Смотри на меня

„Когда двое смотрят на Луну с разных концов Земли, они непременно встречаются взглядами.“ — Здарова, ребзя. Чем занимаетесь? Цзянь, как обычно в своей ураганной манере, с грохотом запрыгивает на стул, вывернув его спинкой вперёд, и уже только после этого приветственно машет рукой, широко расставив пальцы, испещрённые грубыми мозолями от струн. Наклоняется ближе, смотря как Тянь нервно стучит кончиком ручки по столу над пустым бланком. — Блииин, вам тоже раздали эти ублюдские бланки будущей профессии? Чжань коротко кивает, заполняя в бланке последнюю строку, ловко перекрутив между костяшек гелиевую ручку. Цзянь раздраженно сдувает со лба длинную золотую прядку. Да, тогда они ещё были длинные. — И вот что я там должен писать? С моим будущим и так все решено. Мне нет надобности поступать в универ! У тебя ведь то же самое, Тянь? Хэ Тянь обреченно выдыхает, откидываясь на стуле и отшвырнув ручку. Чжань окидывает Цзяня взглядом сверху вниз. — Ну так и напишите, «собираюсь нахлебничать на отцовские деньги». — Ууу, не говори «нахлебничать»… Гулы школьных стен давят на подкорку, отвлекая криками, смехом и беготней в коридоре. Только спустя годы Хэ Тянь понял, что в этом есть особая, непередаваемая эстетика самого лучшего времени в жизни. — Ну, учитывая, что ваши родители с рождения подготовили вам будущее, ничего удивительного, что вы никогда даже не задумывались о том, чего хотели на самом деле. Чжань бесшумно поднимается, сложив бланк вдвое и собираясь позвать старосту для сдачи. — Эй! Эй! — Цзянь в два шага обскакивает вокруг него и впивается пальцами в его бланк, — Чем умничать, лучше покажи что сам написал! Хэ Тянь заинтересованно наклоняется вперёд, следя взглядом за тем, как Цзянь раскрывает вырванный из рук лист. Надувает губы и щурится скептически, скользя блестящими глазами по буквам. Замирает на долю секунды с отвиснутой челюстью, а затем, подскочив как припадочный на месте, орет на весь класс: — Музыкальный?! Ты собрался поступать в музыкальный?! От неожиданности у Тяня аж позвоночник защемило. Он вздрагивает, распахивая глаза. — Чего?! — Почему ты ничего не сказал нам? — Цзянь перебрасывается с Тянем ошеломлёнными взглядами, — Мы впервые об этом слышим! Чжань выдирает у Цзяня свой потрёпанный листок, разглаживая. — Зачем мне вам рассказывать? Вы все равно поступаете со мной. Школьный обыденный шум отходит на второй план, теряясь в текстурах, потому что Цзянь с Тянем настолько ахуели, что не сразу приходят в себя, чтобы среагировать. Но Чжань и не ждет от них ответа, потому что продолжает: — Мне не хватает уже того, чем мы занимаемся со скуки. Я хочу, чтобы это стало чем-то большим. Я уже не могу относиться к этому как к хобби, — он окидывает их серьезным взглядом и произносит это таким голосом, словно озвучивает нерушимую истину, которую никто не смеет предать сомнению, — Поэтому вы поступаете вместе со мной. Вы все равно бездельники, так что это даже не обсуждается. Цзянь выпадает из жизни. Стоит, хватая ртом воздух, стреляя глазами туда-сюда, пытаясь что-то из себя выдавить, но лишь щелкает челюстью как щелкунчик. А Хэ Тянь уже не может терпеть, срывается громким смехом, прикрывая глаза. С шумом поднимается с места, огибая парту. Чжань молча позволяет разгорячившемуся Тяню заключить его в объятия, безвольно прижавшись к его плечу, в то время как Цзянь истерично отпихивает вторую руку, тянущуюся к нему, вопя: — Капризный Чжань Сиси и Тянь, лезущий с нежностями — гадость какая! Что здесь происходит?! Тяню все же удается пережать его тонкую шею локтевым захватом и притянуть, улыбаясь от уха до уха, якобы обреченно произнося: — Боже, я так понимаю, у нас с Цзянем нет выбора. Все еще брыкаясь и пытаясь вырваться, Цзянь раздраженно бросает: — Никогда не думал, что скажу подобное, но я, видимо, из нас троих самый адекватный! По итогу Чжань поступил в экономический и уехал. А Тянь с Цзянем не поступили никуда. Тянь смутно помнил ту девушку. Сяо Хой? Вроде, так ее звали. Была ведь вроде какая-то глупая история очень давно. Она хотела передать Чжаню любовное письмо, но Цзянь впал в такое необузданное бешенство, что еле откачали. Точнее, Тянь целый день выслушивал его нытье, пытаясь успокоить и убедить, что в этом ничего такого нет, что все будет хорошо, в то время как Чжань весьма тактично и вежливо отшивал эту девчонку. А потом… Кто вообще мог тогда подумать, как все случится дальше? В одно утро на другом конце провода Тянь услышал женский голос. Чужой голос, говорящий в хорошо знакомой чеканной и твердой манере. Голос, произносящий ужасные, уничтожающие изнутри, словно опухоль, предложения. И в ответ, словно ставший неродным, голос произносит, содрогая связки, вырезанные силой слова: — Чжань…что мы скажем Цзяню..? Хэ Тянь до сих пор с дрожью в сердце, кистях, ногах и во всем своем существе вспоминает опустевший взгляд Цзяня и его истеричный смех, когда он, вцепившись в волосы пальцами, хохотал как умалишенный, откинув голову назад. И в горле мерзкий ком из тысячи игл