Смотри на меня

„Подари мне еще несколько минут этого прекрасного дня. Он никогда не будет таким завтра, даже если это завтра будет еще прекраснее.“ Рыжий так глубоко зевает, что трещит аж за ушами, и потирает сонно глаза. — Не выспался? Голос Шэ Ли раздается откуда-то справа, пока перед глазами плывут цветные круги. — Есть такое. Ясен хуй. Ты попробуй заснуть, когда ночью кое-кому вздумалось ни с того ни с сего повернуться к тебе своим безупречным и прекрасным заспанным лицом. Повернуться безупречным и прекрасным лицом впервые за их совместное проживание. Одним словом, хуя с два ты уснешь при таком раскладе. Только и будешь делать, что завороженно пялиться в белое, до ненормальности симметричное лицо перед собой всю ночь, боясь дышать, словно твое дыхание может заставить его отвернуться обратно. Будешь скользить глазами по черным, растекающимся дегтем по постели волосам, отливающим блеском чистого серебра, словно ртуть течет по прядям, мешаясь со смолой. Рыжий нихуя не химик, так что хер знает, что бывает, когда ртуть смешивают со смолой. И смешивают ли их вообще. И способны ли они смешиваться. Рыжий нихуя не доктор наук, но одно он знает точно. Эта бешеная и нереальная смесь существует в волосах человека по имени Хэ Тянь. Человека, которому больше подошло бы имя Кристиан Грей. И хуй кто с ним в этом поспорит. Будешь следить за беззвучным дыханием, словно отсутствующим вообще, как у трупа. Но потом заметишь, что грудь все же напрягается, раздувается, натягивая бескровную кожу по ребрам. Будешь высматривать каждую угольную ресницу в идеальном разрезе глаз, словно написанных тушью в стиле традиционной китайской живописи, гуляющих под опущенными веками туда-сюда временами. Ну что, попробуешь заснуть? — Алло, блядь. Я тебя ударю. Рыжий испуганно распахивает опустившиеся по собственной воле тяжелые веки, смаргивая окутавшую дремоту. Протирает глаза еще раз. — Да…да, я не сплю. Шэ Ли окидывает скептическим взглядом, а потом, скрипнув стулом, ерзает на нем, устраиваясь поудобней и вновь утыкаясь глазами в текст на экране. Цунь Тоу в своей скромной манере тихо сидит у правого угла сдвинутых вместе парт и листает ленту новостей. Тот пацан, что был за рулем и вез их на вечер, прикрыв глаза прикуривает сигарету и с кайфом размазывается по подоконнику, позволяя прохладному ветру обдувать лицо. И либо уж этому парню слишком похуй, что Шэ Ли его наебал, либо же он просто забыл, но вопрос «Какого хуя твоя якобы сломанная рука не в гипсе?» он не задает. А тот, что сидел на переднем сидении, сейчас заводит раздраженно руку в свои осветленные волосы, отчего отросшие корни оголяются сильней, и тянет их нервно, уставившись в учебник. И он единственный здесь, кто действительно пытается учиться. Конечно, каждый бросил свой учебник на стол для вида, чтобы прикинуться прилежными ребятами, если какой-то из преподов или охраны заглянет и спросит, какого хуя они торчат в пустом классе в воскресенье. Шэ Ли утыкается в экран и хмурит брови, напрягаясь раздраженно и потирая пальцами висок. Подметив это, Рыжий пихает его в бок: — Че такое? Некоторое время он молчит, кусая щеку изнутри, а потом, взвившись за долю секунды, бесится на весь класс: — Я читаю гребаный фанфик и уже битый час пытаюсь догнать в какой позе персонажи трахаются. Какой дегенерат писал эту хуйню?! Ой, блядь. Как обычно. Пора наконец привыкнуть к тому, что он долбоеб. И, словно уловив атмосферу, чувак с обесцвеченными волосами торпедой подскакивает с места, гневно швыряя учебником по истории о пол. — Да какого хуя?! Какая проблема у французов с именами?! Каким ебаным боком я должен запомнить этот миллион Людовиков?! Парень с сигаретой у окна начинает ржать, Рыжий закатывает глаза, думая, что когда-нибудь он обязательно найдет адекватный круг общения, не состоящий из полудурков, хотя прекрасно знает, что этого никогда произойдет. Цунь Тоу, мелко отодвинувшись от Шэ Ли, пихает наушники в уши. От вездесущего Ли это, конечно, не ускользает. Схватив его на легкий удушающий, он валится на него всем весом, прижимая к парте. — Что такое, Цунь Тоу? Тебе стало одиноко? Ну, не расстраивайся, меня на всех хватит. — Блядь! Отъебись от меня!!! А Шэ Ли когда-нибудь обязательно научится не доебываться до него каждый раз, как становится скучно. Хотя все прекрасно знают, что этого никогда не произойдет. Грохот борьбы, отчаянного мата и смеха прерывает шорох открывавшейся двери. Знакомый чел с параллели заглядывает внутрь. — Площадка наконец освободилась, погнали уже. И призывно ведет тусклым и затертым баскетбольным мячом в руке. Воспользовавшись возможностью избавиться от тирании, Цунь Тоу резво выкручивается из чужих рук и, схватив сумку, пулей несется в коридор, вслед за пацаном. Рыжий достает телефон и бросает сонный взгляд на время. Поднимается, утягивая рюкзак за желтые ремешки. — Я пас. Возмущенный гул иглой впивается ему между лопаток, когда он берется за дверь кабинета. — Какого хрена ты уходишь?! А как мы играть будем? У нас в защиту больше никто не могет! — У меня дела сегодня. Ну, а Шэ Ли был бы не Шэ Ли, если последнее слово не за ним. А потому он складывает руки в рупор и орет вслед: — Ах ты проститутка рыжая! Бросаешь нас на произвол судьбы и бежишь к другому? Рыжему лень поддаваться на паскудную провокацию, поэтому он лениво вскидывает средний палец, не оборачиваясь. Идя по дороге под пасмурным небом, пенящимся темными тучами, Рыжий распаковывает яркую конфету и, слизнув ее с