Избранный богами

Masterplan — Lonely Winds of War       «О всемогущая богиня, чьи очи взирают с небес, помоги мне выполнить задание отца Лассаафа!» — взмолился брат Дилат, спуская кораблик на воду.       Жрецы отмечали День Всех Богов не так, как все. Они не танцевали, не избирался богами певчий. Вместо этого жрецы исполняли свой, особенный, обряд. Первым делом, на закате, они кидали «жабки» на воде, загадывая желание и благодаря Виверрана за все хорошее, что он сделал в этом году. Затем, с восходом луны, почитали Альфаренну — пускали по реке бумажные кораблики, символизирующие ладью богини, плывущую по небосводу. Жрецы из других стран еще и зажигали на палубе магический огонек, так что получалось особенно зрелищно.       Аккуратный кораблик Дилата шел по воде ровно, не клевал носом. Альфаренна благоволит его просьбе. Это вселило в душу жреца надежду. Совсем недавно отец Лассааф прислал (магическим, запрещенным способом) письмо, в котором недвусмысленно намекал, что Дилату следует активизироваться в своих поисках. Молодой жрец побоялся признаться, что окончательно упустил младенца из виду и решил молиться о благополучном разрешении проблемы.       В храмовой обители брат Дилат с большим удовольствием готовился к празднику вместе со всеми. Пока не пришла весточка от отца Лассаафа, он даже не вспоминал о своей миссии. В обществе новых, дружелюбных людей, Дилат чаще задумывался о причине своего выбора, чем о том, где он будет искать младенца. Все в обители удивлялись, что, избранный Бреедой, он пошел в жрецы к суровому и воинственному Виверрану. Дилат ничего не говорил ни о своем происхождении, ни о том, кто, собственно, принял за него это решение. Но расспросы поселили в его душе тревогу. Почему же он тогда не настоял на своем, почему не выбрал то, что ему ближе?       Покончив с корабликами, жрецы стали складывать костер на поляне неподалеку от обители. Глядя на радостных и сосредоточенных братьев, Дилат снова стал задаваться столь редко посещавшими его вопросами. Как сложилась бы его жизнь, не уйди он в жрецы? Стал бы он богатым и знаменитым лордом, как его отец? Или так и остался бы посмешищем во дворце? Женился бы, завел бы детишек? Поступил бы в заграничную академию? Почему он, в конце концов, не отправился в обитель соседнего города, а пошел в свою, веефскую? Отец Лассааф, как выяснилось, сильно отличается от других верховных жрецов.       Зажгли костер. Воскурили благовония. Жрецы уселись в круг около костра. Теперь наступала, наверное, самая сложная часть праздника. Воздавая хвалу Лудиару и Форенцо, жрецы пели. Сложность заключалась в том, что петь надо было без слов и одну мелодию, не сговариваясь. Только так достигалось полное согласие.       Это упражнение помогло Дилату оторваться от терзавших его сомнений. Сейчас, отдаваясь этой спокойной гармонии, царившей между жрецами, Дилат чувствовал, как его подхватывает мощный поток чужих душ, стремящихся к свету. Жрец был на удивление чуток к настроению других и умел хорошо подстраиваться под них, ничуть не теряя в звучании. Эта часть праздника нравилась ему больше всего.       Спустя пару-тройку часов жрецы разбрелись в разные стороны. Каждый нес с собой битком набитую сумку. Следующая часть ритуала заключалась в том, чтобы находить в лесу похожие на живых существ камни, кусты и деревья и оставлять для них подарки, сделанные своими руками. Спустя некоторое время подарки таинственно исчезали.       Первой Дилату попалась огромная глыба, похожая на сидящую троллиху. Не без усилий взобравшись повыше, жрец набросил ей на шею бусы из рябины.       Все еще погруженный в раздумья, он подарил широкий браслет могучему дубу, набросил тунику на плечистый камень и увенчал широкополой шляпой молодую елочку. Остановившись перед тонким деревцем, Дилат рассеянно на него уставился. Как будто дерево могло дать ответы на терзавшие его вопросы. Соблюдая ритуал, жрец обернул вокруг ствола широкую черную рубаху. — Благодарю покорно! — То, что Дилат принял за скопление теней, оказалось тощей черноволосой девушкой, одетой… в отданную им рубаху!       Выйдя из укрытия, чудное создание уселось прямо на снег. Рубаха едва доходила ей до колен.       