завязывался, пронзая насквозь все, что, казалось бы, до этого момента было нерушимым, неприкасаемым. Тянь планировал свое будущее. Начал планировать всерьёз, прощупывал каждую перспективу и строил возможности, рисуя в голове картины их троих, репетирующих в какой-нибудь огромной студии. Только ради того, чтобы смотреть как Цзянь, высунув язык, напряжённо устраивает корриду с непослушными струнами, пытаясь их настроить, смотреть как Чжань, о чем-то глубоко задумавшись, сидит у барабанной установки, пялясь в потолок, время от времени раскручивая между длинных пальцев палочку. Только ради этого Тянь отдал бы все. Если бы они были взрослей. Если бы они были не столь наивными. Если бы они вложили душу в обещания, данные друг другу в бурную погоду, возможно, они не забыли бы их в тиши. Если бы этого мира не существовало. Если бы этот мир был другим. Если бы они существовали в несуществующем мире. Если бы они были другими в другом мире. Если бы были не настолько глупыми. Если бы были рассудительней. Если бы Тяню далась возможность перевернуть вверх ногами давно осыпавшиеся песочные часы. И миллион миллиона тех если бы, которые так и будут кружиться в голове, обдирая каждую нервную клетку, но так и оставшиеся всего лишь обычными если бы. Хэ Тянь пьет кофе, чтобы не думать об этом. Устраивает ночные рейды на машине, чтобы не думать об этом. Кутается в три слоя одеяла, чтобы не думать об этом. Залипает часами в город за окном, абсолютно этот город не видя, чтобы не думать об этом. Чтобы не думать об этом и не захлебываться каждую секунду бесконечными если бы, которые в итоге всего лишь если бы и остались. В мире человеческих эмоций и чувств, затаившись, существует весьма любопытный синдром. Синдром лягушки в кипятке. Если посадить лягушку в кипяток, она незамедлительно выпрыгнет из него. Казалось бы, это очевидно. Ведь иначе ей не спастись. Но вот если посадить лягушку в кастрюлю с холодной водой, а потом медленно нагревать, лягушка будет без остановки подстраивать температуру своего тела под постоянно повышающийся градус воды. Но как только вода достигнет той температуры, под которую лягушка подстроиться не сможет, ее силы настолько иссякнут от адаптации, что их не хватит для того, чтобы выпрыгнуть из кипятка. В итоге лягушка погибнет. Этой лягушкой в кипятке Хэ Тянь ощущает себя с самого рождения. Лягушкой, глупо пытающейся адаптироваться к миру, с каждым разом стягивающему удавку на шее крепче. Сколько раз ему снились кошмары о прошлом? Каждую ночь. Без остановки. Не отпуская даже при свете дня, кандалами на щиколотках звеня и оттягивая каждый шаг, тянулись ржавыми цепями, причиняя боль. И казалось бы, этот двойной пожизненный срок никак не обжалуешь. Когда Хэ Тянь в последний раз улыбался? Вот только, в последние пару недель случилось нечто странное. Душащие изнутри мысли и липкие кошмары, лезущие каждую ночь с отравляющим поцелуем, внезапно исчезли. Исчезли с того самого дня, как мальчишка по имени Мо Гуань Шань грубо гладил его по голове на протяжении всей ночи, не особо задумываясь о том, что волосы пальцами неприятно цепляет, но при этом учтиво уложив к себе на колени. — Эй, с тобой все в порядке? Тянь вздрагивает, всполошив кофе в чашке, и поднимает затуманенные глаза на сидящего напротив Хуа Би. Он наклоняется чуть ближе, скрестив руки на груди, и пытаясь заглянуть в глаза. — Сам пришел, сам же о каком-то совете попросил. И сам же молчишь? Сидящий рядом с ним Чэн злобно шипит сквозь зубы: — Именно поэтому я сказал не впускать его. Би резво втыкает ему локоть в бок. Хэ Тянь долго рассматривает кольца на их безымянных пальцах. Они сидят рядом друг с другом так, словно они всего лишь два незнакомца, которые встретились в транспорте и вынуждены сесть на соседние кресла. Так они выглядят, нарочито держа между собой расстояние на узком двухместном диване, смотря в разные стороны, будто и не значат ничего друг для друга вовсе. И в тоже время хочется подколоть от того, что одновременно с этим странным спектаклем, они как бы случайно дотрагиваются друг до друга коленками. Игра для них самих или для Хэ Тяня, они кажется и сами не знают. Их удвоенное эго и гордость не позволяют в этом разобраться. Хэ Тянь разжимает безмолвно губы, замерев, не в состоянии построить внятное предложение в связи с тем, что сам не разобрался в своих мыслях. Смыкает их снова. Сказать, что он чувствует себя хуево — ничего не сказать. Он не спал. Он не смог заснуть. В груди дико давило, а голова отчего-то была тяжелой. Гуань Шань отсиделся в ванной добрых полтора часа, непонятно чем занимаясь. Но когда вышел, то просто лёг рядом и больше не шелохнулся. Его лица Тянь не видел, потому что по своей обыденности лежал к нему спиной. Да, возможно это глупо, он и сам это понимал, но заставить себя лечь нормально хотя бы раз не мог. Слишком интимно это было, повернуться к нему лицом. Может быть даже неуважительно. Откуда такие детские мысли? Странно. Эта странная полоса дозволенности, которую они молча придумали друг для друга и молча