Тень в алых тонах

Тяжесть, осевшая в груди Гермионы не рассеивалась. Она стояла в кабинете мадам Помфри, слушая сухой, лишённый эмоций отчёт медика. Директор, тоже находившаяся там, подчеркнула, что спасение Элиаса было настоящим чудом. Промедление, малейшая ошибка и результат их ночного «приключения» был бы фатальным. МакГонагалл так же отметила правильность действий Гермионы — вызов помощи был единственно верным решением, но эти слова не принесли девушке утешения. Гермиона лишь наблюдала, как серебристая рысь Кассиана пронеслась по коридору, пока сама Грейнджер просто ждала, стиснув зубы от бессилия. Лес был огромен и её порыв броситься вслед за Элиасом был бы чистым безумием, о чем ей недвусмысленно напомнил её собственный холодный рассудок. Мадам Помфри, на радость Гермионы, подтвердила, что прогноз был благоприятным. Юноша выжил, а основные повреждения взяты под контроль. Потребуется длительный период восстановления, останутся шрамы, подвижность правой руки и плеча будет ограничена некоторое время, но угрозы жизни более нет. Когда разговор подошел к концу, Гермиона получила разрешение навестить Элиаса. Правда Помфри несколько раз повторила, что беспокоить его нельзя и что о любых изменениях надо в срочном порядке сообщать ей. Элиас лежал неподвижно на кровати у окна, его состояние резко контрастировало с тихим гулким пространством больничного крыла. Правая рука и предплечье левой, а так же шея были скованы плотными слоями безупречно белых бинтов. Гермиона медленно подошла ближе, и её взгляд скользнул по открытым участкам кожи на левой руке и части груди. То, что она увидела, заставило её забыть на мгновение о свежих ранах. Тело юноши было «украшено» паутиной старых, давно заживших шрамов. Следы от порезов, ожогов, глубоких рваных ран — их было слишком много для восемнадцатилетнего парня. Даже она, прошедшая через войну, носила на себе меньше отметин. Что должен был пережить этот человек, чтобы получить такое наследие? С подавленным вздохом Гермиона опустила сумку на пол и заняла кресло у изголовья кровати. Элиас Принц оставался загадкой, сложной и, возможно, преднамеренно скрытой. Её природное любопытство, её стремление докопаться до сути вещей, сталкивалось с невидимой стеной. Однако, удивляя саму себя, Гермиона даже не пыталась собрать этот пазл, она была сосредоточена на остром уме юноши, на его знании маггловского мира. Она нашла в нём неожиданного собеседника, говорившего на понятном ей языке о вещах, далёких от магии, и теперь чувствовала тяжёлую ответственность за его нынешнее состояние. Он уже дважды помог ей — утешил на башне, да, грубо и жёстко, но только это могло помочь ей; и спас ее в лесу. Меньшее, что она может сделать — остаться около его кровати, выражая безмолвную поддержку. Её визиты стали постоянным ритуалом. После занятий она приходила в больничное крыло, занимала своё кресло и погружалась в учебники и пергаменты. Тишину нарушали лишь шелест страниц, её собственное дыхание и ровное, механическое дыхание спящего. Она делала домашние задания, иногда обращаясь к нему с тихими комментариями по поводу глупости того или иного задания Фарфакса или абсурдности новой директивы Министерства. Это был односторонний разговор, но он создавал иллюзию нормальности. Перелом наступил на пятый день. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, упал на лицо Элиаса. Его веки дрогнули, брови слегка сдвинулись, как будто от внутренней боли, затем, с тихим, прерывистым стоном, он открыл глаза. Взгляд был мутным, неосознанным, блуждающим по знакомому потолку, пока не нашёл точку фокуса — фигуру в кресле. — Элиас, — её голос прозвучал громче, чем она планировала. Она отложила пергамент на тумбочку и встала, её движения были резкими от адреналина. — Что… — его попытка говорить превратилась в хрип, в сухой, надрывный кашель, сотрясавший его тело и заставлявший гримасу боли исказить его черты. Гермиона, действуя на автомате, мгновенно наколдовала стакан прохладной воды. Осторожно, поддерживая его голову, она помогла ему сделать несколько мелких глотков. Жидкость, казалось, немного прочистила горло. — Ты находишься здесь почти неделю, — начала она, стараясь говорить чётко и по делу, следуя своему инстинкту