Дриада, понял брат Дилат. Именно над ними ни морозы, ни жара не властны, да и черты лица напоминают образ, описанный в какой-то прочитанной им книге. Название трактата Дилат не помнил. Но автор точно дольцийский. Помнится, он называл всех порожденных магией, источниками всех людских бед. Именно из-за подобных книг новые знакомые из обители Альфаренны засмеяли молодого жреца, когда тот обозвал показавшуюся в воде наяду «нечистой силой».       После того случая отец Марийс разубедил Дилата в большинстве суеверий, но определенные предрассудки все же остались, так что тот все же стоял на приличном расстоянии от «нечистой», не спуская с нее испуганного и растерянного взгляда.       Дриада сидела на снегу и с любопытством изучала представшего перед ней человека. Она совсем не напоминала распутную девицу, какими дриад представляла та книга. — Что-то ты не очень счастливый, — почти с осуждением сказала она на всеобщем языке. — Вам показалось, — тут же возразил Дилат, но общим он владел весьма посредственно, а врать не умел, так что фальшь в его словах была очевидна.       Пристально посмотрев на Дилата, дриада доверительно сказала: — Я никому не расскажу.       Даже Дилат, сколь бы он ни был доверчив, ни за что не рассказал бы обо всех своих проблемах первой встречной, тем более — существу, рожденному деревом. Но сейчас он заговорил, почти не задумываясь, и с поразительной легкостью выложил незнакомке все, что занимало его в последние дни. Жрец и сам испугался своей откровенности. «Уж не магия ли какая?» — мелькнуло в голове, но затуманенное сознание тут же отвергло эту мысль.       Дриада слушала очень внимательно, буквально пожирая Дилата большими черными глазами. Ну конечно, для нее все, происходящее с ним, занимательная история, которых так мало в ее жизни. Дослушав «сказку» до конца, она задумчиво предложила: — Так почему тебе не перейти в другую обитель, к другим жрецам, раз эти не устраивают?       Дилат вздохнул. Как сложно все-таки с этими магическими порождениями! — У нас жрец не имеет права сменить однажды выбранную обитель. Я могу разве что стать странствующим жрецом, исполняющим поручения отца-настоятеля. Но этого мне хочется еще меньше. Я поклялся отцу Лассаафу на чародейном языке и не могу отступить от данного слова.       Дриада задумчиво покрутила в пальцах прядь черных волос. — Тогда у тебя всего один, но зато очень действенный способ — смерть.       Брат Дилат ойкнул. Мысли о смерти всегда страшили его, а уж добровольно пойти на такое… Нет, ни за что!       Заметив его колебания, девушка передернула тощими плечами. — Не хочешь — не торопись, помереть всегда успеешь, вон, обрыв в двух шагах.       С этими словами дриада легко поднялась со снега и, развернувшись, зашагала глубже в лес.       Теперь Дилата разобрало не свойственное ему любопытство. Он не понимал, почему ему кажется почти жизненно необходимым узнать, куда направляется это странное существо, но, повинуясь этому порыву, он последовал за дриадой. Ходить по лесу, даже такому чистому, как этот, жрец не умел, так что слышно было, наверное, за километр. А уж учитывая его некоторую тучность… — Эй, зачем ты идешь за мной?       Дриада обернулась и уставилась на него своими черными глазищами. — Куда ты? Я хочу с тобой! — ответил жрец, чувствуя себя на редкость глупо. Он и сам недоумевал о принятом решении. — Дриады, к твоему сведению, тоже отмечают День Всех Богов, но не так, как вы, люди. Я бы не советовала тебе следовать за мной — это для вас небезопасно.       Навязчивое стремление идти за ней вроде бы ослабло, но на смену ему пришло желание самого Дилата приобщиться к чужой культуре. От природы доверчивый и несообразительный, он был также крайне любознателен в вопросах искусства и обычаев других народов. Поэтому он упрямо мотнул головой и сказал: — Я все равно пойду.       Она повела бровями, то ли с удивлением, то ли с неодобрением, и, вернувшись к Дилату, взяла его за руку. — Ну, раз так, пошли.       