согласились с условиями, ни разу их не обговаривая. Телепатически давая сигнал «дальше — нельзя». И эта идиотская полоса проявляясь во всем. Даже в том, чей же трек будет следующим звучать из стереоустановки. Карточный домик, в котором надо сидеть, не шевелясь, дыша раз через раз по очереди. Не дай бог разрушится. Как в той тупой сказке про поросят, чьи хиленькие домишки в два счета сдувал волк. И никто из них двоих даже не хочет попытаться стать тем третьим мозговитым поросенком, догадавшимся построить дом из камня. Оба знают — если попытаться, все получится, но оба ждут, когда первый шаг сделает другой. Так и сидят в карточном домике, дыша раз через раз по очереди, не пытаясь поумнеть вслед за третьим поросёнком с каменным и прочным домом. — Вы обговаривали верность друг к другу? Очевидно, что странный вопрос застал обоих врасплох, потому что за все время они впервые перебросились взглядами. — Чего? — Чэн скептически выгнул бровь, прекрасно поняв, что Тянь имел ввиду. — Хмм, — Би поднимает глаза к потолку, откинувшись на спинку дивана, — Верность, говоришь? Не то чтобы мы клялись быть друг для друга единственными, все-таки это странно. Странно. Да, наверно он прав. О какой верности в их мире может идти речь? — То есть, моя половая активность всегда была довольно низкой, и я особо по женщинам не таскался, — он переводит глаза на Чэна, отпивающего кофе из чашки, — но Чэн, как ни странно, до баб был весьма охотчивым, особенно пышногрудые шатенки за долю секунды выбивали его из колеи. Чэн закатывает глаза, громко выдохнув. Хуа Би продолжает, серьезно задумавшись: — Ясное дело, переключиться на мужиков по велению судьбы он не сможет, учитывая, что к мужикам его вообще не тянуло, так что думаю, нет ничего зазорного в том, что он положит глаз на женщину, — Би поворачивается к Чэну, улыбаясь, — особенно если глаз лишний. Да, Чэн? Чэн судорожно откашливает в кулак, вновь прикладывая к губам фарфоровый обод чашки. Тянь чувствует, как по его спине прошлись мурашки, и сочувственно бросает взгляд на Чэна. Жесть. — Да и вообще, физиологию и потребности нельзя просто вычеркнуть. Однополая связь это очень сложно. Наверно, в нашем случае о верности как таковой даже заикаться было бы глупо. То, что Чэн найдет себе любовницу, будет вполне естественно. Ох, — он вздрагивает, словно что-то вспомнив, а затем продолжает воодушевленно, — Я кстати слышал, что если труп хлоркой засыпать, то его собаки не найдут. Всегда хотел проверить. Думаю, Чэн с любовницей помогут мне в этом эксперименте. Да, Чэн? Чэн лишь молча отпивает кофе с невозмутимым выражением на лице. Но сглатывает его как-то слишком громко. И Тяню второй раз в жизни стало до смерти жаль брата. Земля ему пухом. Би снова размыкает губы с беспристрастным лицом, собираясь окончательно добить их психику, но Тянь выставляет руку вперед. — Я…я тебя понял, Би. Спасибо. — А с чего ты вообще так внезапно пришел и такое спросил? Полтора года тут не появлялся. По лицу Чэна, после продолжительного похуизма на происходящее, вдруг расплывается издевательская улыбка. — Что, мальчишка от тебя налево побегал? Я не удивлен. Словно в пах ботинком заехали. Аж наизнанку вывернуло. Тянь чувствовал себя до смерти жалким и трусливым. Он впервые встал в 7 утра субботнего утра, лишь бы только не пересечься с ним взглядом. Страшно было взглянуть на чужое лицо. Словно те следы помады, будто гангрена, все глубже пуская корни и сжирая гнилью здоровую плоть, все еще могли быть на нем, как порочное клеймо. Словно было страшно увидеть их при свете дня гораздо четче и яснее чем той ночью. Словно при свете дня этот вид наверняка поставил бы подтверждающую точку. — А слово «налево» в данной ситуации вообще уместно? — Би хрустит затёкшими костяшками пальцев, поднимая глаза на Тяня, — Как ты вообще относишься к этому пацану? Как относишься…? Этот поганец дерзкий, шумный временами, наглый, бескомпромиссный, добрый, редко честный, агрессивный, заботливый в неожиданные моменты, хозяйственный. Иногда его действия в принципе не поддаются адекватной оценке. Например, когда он закидывает плитку шоколада в морозильник на час, а потом с хрустом на всю квартиру грызёт этот шоколадный камень, смотря ролики на ютубе. Ворчит временами и часто срется со своим этим обожаемым другом по телефону. А звучит это так, словно старший брат отчитывает младшего, доставляющего проблемы. Сидит на кресле поперек, свесив ноги с подлокотника, залипая в телефоне, а затем, отлежав все что можно и нельзя и запарившись, начинает морщиться, стягивая с себя носки. Сначала пальцами одной ноги зажимает резинку носка, подгибает одну ногу в колене, а другую вытягивает прямо, стаскивая носок и громко сопя, не отрываясь от экрана, а затем освободившимися пальцами ноги цепляет второй носок и тянет, напрягаясь. Ерзает на кресле, устраиваясь поудобнее и снова затихает, до того момента пока вновь не отлежит себе что-нибудь. Бывает идет по комнате, задумавшись, замирает неожиданно, оглядывается назад, задирая ногу и разглядывая ступню. Видит