предоставлять информацию. — Тебя спасла директор МакГонагалл. Кассиан вызвал её с помощью патронуса. Прости, что я… я должна была пойти за тобой… — Гермиона, — он прервал её, и его голос, хотя всё ещё хриплый, приобрёл слабые отзвуки привычной ей резковатой интонации. — Если бы ты последовала за мной, ты бы заблудилась. Я завёл его слишком далеко вглубь, — Он замолчал, изучая её лицо, ожидая возражений, протеста. Но она лишь молча кивнула, приняв его логику, как неприятную, но неоспоримую истину. Тогда он спросил, выдохнув: — Те четверо? — Живы и здоровы, — ответила она, и на её губах появилось подобие улыбки. — Испуганы, разумеется, и лишили факультеты изрядного количества очков за нарушение комендантского часа и выход в лес. Но это сейчас не имеет значения. Мне следует позвать мадам Помфри. Если она узнает, что я была здесь, когда ты пришёл в себя, и не сообщила ей немедленно, я больше никогда не переступлю порог больничного крыла. Она быстро добежала до кабинета главного медика. Мадам Помфри, услышав сообщение, тут же послала своего патронуса к директору. Время, которое Гермиона провела, ожидая у входа в палату, показалось ей вечностью. Вскоре появилась профессор МакГонагалл, её лицо было напряжённым и сосредоточенным. Рядом с ней, бледный и мрачный, шёл Люпин, Гермиона удивилась, что директор привела его, но когда она встретилась с ним взглядом и увидела в его глазах глубокую печаль, то все встало на свои места. Вероятно Ремус чувствовал свою вину и хотел извиниться перед учеником. — Мы очень рады видеть вас в сознании, мистер Принц, — произнесла МакГонагалл, в то время как мадам Помфри уже начала серию диагностических заклинаний, и её палочка излучала мягкое золотистое сияние над забинтованной фигурой. Директор повернулась к Гермионе. — Мисс Грейнджер, полагаю, вам следует отправиться на занятия. Мистеру Принцу сейчас необходима полная медицинская оценка и покой. — Конечно, профессор, — немедленно согласилась Гермиона. Она бросила последний взгляд на кровать. Элиас смотрел на прибывших, его выражение было скрытым, но в позе угадывалось напряжение. — Я вернусь позже, — сказала она в пространство, не уверенная, слышит ли он её. Затем она развернулась и вышла, оставив его в центре предстоящего разговора. — Сколько баллов потеряли факультеты? — быстро спросил Северус, надеясь, что этот сугубо административный вопрос отвлечёт внимание от его персоны и отсрочит неминуемую лекцию. — Все, — ответила Минерва МакГонагалл, и в её голосе прозвучала стальная нота, знакомая поколениям провинившихся учеников. — Мы полностью обнулили счётчик. Таков был единогласный вердикт преподавательского совета. — Ты будешь рад узнать, — с какой-то странной, почти заговорщицкой улыбкой произнёс Люпин, чьё присутствие здесь было мучительным напоминанием о случившемся, — что у Гриффиндора даже сейчас минус двести. — Ого, — невольная ухмылка тронула губы Северуса, и на мгновение он забыл о ноющей боли в плече. — Как ты это допустила, Минерва? — Не надо паясничать, — с притворной, но оттого не менее эффектной строгостью парировала она. — Гриффиндорцев в той авантюре было трое, к моему глубочайшему сожалению. Но не забывайте, мистер Принц, что Вы теперь тоже носите этот герб и Вам восстанавливать очки. — Поверь мне, такое не забыть, — он с выражением закатил глаза, демонстрируя показное пренебрежение к гриффиндорской мантии, но следующая его фраза прозвучала тихо, без тени иронии, когда он уставился прямо на Люпина. — Если этот лунный психопат ещё раз решит напасть на меня, я лично разорву ему глотку. Помяни мои слова. — Справедливо, — тихо, но чётко произнёс Люпин. — И я приношу извинения. За это… и за все предыдущие разы тоже. Северус резким движением здоровой руки махнул в его сторону, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Ситуация была исчерпана. Внутренне же он с холодным удивлением констатировал факт: получить эти извинения, пусть на два десятка лет позже было… приятно. Горько, цинично, но приятно. Поздно, конечно, но всё же лучше, чем ничего. Следующие несколько дней слились в однообразную, утомительную вереницу. Больничное крыло стало его клеткой, выстланной белыми простынями и пропахшей антисептиками. Единственным лучом