фантика, толкает языком в бок. Фантик шуршит, щекоча подушечки пальцев тоненькими уголками. Мир вокруг бросается неожиданно из бледности в свет, так как солнце, застеленное кучевым одеялом, находит таки временами исхудавшие проплешины. Резко развернувшись на нужном повороте к остановке, Рыжий направляется в совершенно противоположную сторону, ведя леденцом во рту нервно из угла в угол. У него плохое предчувствие, так как он совершенно не понимает что происходит, и, видится ему, нихуя хорошего по итогу дня не выйдет. Думает об этом, но, сжав кулаки в карманах нагло присвоенной черной ветровки, напирает по заданному маршруту сильней, словно угрожая асфальту продавить его насквозь своим шагом. Гром дает оплеуху по затылку. Вовремя. И так настроение портится с каждым пройденным метром. Цзянь стоит в дверях с сигаретой во рту, всем своим видом выражая раззадоренное удивление. — Не думал, что ты реально придешь. А потом, запнувшись взглядом о черную адидасовскую ветровку, перезагружается пару секунд. Рыжий чертыхается миллион сотен раз в голове, и все равно сохраняет нетронутое хмурое выражение на лице. Сонливости как не бывало. — Ты своими бесконечными сообщениями и мертвого заебешь. — Да, — кивает воодушевленно, — у меня в этом талант. Рыжий делает шаг внутрь, пожевывая нижней губой нервно. А во рту до сих пор сладко от леденца. — Не знал, что ты куришь, — а потом добавляет саркастично, — Похож на сопляка, дорвавшегося до сигарет отца, пока никто не видит. Цзянь хлопает дверью и, достав окурок со рта, резко подается вперед, выдыхая Рыжему в лицо, под аккомпанемент из его кашля сплевывая: — Заткнись. В квартире, несмотря на открытые настежь окна и раздувающиеся золотые прозрачные шторы, все равно висит бледная паутина дыма. Не глядя швырнув рюкзак у дивана и собираясь сесть, Рыжий вздрагивает от неожиданного звона. К его ногам, шурша по паркету, катится опустошенная винная бутылка. Некоторое время сверля ее взглядом, он прогибается в коленках, утягивая пальцами за горлышко. Уже открывает рот, чтобы спросить, но вмиг затыкается, потому что Цзянь уже наполняет бокал бледно-золотой жидкостью из новой бутылки. Его безупречно уложенные в прошлый раз волосы сейчас растрепанны в разные стороны. Он в бежевой бесформенной футболке и трениках. Бокал вмиг запотевает под градусом прохладной жидкости. Странно звучит. У вина высокий градус. Но оно холодное. А если приглядеться, то в гостиной валяются по разным углам еще три пустых бутылки. Рыжий подходит к столу на кухне, опуская бутылку рядом с пепельницей, забитой до отказа, кажется, сотней окурков. Перехватывает взгляд пустых прозрачных глаз, опять залипнув на сеть морщин в уголках. При свете дня это смотрится в два раза более жутко и не к месту. Лицо глуповато детское. А глаза словно вернувшегося с войны. — Почему у тебя нос вспухший? Фраза отрезвляет, как режущая пощечина, поэтому Рыжему приходится закоротить на несколько секунд, чтобы прийти в себя и ее обмозговать. — Врезался. Да. Видимо его нос получил такой кайф от поцелуя с дверью вчера вечером, что до сих пор забыть об этом не может. Рыжий тянет пальцы невольно и тыкает. Болит. И тыкает еще раз. — Чего доебался-то до меня с утра еще? Ну вот я здесь. Цзянь покручивает вино в бокале мелким водоворотом, ловя блики, а затем подносит к губам. — Мне одиноко. Поболтай со мной. И Рыжий впервые ощущает, что его трахнули в уши. Можно ли вообще ебаться в уши? Если нельзя, то Рыжий стал первооткрывателем, и Браззерс с ПорнХабом должны ему процент. — Чего бля..? — Ты же не сказал Тяню, что придешь? — Нет. Я сказал, что пойду к другу. А нахера я вообще это скрываю? Они смотрят друг на друга в сухом молчании. А потом, разморозившись, Цзянь произносит как бы между прочим: — Я считаю, что так будет лучше. Ладно. Ясно, что нихуя не ясно. Окей. Цель достигнута. Идём дальше. Цзянь уже начинает: — А ты знаешь… Но Рыжий резко выставляет руку вперёд, перебивая: — Больше никаких ебаных религиозных отсылок. Я еще с прошлого раза не очухался. Цзянь цокает раздраженно: — Зануда. И смачно отпивает огромный глоток. Не то чтобы Рыжий дохуя шарил в вине и был невъебись каким сомелье, но… Вроде бы вино не хапают, как водку. Залпом весь бокал. Рыжий медленно опускается на стул, откинувшись на спинку, перебегая глазами через белую скатерть до безразмерной бежевой футболки. Внутри копилось гадкое и липкое ощущение, словно мокрота, застрявшая в глотке. Что-то происходит. Что-то точно происходит. В изящной шее. В коротких золотых прядях. В морщинах в уголках глаз. В замочных скважинах прозрачных мертвых радужек. В худых запястьях. В запотевающем хрустале бокала. Во всем этом что-то происходило, рассеиваясь угарным газом по атмосфере, вызывая асфиксию. Что-то точно происходило. И Рыжий каждой клеточкой пытался это понять. Отрыть. Докопаться. Вытащить из недр и прощупать. Осознать. А сладость во рту давно исчезла, оставшись лишь миражом от съеденного (?) леденца. И как докажешь теперь, ел ты леденец, или тебе лишь померещилось? Рыжий невольно сглатывает. Было не по себе. Странное ощущение. Словно включился инстинкт самосохранения. Словно этот инстинкт мечется как бешеный по кругу, потому что не может понять, что происходит. Угрозы нигде нет. Ни сбоку, ни спереди, ни сзади, ни снизу, ни сверху. И одновременно угроза везде. Отвратительное ощущение. Рыжий пытается осознать это на сонную голову. Пытается сконнектить каждое нервное окончание с собственными мыслями. Словно