серые пыльные пятна на своем носке, шипит раздраженно: — Да какого хрена, я же вчера пол протирал! Губы у него всегда липкие, смятые, засахаренные, потому что он по несколько раз на день заходит на кухню, втихаря мёд по пути уплетая. От того и банка на полке всегда открытая, с торчащей ложкой из неё. Забываясь и расслабившись, начинает ногой в бит играющему треку дергать. А в квартире слово «тишина» вообще перестало существовать. Тихо тут никогда не бывает. Волосы у него на голове короткие, торчат в разные стороны как рыжие перышки, отчего Хэ Тянь предположил, что, возможно, они у него кудрявые, если немного оставить длину. Несколько раз даже пытался представить их более длинными, чтобы посмотреть, как же это будет выглядеть. Плохо получилось. У Тяня туго с воображением. Поначалу бросал лишь короткие незаметные взгляды, но потом, убедившись, что Тянь не замечает, начал рассматривать и пялиться беззастенчиво, покусывая свою щеку изнутри задумчиво, а Тяню, который все это время делает вид, что не обращает внимания, всегда интересно, что же в этот момент происходит у него в голове. Агрессивный и резкий, чуть руку Хэ Тяню не сломал, когда увидел, что тот собирается свои спортивные штаны выбросить. Вцепился в запястье намертво, шипя сквозь зубы: — Ты какого хера делаешь? — У них резинка лопнула. Такое лицо состроил, как будто Хэ Тянь ему страну предать предложил. Чуть с кистью вместе не выдернул эти чертовы спортивки, наехав: — Еще раз увижу, что шмотки выбрасываешь, я тебя этими шмотками задушу! Тут же резинку поменять за три секунды можно, придурок безрукий. Накинул их на плечо, нахмурившись и ворча, и собрался уже в зал уйти. — Ты и такое умеешь? Обернулся, бросив нахально: — Я все умею. А на следующее утро спортивки, аккуратно сложенные и с идеально вшитой новой резинкой, покоились на своем законном месте в шкафу. От него постоянно пахнет по-девчачьи, как бы странно это не звучало. Мармеладом, газировкой, сахарной пудрой, ванилью и шоколадками, шлейфом по всей квартире, что голова невольно следом за ним тянется, когда мимо проходит. Но если Тянь ему об этом скажет, точно получит по лицу. Он низкий и худой, несмотря на то, что сладкое сжирает как саранча. Когда стоит в кухне и точит ножи друг об друга, поджав губы так напряженно, словно занимается делом государственной важности (наверняка между этими ножами голову Тяня представляет), у него островками на веснушчатой шее позвонки выпирают, отбрасывая круглые тени. А потом, стоит ему выпрямиться, тут же пропадают, под кожу глубже ныряя. Как у ящерки. Когда он голос повышает, то хриплая ломота ощущается четче. Ему бы подростковые сериалы озвучивать. Хотя он сам настолько неоднозначный и колоритный персонаж, что легко бы стал главным героем какой-нибудь очередной странноватой истории с «Нетфликса». Поначалу Хэ Тянь игнорировал его, не особо вообще интересуясь его как таковым существованием. Главное чтобы тихим был и не мешал. Но с каждым днем любопытство брало свое, и переводить на него взгляд Тянь стал все чаще и чаще. Это странно, за подростком наблюдать. Словно за какой-то экзотичной зверушкой сквозь стекло террариума. В силу ли того, что Тянь в принципе с людьми не общается, и чужое присутствие заметно заряжает воздух, или же потому, что необычно жить рядом с кем-то, кто младше тебя и имеет абсолютно противоположное мировоззрение. Но несмотря на это, можно было сказать точно, мальчишка был гораздо умнее и собраннее своего возраста, хотя эмоции и бурлили, подогреваемые гормонами временами. А то, сколько всего он по хозяйству умеет, вообще поражало. Словно нанял великовозрастную домработницу. Это было очень забавно, с его диковатым образом не вязалось совершенно. У него милый профиль. С вздернутым носом, покрытым блеклыми веснушками и спутанными между собой тонкими бронзовыми ресницами. Детская пухлость на его щеках еще не до конца исчезла. Однажды он, надев наушники и полностью погрузившись в ютуб, агрессивно, будто она задолжала ему крупную сумму, ел булочку с маком, сидя в кресле напротив. А у Хэ Тяня чуть не вырвалось: «Каннибализмом занимаешься?» Но, быстро взяв себя в руки и воткнувшись лицом в ноутбук, он чуть не умер от кринжа с самого себя. Уровень комплиментов от Тяня равен ментальной импотенции. Может несколько лет назад, вспоминая свое разгульное школьное прошлое и прорву девиц, он бы о себе такого не сказал. Но он уже давно не тот что раньше. — Эй, вся хавка закончилась, говори быстрее что готовить, я хочу избавиться от этого побыстрей. В тот день Чэн, в очередной раз включив свое затихшее на время мудачество, скинул на почту отчеты по бюджету разом за три месяца, заставив Тяня разбираться с этим за сутки. Игнорируя гудящую голову и режущую боль в глазах от синтетического света экрана, Тянь бросает в сторону, ни на секунду не останавливая пальцы, бегающие по клавиатуре: — Я ничего не буду. Спустя полчаса на журнальный столик опустился поднос с нарезанными зелеными яблоками. — Просто не сдохни, — звучит злобно из-за спины. Он