света, пробивавшимся через эту монотонность, были визиты Гермионы. Её присутствие скрашивало убийственную скуку, но одновременно и напрягало. Она приходила с книгами, с домашними заданиями, которые они порой обсуждали. Ситуация достигла апогея безумия, когда в один из дней она привела с собой Поттера и Уизли. Троица, застигнутая врасплох его уязвимым видом, вела себя сдержанно, даже почти вежливо, но их любопытство никуда не делось. Северус отвечал уклончиво, плетя паутину из полуправд и умолчаний. Он врал так интенсивно и с таким самообладанием, что порой ему казалось, будто он превзошёл собственные пиковые показатели времён службы у Волан-де-Морта. Однако главной загадкой, отвлекавшей его от допросов, было не поведение учеников, а действия мадам Помфри. Её профессиональная, всегда такая предсказуемая манера ухода сменилась чем-то навязчивым, почти тревожным. Она продолжала приносить зелья — некоторые для обезболивания и заживления ран от оборотня, но другие… другие были ему незнакомы. Их вкус, консистенция, послевкусие — всё указывало на сложные, многосоставные формулы, чьё предназначение он с ходу определить не мог. Для мастера зелий его уровня это было двойным оскорблением: и как пациенту, и как эксперту. Но больше всего его беспокоила диагностика. Казалось, её палочка не умолкала ни на минуту. Она проводила сканирование снова и снова, иногда по несколько раз в час, и её взгляд неизменно задерживался не на свежих повязках, а на старых, давно заживших шрамах, и Северус совершенно не понимал, что вытворяет эта женщина. Озарение пришло не в виде внезапной догадки, а как медленное, неумолимое падение в бездну понимания. Одним ранним утром он проснулся от неприятного ощущения. Всё его тело пронзила знакомая, леденящая душу волна фантомного покалывания, словно под кожей ожили и зашевелились миллионы ржавых игл. Конечности налились свинцовой тяжестью, а мир вокруг начал медленно, противно вращаться. Это были последствия множественных применений круциатуса, навсегда вплавленные в его нервную систему. Приступы были редки, но всегда болезненными: накатывающие волны конвульсий, провалы в беспамятство, а наутро — всепоглощающая, выворачивающая боль в каждом мускуле, как будто тело пыталось вспомнить и заново пережить каждую секунду той агонии. Он стиснул зубы, пытаясь подавить стон, сконцентрироваться на чём-то внешнем, реальном. И в этот момент увидел её. Поппи стояла у его кровати. Она не спала, а наблюдала. На её обычно бесстрастном, профессиональном лице застыло выражение, которого он у неё никогда не видел, — чистейший, немой ужас. Но не шок от неожиданности, нет, это был ужас подтверждения, ужас лекаря, который выдвинул худшее предположение и теперь увидел его воплощённым у себя на глазах. И в этот миг всё встало на свои места с холодной, безжалостной ясностью. Она не проводила общий анализ. Все эти дни, все эти часы её палочка сканировала не раны от оборотня, она изучала карту его старых шрамов. Она диагностировала их происхождение, выявляла следы тёмной магии, вплавленные в плоть, анализировала долгосрочные последствия для нервных окончаний и мышечной ткани. Она искала признаки именно этого — отсроченных неврологических кризисов, хронического болевого синдрома, невидимых ран, которые не затягивались простыми зельями. И теперь она застала один из таких кризисов во всей его неприкрытой жестокости. Она не выпускала его не из-за физических повреждений, нанесённых оборотнем. Те раны почти зажили. Она держала его здесь, в этой стерильной клетке, потому что наткнулась на другую, гораздо более глубокую и страшную болезнь. Потому что увидела пациента, несущего на себе груз систематических пыток, и посчитала своим долгом это исправить, облегчить, вылечить любой ценой. Эти странные зелья… скорее всего, сложные нейростабилизаторы, блокаторы болевой памяти, мощные долгоиграющие анальгетики, возможно что-то новое, экспериментальное и несуществующее. Она пыталась сгладить последствия, к которым он сам уже давно привык как к неизбежному фону собственного существования. «Мерлин, — промелькнула у него ледяная, безнадёжная мысль, пока волна спазма выгибала его спину. — Она же теперь никогда меня не выпустит». Он не мог этого допустить.