пытается воткнуть нерв в понимание происходящего, будто адаптер в розетку. Но ничего не выходит. Цзянь спокойно стоит напротив, и, смотря на свет из люстры сквозь белое вино, занимается своим любимым делом. Дележом бесполезной в данном контексте информации, которую Рыжий начал слушать только с середины: — …потому что сорт винограда Шардоне. Обычно лимонный аромат. Оттого и принято наполнять в бокал только на одну треть и покручивать мягко, — демонстрирует для закрепления своих слов, сверкая бледным вином, бурлящим микроскопической бурей в хрупком бокале, — Это чтобы насытить кислородом. Так аромат и вкус раскроются больше. И потом опрокидывает этот бокал под углом в девяносто градусов, как стопку дешевого пойла. — А может, ты не будешь прикидываться ебаным эстетом, и просто признаешь, что ты алкаш? Взвивается, захлебнувшись: — Я не алкаш! Цзянь вновь продолжает, резко перескочив с темы на тему, что не удивительно, и с большой активностью ударяется в политическую историю, хмуря по-умному бледные брови. А Рыжий вновь собирает гармошкой все тело, почувствовав сквозняк чего-то чужеродного. А ухватиться за понимание того, почему в горле мерзкий ком встрял, он не может, хоть и пытается. То же скованное чувство, что Рыжий испытывал в их первую встречу. То, что буквально кричало немедленно встать и отойти от этого человека подальше. В прошлый раз голова Рыжего была забита драной шелухой о Тяне, о его странной семейке, о вечере, о собственной безысходности, а потому реальность то и дело ускользала от него. Но теперь, когда разум чист, это все прощупывается гораздо яснее. Рыжий ведет глазами в сторону, не зная, что спросить первым из тысячи шебуршащих в подкорке мыслей, но обмирает, широко раскрыв глаза. За окном атомным взрывом сверкнула молния, когда Рыжий прошелся пальцами по гладким темно-синим изгибам, покрытым пылью. — Гитара… — Бас-гитара, — уточняет, медленно подходя сзади. Некоторое время они стоят рядом, молча смотря на гитару в углу. А потом, отслушав громовой бит, Цзянь тихо произносит: — Это была моя идея, начать нам всем играть. Стыд —то какой. Рыжий переводит на него вопросительный взгляд. — Что? Хэ Тянь тебе не говорил? — Говорил о чем? Цзянь ведет взгляд вниз и влево, уперевшись глазами в паркет, думая, стоит ли рассказывать, если Тянь умолчал, но потом, осознав, что смысла скрывать уже нет, разворачивается и идет в глубь зала. Кивает на диван напротив широкоугольной плазмы. — Садись. Флешка со щелчком вставляется в бок. Некоторое время Рыжий смотрит на полупустой экран со сменяющим друг друга меню функций, пока, наконец, не щелкнув по пульту в последний раз, Цзянь не садится рядом, скрестив руки на груди. Он напрягается, хотя пытается казаться расслабленным. Поджимает губы. Желваки слегка натягивают кожу. И, судя по тому, что вездесущий бокал он с собой не взял, можно сказать, насколько то, что они будут сейчас смотреть, важно для него, и насколько он это смотреть не хочет. — Я включил ее вообще? Голос Цзяня из телевизора наряду с громкими шорохами звучит неожиданно, хотя экран все еще пока черный. В следующую секунду изображение резко ударяется в свет, фокусируясь на стенах какого-то гаража. — Что ты делаешь? Давай быстрей уже. Камера ведет смазанным изображением, а потом останавливается, выхватывая русый затылок. Рыжий замирает, невольно вцепившись в ткань брюк оцепеневшими пальцами. Чутье внутри словно заранее подсказывает, кто этот человек. Картинка становится ближе, пока парень на видео запрыгивает на стул у барабанной установки. Выставляет руку вперед, накрывая и отталкивая. — Цзянь, не тыкай камерой мне прям в лицо. Голос низкий и спокойный. Выглаженный от эмоций, расслабленный, без хрипа. У него немного аристократичный профиль. Прямой нос, резная линия подбородка и ровный изгиб челюсти. Он поворачивается к камере полностью. Сердце Рыжего на секунду дает вибрацию. У него действительно голубые глаза. — Сегодня впервые будем снимать наше исполнение! Что ты можешь сказать об этом, Чжань Сиси? Вроде бы это голос Цзяня. Но одновременно с тем — совершенно другого человека. Ни разу Рыжий не слышал в его голосе столько жизни. Интонация та же, тембр тот же, манера такая же. Но постоянной улыбки, как на видео, в его мертвом голосе не было никогда. Чжань открывает рот, но бархатистый и до боли знакомый голос откуда-то сбоку его перебивает: — Единственное, что он может сказать, так это то, что сегодня ты голосишь в два раза громче обычного. Когда на экране появляется Тянь, нутро Рыжего совершает мертвую петлю. По-детски улыбчивый, с нагловатым прищуром, сидит на корточках. С сигаретой во рту и облегающей его широкие плечи этой самой черной адидасовской ветровкой. Сидит, блестя черными глазами под которыми ещё не залегли замученные круги, крутя длинными пальцами колки ярко-красной электрогитары. Цзянь задорно возмущается: — Будешь так много курить, весь голос посадишь! Тянь достает сигарету, стрельнув нахальным взглядом и, оголив клыки, улыбается широко: — Давай не будем, Цзянь. Сам знаешь, от сигарет мой голос становится только сексуальней. И, словно натягивая до упора тетиву, спускает на бешеной скорости заточенную стрелу, когда подмигивает коротко глазом, будто написанным тушью. И эта стрела солнышко пробивает с мерзким хрустом, царапая душу острием. Рыжий неосознанно выпускает короткий выдох. — Цзянь, соберись давай. Хватит скакать. Если из-за тебя мы запорем все, я тебя прибью. — Да ладно, Чжань, если