почистил и нарезал ему яблоки. Он купил кислые зеленые яблоки, которые не ест сам. Он, блядь, понял, что Хэ Тянь не любит сладкое. Он заволновался, мать его, от того, что Хэ Тянь целый день не ел. Был ли этот момент переломным, либо какой-то другой, Тянь уже вряд ли вспомнит. Факт в том, что у него загорелась в одном месте неугомонная латентная тяга к тому, чтобы Рыжий обращал на него внимание почаще. Сам себе он в этом не признавался до последнего, что не мешало ему якобы случайно чихнуть и расплескать на себя кофе из кружки, лишь бы появился повод оголиться и поддразнить. Ибо слишком долго он говорил со своим раздражающим другом по телефону. А он так растерялся, что подвис на несколько секунд, смотря неотрывно на то как Тянь тело от капель футболкой вытирает, а потом так на месте в панике подскочил, что Тяню показалось, точно с потолком лицом подружится. И это было мило. И напившись до полусмерти Хэ Тянь его у стенки зажал тоже из вредности. Он строил такое забавное и растерянное лицо. И это было мило. Когда в последний раз Хэ Тянь получал столько чужого внимания и заботы, как в то раннее утро? А пацан носился вокруг него, ворча и проклиная, одновременно с этим пытаясь избавить от мучений алкогольного токсикоза. Когда он гладил своей сухой, в мелких шрамиках от уличных драк и потертостей в результате частых игр с грубым баскетбольным мячом, ладонью по животу, Хэ Тянь ловил перебои в дыхательном цикле. Естественно, режущая боль в желудке никуда не делась, но она исчезла из поля зрения, куда-то за горизонт сбежала, неспособная бороться с сердцем, замиравшим через раз от ощущения на коже теплой руки. И это было мило. До того момента пока он не произнёс ту гадкую фразу, вновь напомнив о своём близком друге. «Он сказал мне что умрет рядом со мной». Заметил ли он, как у Хэ Тяня на долю секунды поджались губы? Еще никогда Хэ Тянь не чувствовал себя таким раздосадованным ребенком, как в тот момент, когда на ровном месте и без причины доебался до мальчишки в прихожей из-за того, что он собрался уйти к этому мерзкому типу. Наверно, именно в тот момент до него дошло осознание, что Тянь не единственный, кому Гуань Шань уделяет внимание. От неясной обиды он даже двинул ногой по краю журнального столика, отчего его кружка, совершив пируэт, звонко разбилась на части, поприветствовав паркет. Блядь, еще и рассказал ему на эмоциях о том, что и информацию за него изучал. Будто бы мысль о том, что он в самом деле может уйти, как он успел однажды выразиться, пугала на подсознательном уровне до панических атак. На эмоциях. До того, как они начали жить вместе, Тяню казалось, что такое словосочетание к нему больше не применимо. Однако, в первую же их встречу этому чертёнку потребовалась доля секунды чтобы в Хэ Тяне заклокотала рвущейся из жерла души неугомонная ярость. Это была первая эмоция, которую Тяню удалось вернуть. С каждым днем, с каждой чертовой секундой совместной жизни Тянь осознавал глубоко внутри, к жизни как раньше он вернуться не сможет уже никогда. С самого первого дня этот странный парень вывернул все сформировавшиеся устои у Тяня внутри наизнанку, не спросив разрешения, с ноги проломив себе проход в самую сгнившую и заплесневелую часть сердца. Удивление, облегчение, злость, умиротворение, раздражение, обида, минутная слабость, желание коснуться. Казалось бы, прошло совсем немного времени, а сознание Тяня уже не в состоянии было поспевать за всеми эмоциями и чувствами, что обуревали внутри. Когда в последний раз Тянь видел кошмар? О чем этот кошмар был? Когда в последний раз он пялился в окно, вороша призраков прошлого? Что эти призраки ему ответили? Насколько сильно можно ненавидеть и тянуться к человеку одновременно? — Отношусь…как к младшему брату, думаю. Сглатывает, молясь чтобы не было слышно, над самим собой внутри насмехаясь, прекрасно осознавая, что к младшему брату так не относятся. А Би не верит ни черта, видно по тому, как он поднимает брови, но сказать ничего не успевает. — А я говорил, Тянь. От тебя даже мёртвый сбежит. Есть о чем задуматься. Би громко выдыхает, прикрывая глаза обреченно: — Чэн, ты можешь хотя бы иногда быть не таким… мерзким? Чэн лишь глаза закатывает, утягивая со стола пачку сигарет и, на ходу поджигая, идёт на балкон. Да, да, ебитесь со своими проблемами сами, так сказать. Просверлив сурово его спину глазами, Хуа Би все же возвращается взглядом к Тяню, пребывающему в немом замешательстве. Думает некоторое время, руки на груди скрестив, покусывая нижнюю губу и уставившись в опущенную к чашке чёрную макушку. — Тянь, я просто хочу чтобы ты понял. Верность хранят только для возлюбленного человека. Видя вопросительный взгляд в ответ, Би кивает своим мыслям обреченно: — Не понимаешь, — наклоняется чуть вперёд, говоря яснее, — Тянь, ты таким человеком для этого мальчика вряд ли являешься. Сердце на долю секунды пропускает удар. Пальцы, обнимающие бока чашки вздрагивают судорожно, леденея на мгновение. — Ты хотя бы раз спрашивал у него, есть ли кто-то, кого он