***

Северус стоял рядом с кроватью, намертво стиснув в руках ткань своей рубашки. Его пальцы отказывались повиноваться, срываясь с мелких пуговиц. Каждое движение давалось с усилием, через глухую, ноющую боль, которая пульсировала во всем теле. Он чувствовал на себе пристальные взгляды директора и медсестры, и это раздражало его сильнее физического недомогания. — Я полностью дееспособен, — произнес он, и его голос, низкий и резкий, прорезал тяжелую больничную тишину. — Я нахожусь в вертикальном положении, способен вести диалог и даже, как вы могли заметить, сохраняю склонность к сарказму. Что еще ты от меня хочешь, женщина? — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, молодой человек, — парировала Помфри, скрестив руки на груди. Ее взгляд был непреклонен. — Ради всех призраков, бродящих по этим стенам, мне почти сорок лет! — вспыхнул Северус, и его черные глаза метнули искры. — Я не ваш неудачливый первокурсник, упавший с метлы. Я взрослый мужчина, переживший две войны. — А ведешь себя как капризный ребенок, которого заставили проглотить невкусное зелье, — холодно заметила Помфри. — И твои попытки отрицать очевидное только подтверждают мое мнение. — Даже когда я возвращался с собраний Пожирателей, весь в крови, часто даже не моей собственой, вы не пытались приковать меня к этой койке, — бросил он ей в лицо, и в его словах прозвучала не просто обида, а горькое понимание того, что тогда, в гуще войны, его травмы считались допустимыми издержками. — И теперь я считаю это своей серьезнейшей профессиональной ошибкой, — ответила Поппи, и ее голос дрогнул. Она повернулась к директору, ища поддержки. — Минерва, скажи ему. Он должен остаться для наблюдения. Макгонагалл стояла чуть поодаль, ее строгое лицо было похоже на маску, но в глазах, прикрытых очками, читалась тревога. — Северус, — Она сделала шаг вперед, — Поппи права. Тебе необходимо лечение. — Это не лечится! — его голос сорвался на низкий, хриплый крик, полный давней, выстраданной ярости. Он резко отшвырнул от себя непослушную рубашку, обнажив бледный торс, покрытый причудливым узором из шрамов. Его руки, те самые руки, что так виртуозно управлялись с ножом и палочкой, предательски дрожали. — Это не болезнь, которую можно изгнать заклинанием! От этого нет спасения! — Но должно же существовать какое-то средство, — настаивала Макгонагалл, и в ее тоне звучала профессорская убежденность в том, что для любой задачи есть решение. — Это темные шрамы, Минерва, — Снейп с силой выдохнул, пытаясь обуздать накатившую волну гнева. Он покачал головой, и его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел куда-то внутрь себя, — Не физические, а магические. Они будут ныть и жечь до последнего моего вздоха. Я так часто подвергался воздействию Круциатуса, что редкие судороги стали такой же естественной частью моей жизни, как дыхание. А яд Нагини… — он почти физически ощутил жгучую боль в шее, — яд Нагини поставил окончательную точку в разрушении моего организма. Мое тело — это свалка, помойка для всего самого темного, что только может придумать магия. По отдельности, возможно, с чем-то можно было бы бороться. Но когда все это смешано в одном сосуде? Нет. Мой ответ — нет. — Я… — начала Помфри, и голос ее дрогнул. — Ты испытываешь чувство вины, — перебил ее Снейп, и его тон стал почти аналитическим, холодным. — Ты считаешь, что если бы тогда, после нападений Волан-де-Морта, ты проигнорировала указания Альбуса и провела более тщательное лечение, последствия можно было бы смягчить. Уверяю тебя, это не так. Даже Арка Смерти, — он произнес эти слова с ледяным сарказмом, — лишившая меня возраста и части физических отметин, оказалась бессильна перед этим внутренним хаосом. — Части физических отметин? — Минерва резко подняла голову. — Ты сказал — части физических отметин? — Ты всерьез полагала, что это все? — Снейп горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его молодое, но невероятно усталое лицо. — Шрамы от отцовского ремня, от шуток Мародеров и от заклинаний Ордена — все это ушло вместе с годами, но темные проклятия, следы яда… они въелись в саму структуру моего существа. В помещении воцарилась гнетущая тишина. Никто не двигался. Макгонагалл и Помфри просто смотрели на него — на этого юношу со старыми глазами, который стоял, сжимая в кулаках края рубашки, весь — воплощение немого вызова и неподдельного страдания. Он выдерживал их взгляды, его осанка, несмотря на все, была прямой и гордой. В конце концов, Поппи сломалась. Она молча, опустив плечи, развернулась и ушла в свой кабинет. Через минуту она вернулась, держа в