запорем, просто переснимем и сделаем вид, что снимаем впервые, — Тянь подключает гитару и поднимается с корточек, утягивая ее за гриф. Цзянь насмешливо бросает по ту сторону камеры: — Даже в бестолковую головушку Тяня иногда что-то дельное приходит. Тянь тушит сигарету и, устремив взгляд исподлобья, усмехается: — Тебе лучше не злить меня, если хочешь увидеть завтрашний рассвет. — Чжань Сиси, Хэ Тянь мне угрожает!!! С горем пополам установив камеру на штатив, Цзянь выскакивает из-за нее и лезет прям в объектив, убирая со лба длинные золотые волосы, почти задыхаясь от восторга, а глаза сверкают, как начищенные блюдца. — Будем исполнять «Take me to church»! Мы так долго репетировали, что теперь, когда день настал, у меня прям бабочки в животе! Сзади мигом прилетает насмешливый тон Тяня: — Скорее шило в заднице. — Заткнись! Тянь выходит на передний план, снимая с себя куртку, и встает у микрофона. Выдыхает нервно, переминаясь с ноги на ногу. Оборачивается назад, смотря как Цзянь взволнованно теребит пальцами гитару, а Чжань ведет плечами, разминаясь. — Придется играть без клавишных. Чжань отзывается слева: — Ничего не поделаешь, раз их нет. У нас и так получалось. А затем одобрительно кивает, призывая Тяня собраться и настроиться. Вдох-выдох. Тянь сглатывает, прикрыв глаза. Рыжий сглатывает, забывая дышать. И на счет раз-два-три режет медиатором по струнам. Рыжий вздрагивает, разомкнув от удивления губы, когда первые текучие ноты касаются ушей. Тянь, вдохнув немного, срывает с губ первые слова, а Рыжему кажется, что он опускается в горячую ванну. Словно за окном алый закат, опаляющий лицо кипяченными лучами. Take me to church Отведи меня в церковь Словно за окном шторм посреди океана в ночи, дерущий черную пучину в приступе ярости. I’ll worship like a dog at the shrine of your lies Я буду служить, как пес, перед святыней твоей лжи Словно за окном бушующий лес, бьющий пылью в глаза и терзающий твои волосы в завывающем стоне. I’ll tell you my sins so you can sharpen your knife Я поведаю тебе свои грехи, так что можешь точить нож Хэ Тянь прикрывает глаза, ломая брови и морща лоб сильнее с каждым льющимся словом, и тем не менее, медиатор в его пальцах скачет по струнам настолько уверенно, что кажется, Тянь был рожден именно для этого. Лицо Цзяня вмиг приобретает холодное и сосредоточенное выражение, похожее на то, с каким он ходит сейчас постоянно. Чжань сжимает челюсти крепче, стягивая губы до побеления, но взгляд у него трезвый, не позволяющий барабанным палочкам запнуться хотя бы на секунду. Он ведет их легко и расслабленно, но каждый удар четкий и звонкий, отдающий битом по сердцу. Offer me my deathless death Предложи мне бессмертную кончину Бархатный голос забивается перцем чили под язык, заставляя сухо захлебываться в ощущениях. Good God, let me give you my life Боже, позволь мне вверить тебе свою жизнь Рыжий тайком переводит заплывший взгляд влево. Лицо Цзяня не отображает ничего. Оно пустое. Безжизненное. И кажется, будто бы его это уже давно не трогает за сердцем. В том то и дело. Так лишь кажется. Потому что по пальцам, впившимся в локти скрещенных рук и лишившимся крови под ногтями, можно понять, насколько это причиняет ему боль. Может быть, это было неумело. Может быть фальшиво и коряво. Может быть гораздо хуже, чем слышалось Рыжему. Может быть, послушай это профессионал, он бы захохотал в приступе истерии. Может быть. Но это неважно. Потому что Рыжему кажется, что это самое лучшее, что ему доводилось слышать. Рыжему кажется, что прекрасней этого на свете ничего не существует. Закончив последний куплет, обливаясь тремя водопадами пота, со слипшимися на лбу волосами, Тянь тяжело дышит, уперевшись будто не верящим и пораженным взглядом в камеру. Оборачивается резко, роняя с волос капли. Они втроем дышат как загнанные в угол звери, переглядываясь полными ахуя взглядами, а затем, словно по щелчку невидимого выключателя, вскакивают и начинают истошно орать, поднимая сжатые в кулаках руки вверх и бросаясь друг к другу с объятиями. — Получилось! Получилось! Получилось! Цзянь вопит как умалишенный, пока жмется щекой к широко улыбающемуся во все зубы Чжаню, а Тянь смеется ярко и открыто, словно фейерверк в новогоднюю ночь, как мальчишка, играя глубокой носогубной складкой, когда бросается им на шеи. Рыжий лишается речи, не в состоянии отвести от экрана взгляд. — Это только первое наше видео, но я хочу сказать, что мы обязательно станем знаменитыми на весь мир! — Цзянь кричит воодушевленно, хватаясь за камеру, — Так что всему миру лучше подготовиться! Рыжий тяжело сглатывает, потому что до него наконец доходит осознание. С самого первого дня и до сегодняшнего в глубине души его волновал лишь вопрос, почему каждый раз вслед за Тянем будто тащится якорем тяжелая тень неясного груза. Почему было ощущение, словно по его лицу прошлись ластиком и облили черной краской одновременно. Почему каждый его взгляд был наполнен пустотой. Рыжий вспоминает десятки и тысячи догадок и мыслей, что приводили его временами в бешенство и ревностный осадок, который до самого последнего он старался отрицать. И только теперь он осознал одну ясную и неизменную причину. Хэ Тянь не был влюблен в Чжаня, имеющего невесту. Хэ Тянь не был влюблен в Цзяня, обладавшего красивым лицом и изящной шеей. И Рыжего он тоже, конечно же, не любил. Единственное, чему Хэ Тянь подарил сердце и отдал душу, это его прошлое. Наполненное стремлениями, мечтаниями, улыбками и