любит? — ждет секунду, а затем, не позволяя ответить, произносит, — Конечно не спрашивал. Ты либо слишком труслив, либо туповат, чтобы делать первые шаги, мда. Это у вас семейное, скажу честно. Так или иначе, напряги отсутствующие извилины. Ему шестнадцать, он молод и парень, в первую очередь. Было бы странно, если бы у подростка с бушующими гормонами не было бы любимого человека, ты так не думаешь? Конечно не думаешь. Когда Тянь едет в лифте, вперившись мертвым взглядом в щель между двумя серебряными дверцами, он думает лишь о том, что, даже если бы мальчишка не умел готовить и соблюдать чистоту, даже если бы от него не было абсолютно никакой пользы, Тяню бы все равно хотелось, чтобы он с ним остался. Когда он сидит напротив в кресле, свесив ноги с подлокотника и уставившись в экран телефона, абсолютно все, вплоть до кислорода, меняется. Это странно. Его присутствие, его запах, тень, падающая от его тела, которую время от времени так и ловит боковое зрение, шорох шагов и вибрация дыхания, все это напоминало поджигание благовоний. Расслабляло, отвлекало от внутренней боли и проблем, заставляло вновь и вновь искать взглядом, не переживая ни о чем. Об этом Тянь думает, зависнув с магнитной картой перед дверью, тяжело выдыхая. Вряд ли вообще хоть что-либо изменится. Они так и будут сидеть в карточном домике друг напротив друга, дыша раз через раз по очереди. Встретившись лицом к лицу с кромешной темнотой пустого дома, Тянь замирает на секунду в коридоре. Щурится от яркого света экрана, смотря на время. Пошёл девятый час вечера. Хэ Тянь же предупреждал его, чтобы был дома уже в восемь. Он щёлкает ползунком кофеварки, стягивая с себя пальто в тусклой кухне. Тишину пустой квартиры разряжает слабый бурлящий гул. Куда он делся? Он не предупреждал, что уйдёт. Тянь замирает с вытянутой рукой у полки, вспоминая о том, что разбил свою кружку и о том, что даже не обменялся с ним номерами. Конечно, он не мог предупредить. Пальто шуршит, спадая бесхозно на пол. Тянь упирается в столешницу, навалив на руку весь вес, жмурясь и потирая второй рукой висок. А кофеварка продолжает бурлить, доводя до нездорового тремора каждый синапс в мозгу. Возможно, он сейчас у той девушки? Надо надеяться, что хотя бы на этот раз она догадается стереть с себя помаду, прежде чем лезть целоваться. Потому что выглядело это отвратительно. Кофеварка щёлкает, оповещая о том, что кофе готов. Хэ Тянь тянется к кнопке на вытяжке, доставая сигаретную пачку. Темно. Слишком темно. Тихо. До невозможного тихо. Губы плотно обнимают сигарету. Тянь устало ведет пальцами по правому глазу, протирая. На пальцах остается целых шесть, чернеющих на бледной коже, ресниц. Смотря на них, Хэ Тянь крепче сжимает зубами незажженную сигарету, а затем встряхивает пальцами, смахивая их. Кажется, пора прекращать так много нервничать. Да, действительно. Не пора ли прекратить нервничать? Когда Хэ Тянь в последний раз улыбался? Эта мысль глохнет в голове одновременно с выроненной сигаретой, когда Хэ Тянь судорожно и в припадке неизвестной панической истерии натягивает обувь в коридоре, спотыкаясь о собственные ноги и вмиг потяжелевший воздух. В голове путешествием вокруг мозга за 80 дней, словно красным сигнализационным кодом на уровне ультразвука, несётся одна фраза: Он ушел. И тут же следом, перегоняя друг друга: УшелУшелУшелУшелУшел УшелУшелУшелУшелУшел УшелУшелУшелУшелУшел УшелУшелУшелУшелУшел. Одновременно с тем, как он пытается дергано пропихнуть ступню в туфлю, его дрожащая рука заледеневшими пальцами старается выловить телефон из кармана, но вместо этого подушечки лишь скользят по гладким бокам, и телефон с треском приземляется о пол, смачно подскакивая на нем как попрыгунчик. Где стоит начать искать его в первую очередь? Куда он мог пойти? У кого он мог остаться? Есть место, о котором Тянь не знает? Голова пухнет истеричным кличем в рупор, давя глазные яблоки изнутри. Забыв о телефоне и хорошенько навернувшись на пороге, Хэ Тянь хватается за дверь, роняя бешеные испуганные вздохи, словно подстреленный кролик. НетНетНетНетНетНетНетНет. Нет. Громкий болезненный стон, отдающийся эхом по коридору, и ощущение от удара по резко отворившейся двери чего-то тяжелого, быстро отрезвляют. И прежде чем Тянь успевает очухаться, Рыжий мычит, морщась и зажимая хлещущий кровью нос, сидя на полу под дверью. — А.., — Хэ Тянь судорожно выдыхает, пытаясь привести предающийся истерике мозг в чувства. — Ты совсем ебанулся?! — Рыжий смотрит гневно снизу вверх, вопя гнусавым голосом. Кровавые дорожки огибают его пальцы, прижатые к носу, и рваным водопадом приземляются на пол, размазываясь по ярко-желтой толстовке бурыми пятнами. Рядом обиженно валяется желтый рюкзак. — Куда ты несся, мать твою?! Разучился открывать двери по-человечески?! Хэ Тянь вмиг падает на корточки, протягивая к нему подернутую дрожью руку. — Пожалуйста, прости, я не хотел… Он резко отводит торс назад, упираясь рукой за спиной. — Не трогай меня! Словно святой водой ошпаренный, Хэ Тянь в немом крике отдергивает