Ее ладонь оказалась холодной, твердой и на удивление крепкой, что совершенно не вязалось с внешностью хрупкой девушки, почти девочки. Дриада шла, легко лавируя между редкими ветками и корягами, Дилат же спотыкался на каждом шагу. — Сколько тебе лет? — Вдруг спросил жрец. Он, конечно, слышал, что вся эта «нечисть» живет гораздо дольше дольцийцев (как и большинство народов Мира), но было любопытно получить этому хоть какое-то подтверждение. — Я совсем маленькая, почти еще ребенок, — сказала дриада. — Мне всего двести четыре года. У вас, в Дольции, до этого возраста доживают единицы, но мы-то живем тысячелетиями.       От удивления Дилат пропустил очередной корень и растянулся на земле. — Эй, ты в порядке? — Дриада наклонилась, протягивая руку. Жрец поднялся, и они двинулись дальше. — Мы уже близко.       И действительно, до Дилата уже доносились отзвуки праздника. По мере приближения со спутницей жреца стали твориться непонятные метаморфозы: плечи раздались вширь, шея и руки стали толще, черты лица погрубели. В какой-то момент Дилат оглянулся на дриаду и чуть не упал снова: перед ним был юноша! В этом не было никаких сомнений. Хоть молодой человек и был субтильным, за девицу его принять было невозможно. — Так ты… эээ… мальчик или девочка? — спросил жрец, тщательно подбирая слова. — Мы, дриады (как, кстати, и наяды), можем менять пол по желанию. Поэтому и имена у нас универсальные, подходящие и мужчинам, и женщинам. — Диада усмехнулась, видя его недоумение. — Но один блик у нас всегда сильнее другого, как правило, тот, в котором дриада появилась на свет. Я не могу сказать «родилась», потому что мы не рождаемся в прямом смысле слова. — И…ммм… как тебя зовут? — Нитте. Все, хватит вопросов. Мы пришли. Спрячься где-нибудь, они не должны тебя увидеть. Прощай, человек.       И Нитте ускользнул быстрее тени.       Притаившись за деревом, достаточно толстым, чтобы его скрыть, Дилат стал смотреть в ту сторону, где, как ему показалось, скрылось это непонятное создание. Он не ошибся. На небольшой полянке был разожжен небольшой костер из упавших веток. Вокруг него расположились самые разные мужчины и женщины. Здесь не было никого с одинаковым цветом кожи или волос, все были разного роста. В книгах Дилат читал, что для каждого дерева характерны свои внешние признаки дриады. До сегодняшнего дня он не был уверен в правдивости этого утверждения.       Кружась вокруг костра, дриады плясали какие-то странные танцы, отбивая руками и ногами диковинные ритмы. Они не составляли никаких фигур в танце, их движения казались чистой импровизацией, но именно это и завораживало.       Как только Нитте появился на поляне, неровный круг пляшущих распался. Посыпались приветствия, начались разговоры. Дилат не понимал ни слова. Он просто прислушивался к певучему языку дриад. Наговорившись, они вновь собрались вокруг костра. Кто-то встал прямо в огонь. Удивительно, но пламя не причинило дриаде никакого вреда.       Она начала петь. Никогда еще жрец не слышал ничего подобного. Музыка захватывала его, уносила в неизведанные дали, заставляла забыть обо всем на свете, хорошем и плохом. Даже не понимая слов, он был уверен, что это прекраснее всего, что он когда-либо слышал. Дриады сменяли одна другую (или один другого, как посмотреть), а Дилат все никак не мог наслушаться. Наверное, сильнее впечатления он не испытывал со Дня Выбора. Ни одно человеческое существо не способно повторить подобное, в этом жрец не сомневался. Голос дриады заменял все музыкальные инструменты, подражал им или менял по своему вкусу. Нет, эта музыка слишком таинственна и невероятна, чтобы ее мог воспроизвести кто-то еще.       Порой Дилат не мог ничего расслышать — звуковая частота была слишком высока. Но он все равно внимал, боясь упустить хоть малейшую деталь.       В костер вступила Нитте, вновь в женском обличье. Она начала петь. Все вокруг словно замерло. Мир Дилата остановился. Жрец вспомнил все, что говорила ему дриада, вспомнил то решение, что она ему предложила. Глядя на девочку, танцующую среди языков пламени, окруженную огнем со всех сторон, он осознал, что ему следует, нет, он обязан поступить, как она сказала, ведь ничего более прекрасного он больше не познает…       Обрыв совсем рядом… Жрец бежит, колыхаясь всем своим тучным телом, словно кто-то может его догнать или остановить. Разбежавшись, он прыгает, задыхаясь то ли от слез счастья, то ли от слез горя, то ли просто от быстрого бега и ветра, бьющего в лицо…