фальшивой свободой. Он был влюблен в дни, когда единственной его заботой было лишь успеть пораньше в самодельную студию, где он с друзьями мог беспрерывно играть, наслаждаясь каждой правильно выведенной нотой и строя красивые планы. Он был влюблен в дружбу и близость с дорогими людьми, которые у него когда-то были. Он был влюблен в позабытые давно эмоции и угасшее пламя в груди. Изображение на экране померкло, заставив Рыжего встретиться взглядом со своим обескураженным отражением. Они сидят в тишине. У Рыжего заплетается язык в растерянности, но в итоге, первым что он произносит, это: — Зря ты волосы отстриг. Цзянь не шевелится. Сидит в той же позе, скрестив руки перед грудью, будто самого себя от неизвестного защищая. Отвечает сухо: — Вот как. Медленно поднимается с места и направляется в кухню. — А следующее? Замирает, обернувшись. — Следующее что? — Ты сказал, это первое видео, — кивает на экран. Цзянь долго смотрит в глаза с померкшим выражением лица. — Первое и последнее. Больше мы никогда не снимали. — Почему? — Потому что после у моего отца начались проблемы, и меня похитили. А когда я вернулся, у Чжаня уже была связанная. Больше мы не виделись. Не виделись. Но Тянь говорил с ним по телефону, говорил так, словно... — Мы делаем вид, что все в порядке. Будто так и должно быть, — Цзянь сдвигается с места и возобновляет маршрут на кухню, — Мы превратили Хэ Тяня в испорченный телефон. Заставили метаться между нами. Разрываться на две части и делать вид, будто это нормально. Словно так было всегда и ничего не менялось, — с хлопком открывается пробка винной бутылки, рассеивая маленький туман из горлышка, — Каждый из нас говорит с ним, но ни один не спрашивает о другом. Таким способом, пока Тянь дарит нам эти вымученные улыбки, мы знаем о том, что каждый жив и здоров. Сделали из Тяня радиста, протаскивающего провод через поле боя. А о том, сколько снарядов и пуль его успело задеть, прикидываемся, будто не знаем. Раньше Рыжему казались глупыми фразы по типу «от этого человека так и несет фальшью» из дешевых фанерных боевиков. Но именно сейчас до Рыжего дошло, от чего его так коробило рядом с этим человеком. Дошло, почему в атмосфере витали гадкие и липкие нотки. Фраза «от него несет фальшью» стала обретать физическую форму. От него не просто несло фальшью. Его интонация, его слова, его взгляды и каждое короткое движение. Человек по имени Цзянь И из фальши состоял целиком и полностью. А от жизнерадостного и активного мальчика из видео не осталось ни малейшего следа. И все равно. Пусть с самого начала от него и не исходило ничего, кроме лжи, Рыжий мог заложить голову на отсечение перед тем, что последние слова он сказал от чистого сердца. Верить таким людям очень глупо и опрометчиво, но Рыжий не мог объяснить. Он просто знал. Поднимается с места, хватая с пола сумку. — Э? Ты что, уходишь? Какого черта, я тебя позвал, чтобы ты скрасил мое одиночество! Рыжий замирает и бросает взгляд на то, как Цзянь ворчливо наполняет бокал. — Зачем ты позвал меня? — Так я же сказал… — Вранье. Сколько еще будешь продолжать этот спектакль? Беззаботное выражение тут же пропадает с бледного лица, а на мертвые глаза падают тени. — Такие люди как ты и я априори друг с другом пересекаться не должны. И все равно, каким-то хером я здесь. Ну? Цзянь молчит, держа бокал на весу. Смотрит прямо в глаза, а от его взгляда ровным счетом дико не по себе. Рыжий выдыхает: — Окей. Можешь прикидываться сколько хочешь. Я все равно это узнаю. — Не верить мне - твое собственное желание, — откликается расслабленно, поднося хрустальный обод к губам. В два шага преодолев расстояние, Рыжий протягивает руку и резко накрывает бокал ладонью, одергивая. — Хватит. Цзянь молчит пару секунд, а затем произносит: — Мне надо чем-то занять рот. — Звучит просто отвратительно, — он хватает одной рукой его свободное запястье и, нырнув второй в карман, разжимает пальцы, укладывая ему на ладонь горсть леденцов, — На. Пока обескураженный Цзянь быстро моргает, уставившись на свою ладонь, Рыжий уже натягивает кеды. — Стой..! — окликает растерянно. Рыжий тормозит, держа ручку двери и, повернув голову, отвечает: — Мне срочно нужно кое-что сделать. Но я еще вернусь за тобой, поэтому жди. — И…и что это должно значить? Рыжий усмехается углом рта: — Ты как-то спросил у меня, верю ли я в Бога. Нихера не знаю, что на это ответить, но осознаю только одно. С этим человеком я связан не просто так. И после этих слов захлопывает за собой дверь. Рыжий ускоряет шаг, насквозь промокший под дождем, когда телефон в кармане ветровки начинает ощутимо вибрировать. Не глядя прикладывая телефон к уху, Рыжий рычит, жмурясь от капель, летящих в глаза: — Чего тебе? — Рыжий, сволота, думал, я забыл, как ты продинамил нас? Завтра будешь играть, пока твое сердце не остановится, слышишь меня? Голос Шэ Ли режет прям по барабанной перепонке и Рыжий секундно огрызается: — Да заебал! Ленивая задница, с каких пор тебе с такой яростью приспичило играть в баскетбол? И потом, опережая ответ: — А, я понял. Ты опять посмотрел сраное аниме про баскетбол и теперь не можешь угомониться? — Да. Рыжий ускоряется, начиная тяжело дышать. — Ого. Куда это мы так спешим? — Спасать диснеевскую принцессу из башни! Шэ Ли усмехается прямо в трубку, отчего звук начинает сухо шуршать. — Сдается мне, у твоей принцессы черные волосы и глуповато-угрюмое лицо? — Ахуеть как верно. Рыжий шлепает по лужам, морщась от затекающей в кеды воды, а затем