой, мать твою! Шэ Ли замыкает, перегружается, вновь настраивает алгоритм шифровальной машины и, вздрогнув, распахивает глаза, смотрит, как будто что-то осознав и, резко делая шаги назад, кричит сквозь густоту шумов: — Иди к машине! Я возьму ключи! Он летит по трассе на скорости волны сверхновой, как Моисей разрезая воздух на две половины. Ясен хуй, никаких адекватных умений вождения у него не было, отчего на поворотах их так хуячило, что, казалось, живыми они не доберутся вообще. — Ты как убедил тебе машину доверить?! Ты же водишь как курица очком! Да ещё и пил! — кричит сквозь рёв мотора. Шэ Ли расплывается в едкой улыбке и выпаливает: — Я сказал, что ты ебнулся с лестницы, сломал руку и тебе надо в больницу! Господи, храни этого психа. Рыжий вылетает из машины так, что чуть не наебывается о ровный тротуар перед стеклянной высоткой. В спину ему втыкается: — Ты уж постарайся там! Рыжий не оборачивается, но, взмахнув рукой напоследок отвечает: — А ты не бухай много, у тебя только недавно много крови брали, придурок! Пролетает мимо ахуевшей охраны, явно не ожидавшей увидеть несовершеннолетнего сопляка с верхних этажей в три часа ночи, взлохмаченного и потрепанного, врывающегося через главный вход. Жмёт, задыхаясь, трясущимися как после лсд пальцами на кнопки лифта, как будто он поедет быстрее от того, что больше нажмёшь. Спотыкается о порог ещё не открывшегося лифта, отталкивается ладонями от пола и бежит к двери, подпрыгивая на ходу и пытаясь выудить из кармана ключ-карту. Сердце рвётся через глотку, не в состоянии больше гнать кровь, а Рыжий влетает, сбрасывая кеды в разные стороны, несясь в зал, умоляя неизвестно кого о том, чтобы застать Хэ Тяня мирно спящим, а не обливающимся холодным потом в кошмарах. Белая грудь мерно вздымается, как всегда, беззвучно. Спит, даже не сменив позу. Как убитый. Рыжий чувствует вялость в ногах и, теряя равновесие, валится на стену, позволяя сердцу, готовому разорваться от переизбытка нагрузки, наконец спокойно задышать. Тянет руки, впиваясь в прохладные плечи, и начинает истерично трясти, вопя: — Вставайвставайвставайвтсавай!!! Хэ Тянь подскакивает в ахуе, не способный связать сон и реальность, а затем, очухавшись, врезает Рыжему в грудь, отталкивая, и яростно орет: — Ты совсем ебанулся?! Ты что творишь вообще?! — Я..! — перебивает своим криком, зажмурившись и впившись вмиг заледеневшими пальцами в шов джинс, — Я приготовлю для тебя рагу! Ты знаешь?! Прямо сейчас! Совсем-совсем без болгарского перца!!! Поэтому поднимай свою жопу и идем на кухню! Скажешь, что не понравилось, и я тебе так врежу, что мозги вверх ногами встанут! Не дожидаясь ответа и избегая взглядом отвиснувшую на три километра ниже уровня моря челюсть Тяня, дышит шумно и несётся на негнущихся ногах в кухню, включая там свет и нарочито грохоча посудой. Поджимает губы, изгрызая щеку клыками изнутри, когда Хэ Тянь, натягивая футболку на голый торс проходит вяло, позволяя желтому свету окутать сонное лицо. — С тобой с ума сойти можно. Рыжий резко оборачивается, чтобы выпалить какое-нибудь едкое словечко из вредности и любви к тому, чтобы последнее слово было за ним, но умирает. Умирает одновременно с тем, как видит выражение лица Хэ Тяня. Тянь стоит, потеряв дыхание, с широко раскрытыми глазами, пару секунд, а затем опускает глаза и, забегав растерянно ими туда-сюда, крепко жмурится, болезненно изламывая брови и поджимая губы до побеления. Отворачивается вбок. — Давай все-таки отложим это на завтра, — произносит сухо, как робот после прошивки, вычистив свой голос от любых ненужных нот, так же, как в самую первую их встречу, как будто они друг другу никто. Рыжий теряется, держа сковородку на весу и не понимая, что послужило подобной смене настроения, а потом, раздраженно выдохнув, грубо швыряет ее обратно в шкаф. Людям кажется, что секунды неважны и быстротечны. «Что можно успеть за одну секунду?» — так мы думаем, верно? Одной секунды достаточно, чтобы на смертном одре раскаяться в грехах. Секунды достаточно, чтобы свой первый грех совершить. Одной секунды Рыжему достаточно, чтобы застыть, увидя в зеркале в ванной свои лицо, губы и шею, измазанные яркой помадой. Одной секунды достаточно, чтобы, болезненно потянув волосы пальцами, зажать второй рукой рот, заглушая всхлипы, и скатиться в неконтролируемом и отчаянном потоке слез по белоснежной стене ванной комнаты. Одной секунды достаточно, чтобы сломать последнее целое и беззащитное, что было в глубине бесконечно сломанного Хэ Тяня.