руку, судорожно бегая паническим взглядом по его ощетинившемуся в припадке злобы лицу. Нет, нет, нет. Блядь. Нет. Он возненавидел Тяня ещё больше. — Испачкаешь одежду, и я убью тебя. — …что? — Оглох, что-ли?! Я говорю измажешь шмотки в крови, и я тебя придушу! Не трогай меня! Вздох облегчения срывается с губ одновременно с тем, как перед глазами все темнеет, и Тянь роняет голову в ладони. — …почему тебя не было дома? — Я к маме ходил, идиот! Если сейчас скажешь, что из-за меня так всполошился, то точно докажешь, что идиот. Хэ Тянь молчит. Смысла говорить что-либо нет. Тут и без слов все понятно. И Хэ Тянь без слов и весьма успешно доказал, что он идиот. Кровь все никак не останавливается. Даже наоборот. Излишне резкие движения только ускорили поток алых дорожек. Рыжий замирает в тишине. Не шевелясь, наклонив голову вниз. И Хэ Тянь чувствует себя конченым мудаком, потому что в глубине души умоляет непонятно кого о том, чтобы ни одному соседу не приспичило сейчас выйти из квартиры. Пацану больно, он истекает кровью. А Хэ Тянь тайно мечтает, чтобы они ещё на долю секунды дольше посидели друг напротив друга только вдвоем. — Запрокинь голову, — морщит виновато брови и губы поджимает, смотря на то, как Рыжий влажно шморгает носом. Наградив презрительным взглядом, он шипит: — Ты тупой или прикидываешься? Нельзя запрокидывать голову, когда из носа течет. Даже таких вещей не знаешь? Ты как естественный отбор вообще прошёл? Ощущение, словно по голове обухом прилетело. Еще никогда Хэ Тянь не чувствовал себя таким никчемным. Горько вздохнув, Тянь тихо произносит: — Ты прав. Я действительно бесполезный. Еще раз шморгнув носом, Рыжий тянется за своей сумкой и, пихнув ее Тяню в грудь, бросает: — Именно. У тебя руки ни с того места растут. Поэтому, на. Открой. Растерянно скользнув глазами то по мальчишке, то по его сумке в своих руках, Тянь медленно тянет замочек на молнии. Ныряет в сумку рукой и задыхается кислородом, достав из неё кружку. Зажимает ее гладкие бледные бока, застряв на ней взглядом. — Разобьешь еще и эту, сам покупать пойдешь. Рыжий непонимающе скользит взглядом по Тяню, уткнувшемуся в свои сложенные на коленях руки. — Че с тобой? Кровь у него под носом начинает подсыхать, запекаясь бурым пятном. Хэ Тянь дышит тяжело, сжимая пальцами кружку и пытаясь утихомирить неуемный ворох разнообразных мыслей, которые напрочь отказываются раскладываться по полочкам. — У тебя лицо посерело. Ты норм вообще? Тебе херово? Он наклоняет голову, пытаясь заглянуть Тяню в глаза. — В восемь ты должен был быть дома. Я же предупреждал тебя. — Ой, блядь. Не начинай, а. Ну опоздал чуток. Какая разница, если я вернулся. — Да, — Тянь поднимает взгляд, встречаясь с парой блестящих, как карамельные леденцы, глаз. Смотрит в молчании, словно пытаясь найти в этих глазах миллион ответов на свой миллиард непонятных самому вопросов, а потом произносит тихо, — Ты вернулся. Но вопрос «Почему?» так и застрял якорем в горле. — Переоденься, а я уберу кровь с пола. Он медленно поднимается на ноги, немного растеряв равновесие после тяжелого удара дверью по лицу. Подбирает свою сумку. — Слушай. Ты как-то звал меня с тобой ночью прогуляться. Завтра мне не надо рано вставать, так что я могу. Тянь смаргивает пару раз, уставившись в кровавые пятна на полу. Пытаясь по слогам обмозговать и осознать в полной мере смысл сказанных им предложений. Видимо, проходит слишком много времени, так как Рыжий, заебавшись ждать ответа как с моря погоды, просто проходит дальше в темную квартиру, забросив на оголенное плечо пострадавшую толстовку. — Ну раз не хочешь. — Хочу! Выходит так неожиданно и громко, что у Тяня аж в ушах дробью отдает. А Рыжий вздрагивает, отшатываясь и окинув его взглядом, словно смотрит на умственно-отсталого. Тянь откашливается в кулак, собираясь, а затем произносит уже спокойней: — Я хочу. Тянь стоит на пороге, поправляя пиджак. А затем поднимает глаза и, окинув взглядом Рыжего с головы до ног, бросает: — Ночью прохладно. Поправив застрявший в поясе джинс подол белой футболки, он отвечает: — Я в курсе. А затем, пройдя мимо, подходит к вешалке у обувного шкафчика. И, прежде чем Тянь поспевает осмыслением за его действиями, уже натягивает на плечи черную адидасовскую ветровку. — Ты ж не против? Она тебе все равно мала. Тянь глотает судорожно невнятные слова, не зная как реагировать и стоит ли реагировать вообще. И, прежде чем успевает осознать, насколько же эта ветровка, хранившая в себе сотню воспоминаний, голосов, эмоций и ароматов прошлого, идеально облегает его плечи, прежде чем успевает подумать о том, что она до смешного ему к лицу, Рыжий без малейших колебаний, словно заученное действие, достает из кармана аварийный ключ и кладет его на обувную полку. А… Вот оно что. Вот как он вышел вчера ночью. Все настроение вмиг испаряется, возвращая к воспоминаниям о том, что заставило его шляться весь день вне дома от нежелания возвращаться и встречаться с Рыжим взглядом. Опять гребаный образ этой загадочной девчонки с ярко-розовой