говорит сорванным голосом: — Эй, Шэ Ли. Помнишь, ты спросил у меня, круто ли жить в мире без связи? — Помню. — Знаешь, сначала я действительно думал, что мир, в котором ты можешь любить кого только пожелаешь, это предел мечтаний. Но потом я задумался об этом глубже, — на проезжей части серенада из озлобленных водителей вперемешку с крупным шелестом дождя, — Скажи, смотря фильмы про антиутопию, с зомби, с вампирами, или постапокалипсисом, ты когда-нибудь задумывался о том, что в нашем мире, оказывается, все не так уж и плохо? Шэ Ли молчит несколько секунд, а потом отвечает отрицательно. — Именно. В этом и весь смысл. Людям свойственно думать лишь о плохом, составляя список из минусов, подмечая только тяжесть и негатив. Легче сказать, что во всем виноват мир, чем попытаться изменить что-то. Но если подумать по-настоящему, даже взглянув на глупые фильмы о фантастике, можно осознать, что могло быть гораздо хуже. И самое главное во всем этом лишь то, что будешь пытаться сделать именно ты. Потому что где-то в «идеальной» параллельной вселенной, в которой нет связанных, я уверен, люди найдут еще тысячу и тысячу причин для того, чтобы опустить руки. Шэ Ли молчит. На том конце провода ни звука около десяти секунд. — Надо же, Рыжий. Я думал кроме воздуха в твоей черепушке нихера нет. Задохнувшись от бега и возмущения, Рыжий вопит: — Да ты прихуел там?! Я тут распинаюсь между прочим! Сначала Шэ Ли смеется, как псина, а потом, голосом, в котором еще слышна улыбка, произносит: — Ты уверен, что эти слова должны быть адресованы именно мне? Рыжий невольно улыбается в ответ: — Совсем не тебе. — Рыжий, неужели решил стать героем раньше меня? — Хах, не в моих силах спасать все человечество, так что ты уж прости. Я стану только персональным героем, а за всем миром придется присмотреть тебе. — Хмм, — Шэ Ли думает секунду, — мы будем как Бэтмен и Супермен? Ты будешь только в одном Готэме, а вся планета на мне? Словив кринж от странной аллегории, Рыжий все же соглашается. — Типа того. Бежит сквозь дождь, хрипло дыша, а Шэ Ли слушает загнанное дыхание. Выдержав паузу, он говорит с обреченным вздохом: — Не взрослей так быстро, Рыжий. Я за тобой не успею. Хочется улыбнуться, но вместо этого потерянное в закромах прошлого воспоминание падает на глаза флешбеком. Им по четырнадцать. Рыжий держит Шэ Ли за волосы, пока тот болезненно блюет в туалете после очередного осмотра в больнице, в котором его заставили выпить новую порцию реагентов. И организм, судя по всему, отреагировал на них совершенно отрицательно. После Шэ Ли, вися на грани сознания и обморока, лежал на диване в гостиной, с лицом, лишенным крови, время от времени тяжко открывая блеклые глаза. Рыжий стоял у плиты, перемешивая кашу, и время от времени выглядывал в зал, чтобы следить, не побледнело ли лицо Шэ Ли еще сильнее. Он сидел рядом, смотря на то, как тот, прилагая титанические усилия, медленно опустошал ложку за ложкой. У Рыжего всегда портилось настроение в такие моменты. Он ненавидел больницы, потому что у самого с ними нехорошие воспоминания. Он ненавидел больницы, потому что каждые три месяца там, словно над лабораторной крысой, врачи с беспристрастными лицами издевались над Шэ Ли и другими особенными. Он ненавидел больницы, потому что каждый раз после них Шэ Ли, как казалось Рыжему, в очередной раз убеждался в том, насколько был одиноким. Ни разу после больницы его не встречали родители. Ни разу его родители не были с ним, когда он в огромном пустом доме приходил в себя после тех экспериментов, что над ним ставили. Единственное, что волновало родителей, это ссоры, крики и обвинения друг друга в том, что сломали друг другу жизнь. Было ли что-то ироничное в том, что у людей, помешанных лишь на собственной криво сросшейся связи, родился ребенок, от этой связи свободный? Определено было. — Слушай, как думаешь, то, что ты родился тем, кто не может быть связан, это хорошо или плохо? Ну, сначала мне казалось, что это реально круто, ты можешь быть свободен от того, что будешь жить с тем, кого не любишь. Но теперь я понял, что если вдруг ты влюбишься в кого-то, то все равно не сможешь быть с ним, потому что у него будет связь. И я не знаю, что хуже. Шэ Ли окинул злым взглядом. Подобные разговоры это явно последнее, чего ему хотелось бы слышать в нынешнем состоянии. — Че ты выдумываешь там? Я не один такой на Земле. Два процента от общего количества населения планеты, это довольно огромное количество. — Но тогда тебе придется заставлять себя искать кого-то только среди таких же. Попытался отмахнуться: — Значит, не буду искать. — А тебе не одиноко? Ложка в его руках застыла, а он, резко повернувшись к Рыжему, сбросил наплевательское выражение с лица и посмотрел удивленно: — Рыжий, ты что, уходишь куда-то? — Чего? Нет. Куда я могу уйти? Нахмурился раздраженно, возвращаясь глазами к тарелке: — А при чем тут одиночество тогда? — Нет…ни при чем. Рыжий до сих пор помнит, что улыбнулся тогда как придурок. Замедлив шаг, останавливается посреди лужи. Молчит недолго. — Шэ Ли. — Что? — Я, наверное, не смогу поступить с тобой в одну старшую школу. И в один универ тоже не пойду. В его голосе слышна слегка отчаявшаяся нотка наряду со слишком громкой усмешкой: — Вот как. Неужели нашел то, чем действительно хочешь заняться? — Да. — Ну, тогда единственное, что мне остается, это пожелать, чтобы такую бестолочь как ты не выперли в первый же месяц учебы. — Заткнись. — Это все короче очень круто, но прекрати сводить тему и скажи, что завтра мы поиграем в итоге в баскетбол. — Да, да, обязательно, — а потом добавляет, выдохнув облегченно после раздумий, — Спасибо. Шэ Ли явно теряется слегка. — Это за что? — Да так, просто подумал, что ты все-таки классный парень. — Я щас должен обрадоваться, что ты меня похвалил, или оскорбиться, что ты понял это только сейчас? — а потом повышает концентрацию нахальства в голосе, — Но не торопись меня благодарить. Я тебе отвечаю, в какой-нибудь параллельной вселенной я так тебя заебываю, что ты меня за километр обходишь. Это так. Для баланса вселенной. Когда Рыжий убирает телефон в карман и вновь ускоряется, обливаясь под дождем словно в душе, он думает, что наверняка так и есть. В какой-нибудь из сотен параллельных вселенных Шэ Ли конченый и отбитый на голову мудак, который отравляет Рыжему жизнь. В той же параллельной вселенной не Рыжий присматривает за Хэ Тянем, а Хэ Тянь присматривает за Рыжим. В той же параллельной вселенной Чжань ведет Цзяня по жизни, крепко держа за руку и любя всем сердцем. А в какой-нибудь вселенной, что параллельнее параллельной, они наверняка не встретились вообще, а может, и вовсе не существуют. Это не повод думать, что в их вселенной все не так плохо, а значит, и так сойдет. И опускать руки, довольствуясь малым. Это не повод думать, что в параллельной вселенной все гораздо лучше, а значит смысла бороться за свою нет. И опускать руки, смирившись с недостаточным. Легче думать о том, что не повезло. Легче думать о том, что бессмысленно. Легче думать о том, что неизбежно. Легче спускаться ниже, чем постараться подняться на еще одну ступеньку. Легче смотреть в завтрашний день, стоя у берега в ожидании погоды, словно призрачных будущих свершений. Чем понять, что единственное, что есть в твоих руках — это сегодня. Чем понять, что любое завтра все равно превратится в сегодня. И эти слова Рыжий вобьет Хэ Тяню в голову, даже если придется использовать молоток и гвозди. Входная дверь хлопает так громко, что, кажется, по всей квартире дробью отдает. Рыжий влетает внутрь, на ходу стягивая потяжелевшую в три раза от воды ветровку, заводит ладони в волосы и начинает резво трепать, разбрызгивая вокруг маленькие капли. — Ты вернулся? Там сильный дождь. Рыжий продолжает идти не глядя, а затем, выдернув пальцы из влажных волос, поднимает взгляд, встречаясь с сидящим в кресле Тянем, мрачным и покрытым тенью неясных сожалений. Как всегда. Приближается к его креслу, пока Хэ Тянь говорит: — Я там еду заказал, давай… Замирает, когда Рыжий упирается влажными руками в спинку кресла по обе стороны от его головы, нависая. Хэ Тянь поднимает брови растерянно, а дождевые капли с пальцев текут по гладкой коже кресла. С подбородка капает прямо Тяню на штаны. — Ты чего? — Сыграй мне. — Э… Рыжий закатывает глаза: — Бога ради, не тормози. Я говорю, достань свою гитару и сыграй мне. Тянь мрачнеет за долю секунды, темнея в лице. Смотрит снизу вверх мертвыми глазами. Чеканит: — У меня нет гитары. — За долбаеба держишь? Достань чертову гитару из футляра, что на верхней полке в шкафу, и прекращай выебываться. Я успел еще в первый день заметить пособия по игре на книжной полке, все в пометках. И футляр я тоже видел. Тяню приказной тон явно не нравится, потому что он хватает грубо за запястье у своего правого виска, сжимая. — Отойди. Они молчат, сверля друг друга глазами. Рыжий не отходит, а Хэ Тянь не торопится выпускать уже посиневшую кисть. Со стороны выглядит так, словно еще секунда и они друг другу артерии перегрызут. Но Рыжий призывно наклоняется ниже, почти врезаясь лбом в лоб, и говорит тихо: — Ты сказал, что якобы знаешь обо мне все. Сказал, что сможешь меня найти в любой момент и где угодно. Думаешь, это в самом деле так? — Ты на что намекаешь? — Тянь шипит сквозь зубы, закипая с каждой секундой все больше. — Ни на что. Лишь говорю, что если правда пожелаю уйти, то я исчезну в любую секунду, как только захочу, а ты меня уже больше никогда не увидишь. И никакие знания обо мне тебе не помогут. Еще секунда и кости запястья Рыжего сойдут меловым порошком, потому что Тянь сжимает его так сильно, что слышен глухой хруст. Дико больно, между прочим. Если продолжать напирать, то Тяня перекосоебит. А если Тяня перекосоебит, плохо будет всем. Это Рыжий уяснил еще в первую их встречу друг с другом. Вот только хуй Рыжий остановится теперь. — Ты меня сейчас на слабо берешь? Ты не забывай, что в моих силах буквально цепью тебя привязать, если потребуется. Или ты стал мое спокойствие как должное принимать, раз так борзо заговорил? Жилка у него на шее так напрягается, что еще чуть-чуть, и либо лопнет сама, либо под ее напором лопнет кожа. А Рыжий жмурится, выдыхая обреченно, и потирает свободной рукой переносицу. — Ну почему ты такой тупой? — тянет руку резко, сгребая его футболку на груди в кулак и грубо рвет на себя, почти врезавшись носами и рыча, — Идиот безмозглый, я пытаюсь донести до тебя, что я рядом, прямо здесь и прямо сейчас стою у тебя перед глазами, не из-за того что боюсь тебя, я проживаю каждый гребаный день в этой квартире не потому, что это неизбежно, каждый раз я смотрю на тебя и нахожусь с тобой не из-за какой-то ебаной связи! С самого начала и по сей день я здесь только по собственной воле! Потому что если бы я правда не хотел, никакие чертовы обстоятельства не помешали бы мне отсюда сбежать! Рука на запястье резко размыкает, повиснув безжизненно и ошалело. Тянь хлопает глазами, открывая