помадой на мягких губах берет уставший мозг Тяня на удушающий. Как же все это заебало. Дыхание сперло, как после пробега стометровки. Хэ Тянь кодирует за собой дверь. Украдкой смотря на то, как Рыжий касается пальцем покрасневшего кончика опухшего носа, Тянь покрепче обхватывает руль и как бы невзначай интересуется: — Болит ещё? — Если тыкать, то болит. — Тогда не тыкай. Он бросает на него взгляд исподлобья, но Тянь делает вид, что не замечает. — Как не тыкать, если знаю, что болит. И это совсем не вопрос. Это безукоризненное утверждение. По его лицу и грязно-золотым прядкам скользит радужно-неоновый свет ярких ночных вывесок. Он растекается по креслу, без малейшего интереса уставившись в окно. В спертом пространстве запах мармеладок и сахарной пудры становится ясней. Резко обернувшись, Рыжий впивается в профиль Тяня прямым изучающим взглядом. Тянь безвольно сглатывает, чересчур сосредоточенно уставившись на пустую в ночи дорогу, словно они несутся по ненормально оживленной главной магистрали в час пик, что временами напоминает не дорогу, а бои без правил. — Че ты маешься? — Я не маюсь. — Не маешься, говоришь? — Тяню кажется, что он услышал неясный сарказм. Продержав небольшую паузу, наполненную своим прямым и дерзким взглядом из-под рыжих ресниц, он, словно отмахнувшись, бросает обыденно: — Она просто меня поцеловала, угомонись уже. Я оттолкнул ее и ушёл. Ещё секунда, и Тянь бы точно с силой заехал лбом по рулю, вопя на весь салон «слава богу», но в последний миг ментально хватает себя руками и останавливает, оставив в реальности лишь неловкое и палевное дергание плечом. Быстро выцепив это мелкое движение взглядом, Рыжий на долю секунды щурится, словно в насмешке. — С чего ты взял, что я переживал по этому поводу? Просто знай, ещё раз будешь ночью шляться, из дома вообще не выйдешь. — Не переживал, да? Ну-ну, как скажешь. И отворачивается обратно к окну, подставив кулак под подбородок, ни секунды не веря ни единому слову Тяня. А Тянь впервые понимает, каким же трусливым и тупым придурком является. Оказалось, шестнадцатилетний пацан намного умнее. Хэ Тянь молча идет следом вдоль парка, наблюдая за тем, как ночь черничным джемом стекает по его веснушчатому лицу, борясь за территорию с уличными фонарями. Подойдя к мосту над рекой, Рыжий облокачивается на перила, свесив вниз руки. — Когда мелкими были, с Шэ Ли сигали отсюда на спор. Однажды нас мент поймал и нам пришлось сидеть в участке. Мама столько ругалась. Не то чтобы Хэ Тянь его не слушал. Нет, слушал. Только вряд ли слышал. Журчание воды в симбиозе с профилем, освещенным тусклым блеском, создали в голове пелену, не пропускающую ни единого звука, образа, мысли. Он много о чем говорил. Без разбору. О школе, о приятелях, о драках, в которые они встревали. Его не назовешь особо любителем поболтать. Скорее наоборот, он лучше выберет пересчитать кому-то зубы, лишь бы заставить заткнуться. Но он говорит. Потому что знает, что Тянь трус, который сам не проронит ни слова. А потому ему приходится разряжать обстановку праздными разговорами, иначе если он замолчит, до конца их прогулки повиснет бесконечная неловкая тишина. Странное ощущение тяжестью сдавило плечи. Ощущение, словно Тянь своей глупостью заставил его слишком рано повзрослеть. — О. Звёзды красивые, зацени, — задирает голову высоко. Тянь молчит, уперевшись взглядом в его спину, обтянутую старой ветровкой. Оборачивается нервно, насупив брови. — Ты смотришь, нет? Тянь выдыхает тихо: — Я не особый ценитель звезд. Мне это неинтересно. Ах, блядь. Придурок. Ты можешь хотя бы иногда заниматься эмоциональной отдачей? Видимо, от тебя действительно даже мертвый сбежит. На тебе, как на человеке, официально можно ставить точку. Или крест. Выбирай сам, как больше нравится. — Ты совсем тупой, да? Тянь замирает, остановившись посреди парка и отцепившись клыками от губы. Половина его лица сияет золотом, льющемся от фонаря у его плеча, в то время как вторая утопает в темноте. Подсвеченный светло-карий глаз, изнутри живым золотом переливающийся, смотрит прямо и с вызовом. — Ебал я эти звезды. Я просто хочу, чтобы ты свою безмозглую голову хотя бы иногда от земли отрывал и начал смотреть выше. Он вытягивает правую руку из кармана и, оттопырив указательный и большой палец в английской букве «L», прикладывает ко лбу, дерзко бросая: — Лузер! Хэ Тянь дышит рвано, сухо сглатывая и чувствуя, как мышцы лица натягиваются. Карточный домик с шорохом рассыпается. Не нужно больше дышать раз через раз. В мире человеческих эмоций и чувств, затаившись, существует весьма любопытный синдром. Синдром лягушки в кипятке. Этой лягушкой в кипятке Тянь не чувствует себя с того самого момента, как рыжий бес по имени Мо Гуань Шань появился в его жизни. Рыжий вздрагивает от неожиданности, смотрит широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв рот от удивления, а затем, быстро придя в себя и встрепенувшись, резко отворачивается, уставившись смущенно в фонарь. Пожевывает нижнюю губу и язвит: — Ну и хули ты лыбишься?