и закрывая рот, не в силах ни слова обронить, и плюхается безвольно опять в кресло, когда Рыжий отпускает его футболку. Сглатывает, моргает, смотря в бок, поджимает губы нервно, снова сглатывает. А потом, пройдясь по нижней губе языком, хрипит: — Только…только один куплет. Когда Рыжий выходит из ванной, наконец отогревшись с дождя и с кайфом натирая голову полотенцем, Хэ Тянь сидит на полу спиной к панорамному окну, с ярко-красной гитарой, подключенной к комбику. — Что тебе сыграть? — То, что играл в последний раз. Хэ Тянь хмурится, ударившись в неприятные воспоминания, и все же, крепко сморгнув, говорит: — Тогда садись. Рыжий наверно словил бы дежавю. Те же ноты, та же гитара, та же песня. Картинка коннектится со звуком. Вот только человек, хотя тот же самый, одновременно с этим абсолютно другой. И дежавю совсем не ловится. Голос намного ниже и взрослей. И хрипота гораздо глубже. Щекочет уши, заставляя прикрыть глаза в наслаждении. Плавное электрическое звучание стекает вибрацией по коже, отдаваясь в перикарде. Мрачное небо за окном вырисовывает фигуру контрастней. Угольные волосы высматриваются ярким пятном на фоне серых туч, а белоснежная кожа словно подсвечена изнутри. Когда Тянь доходит до припева, Рыжий закрывает в упоении глаза. Take me to church Отведи меня в церковь И хочется спросить: «Эй, Хэ Тянь. Ты правда решил мне поверить? Довериться?» I'll worship like a dog at the shrine of your lies Я буду служить, как пес, перед святыней твоей лжи Им еще о многом надо поговорить. I'll tell you my sins so you can sharpen your knife Я поведаю тебе свои грехи, так что можешь точить нож Обо всем том, что разрушает Хэ Тяня изнутри. О том, что преследует его, словно личный демон, постепенно утягивая в ад. Offer me my deathless death Предложи мне бессмертную кончину Потому что Рыжий пообещал себе заново научить Хэ Тяня жить. Good God, let me give you my life Боже, позволь мне вверить тебе свою жизнь Рыжий поднимает веки. А Хэ Тянь, сорвано дыша, все так же смотрит на свои пальцы на грифе, словно боясь взглянуть в глаза. Отодвигает гитару, убирая волосы со лба. — Ну что, ты дово…лен… — цепенеет в шоке, роняя гитару, одновременно с тем, как руки Рыжего смыкаются вокруг его плеч, прижимая. Рыжий умещает свой подбородок на его плече, смотря в окно и чувствуя, как грудная клетка Хэ Тяня давит в его грудь, когда обрывается неосознанными вдохами. Хэ Тянь очень теплый и мягкий под пальцами, несмотря на свое телосложение. От него исходит запах морозной мяты, кондиционера для белья, который купил Рыжий, и человеческой кожи. Его лопатки боязно ездят под пальцами слегка. Он чувствует своим плечом кадык, когда Тянь сглатывает. И единственная оформленная мысль у Рыжего в голове, это: С Хэ Тянем до смерти приятно обниматься. Лицо медленно заливается краской. Когда Рыжий успел стать таким смелым? Чужая дрожащая рука упирается в грудь, слегка отталкивая. Рыжий отодвигается и раздраженно поджимает губы, думая о том, что сейчас он наверняка скажет что-то вроде: «Не трогай меня». И абсолютно ничего не поймет. — Не ной потом, что я не сдержал твою глупую клятву… Прежде чем Рыжий складывает оформленный ответ в своей голове, лицо Тяня со скоростью света сокращает дистанцию. И вот, одно мгновение, и уже поздно что-либо говорить. И, если честно, совершенно не хочется. Потому что Хэ Тянь прижимается своими губами, заставив не успевшего сгруппироваться Рыжего растерянно осесть назад. Тянь держится слабо за ткань футболки на плечах. Одними подушечками пальцев ее прихватив, словно боясь перешагнуть и коснуться напрямую кожи, боясь крепче сжать плечи пальцами. Будто задаваясь вопросами: «А так точно можно? А я не слишком далеко захожу? Смотри, можешь оттолкнуть, если я борзею». И это выглядит до смешного глупо наряду с тем, что где-то полчаса назад он чуть не сломал Рыжему руку своей хваткой. Он не открывает рот, не лезет языком, не напирает вовсе. Просто призрачно, совсем неясно касается губами губ. Дышит шумно, обдавая лицо теплом. Рыжий упирается ладонями за спиной, позволяя Тяню чуть улечься на нем, и прикрывает глаза. У Рыжего губы сухие и обветренные, а у Хэ Тяня гладкие и такие мягкие, что голова кругом. Такое чувство, будто по губам ведут перышком из подушки. Даже губы у него нежные. Есть ли в этом парне хоть что-нибудь не идеальное? Он отодвигается на миллиметр, смещает положение головы и снова касается слабо. Будто губами гладит. Глаза, написанные тушью в стиле традиционной китайской живописи, всего в паре сантиметров. Его темные ресницы подрагивают. Целует в уголок, проходится мягко в складке под нижней губой, и снова выше. Рыжему кажется, что он слышит неуемное биение собственного сердца. А может, это сердце Тяня. А может, вместе взятые. Бьются в унисон. Ведь на то они связанные. Они похожи на двух сопляков, целующихся впервые тайком в задворках за школой. И Рыжему даже смешно. Он не думал, что Хэ Тянь умеет вот так. Нежно, боясь ошибиться, осторожно, будто каждым касанием губ спрашивает разрешение. Рыжий укладывает руку ему на плечо и слабо давит. И еще секунду Тянь тянется снова, прежде чем фокусирует поплывший взгляд и останавливается. Поднимает глаза, тяжело дыша, но футболку из пальцев не выпускает. Им надо о многом поговорить, поэтому… — Расскажи мне. Выдыхает шумно еще раз. Ломая брови в невнятном выражении: — Что рассказать? Рыжий тянет руку и проходится костяшками по темному виску, убирая волосы. — Абсолютно все. С самого начала.