руках трость из темного, почти черного дерева, с серебряным утонченным набалдашником. — Ты перенапрягся, — произнесла она тихо, протягивая ему трость. — Твой организм, даже омоложенный, еще не оправился полностью от яда змеи… и от всего остального. Прости за… за это. Снейп взглянул на трость, затем на Помфри. К его удивлению, в его душе не было всплеска нового раздражения. Лишь усталая покорность. Он взял трость. Она была идеально сбалансированной, тяжеловатой, но надежной в руке. — Все в порядке, — сказал он, и его голос потерял металлический оттенок. — Это всего на пару месяцев. И, знаете, — он повертел трость в руках, и на его губах появилось что-то отдаленно напоминающее усмешку, — мне, кажется, это идет. Не понимаю, почему я не обзавелся подобным аксессуаром раньше. Придает солидности. — Я рада, что ты не воспринимаешь это как трагедию, — заметила Минерва, и в ее тоне прозвучало явное облегчение. — В любом положении можно найти свои преимущества, — Снейп пожал здоровым плечом и оперся на трость. — Да, придется таскать с собой палку, но зато больше никаких водолазок, — он снова ухмыльнулся, на этот раз почти по-юношески озорно. — Серьезно, они мне уже осточертели. С этими словами он, наконец, справился с пуговицами, ловко застегнул рубашку и взял свою новую черную мантию. — О, и Северус, — раздался голос Макгонагалл, когда он уже направлялся к выходу. Он обернулся, вопросительно приподняв бровь. — Сделай одолжение факультету и лично мне. Хватит читать на уроках постороннюю литературу. — Да ладно вам, — фыркнул Снейп. — Я не виноват, что учебная программа за последние два десятка лет не претерпела никаких значимых изменений. Мне скучно. — И все же, согласно твоей же легенде, ты до пятнадцати лет обучался дома у матери, а затем находился в маггловском детском доме, — парировала Макгонагалл, и в ее глазах мелькнул знакомый всем студентам огонек. — Теоретически, ты должен демонстрировать пробелы в знаниях, а не опережать программу на десятилетия вперед. — Я думал последовать примеру мисс Грейнджер и заявить, что выучил весь курс на каникулах, — невозмутимо ответил Северус. — Северус, — в голосе директора прозвучало предупреждение. — А что? Она так и делала. На первом курсе. И на всех последующих, если уж на то пошло. Я всего лишь следую блестящему примеру гриффиндорской эрудиции. — Северус! — теперь в ее тоне звучала уже откровенная угроза. — Ладно, ладно, — он поднял свободную руку в умиротворяющем жесте, слегка опираясь на трость. — Обещаю воздержаться от чтения посторонней литературы на лекциях, но если от скуки я усну прямо за партой или ввяжусь в идеологический спор с профессором истории магии о трактовке Гоблинских восстаний, пеняйте исключительно на себя. И не оборачиваясь, он вышел из больничного крыла, отмеряя шаги четким, чуть замедленным стуком трости о каменный пол.

***

Тёмный угол библиотеки пах старыми книгами, пылью и воском. В узком луче света от высокого окна плясали мириады пылинок. Гермиона, уткнувшись носом в раскрытый фолиант «Сложнейшие зелья: теория и практика», ровным, методичным голосом объясняла основы составления отвара из шпорника. Северус сидел напротив и делал вид, что слушает. Внутри всё у него закипало от скуки. Он мог бы во сне, в состоянии полусмерти от укуса василиска, прочитать лекцию о свойствах шпорника, превзойдя по глубине познаний эту книгу, Гермиону и, возможно, самого себя образца 1978 года. Но его легенда, как правильно заметила МакГонагалл, не подразумевала подобных знаний. Он должен был быть тугодумом, отстающим и едва ли способным отличить корень мандрагоры от побега паслёна. Он кивал, глядя в серьёзное лицо девушки, и думал о чём-то своём. О странном, почти физическом комфорте, который он испытывал в обществе этой настойчивой, умной гриффиндорки. Комфорте, который с каждым днём становился всё более привычным и оттого опасным. — Понимаешь, Элиас, вся сложность в последовательности, — доносился до него голос Гермионы. — Если добавить толчёный нефрит до, а не после фазы кипения, реакция пойдёт не по принципу Осгарда, а по побочному пути, и ты получишь не эликсир ясности мысли, а довольно едкую дымовую завесу. «Спасибо, кэптан очевидность», — пронеслось в голове Снейпа, но вслух он лишь произнёс: — Понятно. Последовательность. Их уединение нарушил скрип половицы. Оба невольно подняли головы. Они сидели в самом конце библиотеки, куда никто никогда не заходил и оттого появление постороннего было удивительным. Из-за стеллажа появился первокурсник Слизерина. Мальчик, щуплый, с бледным лицом, на цыпочках тянулся к толстому тому на верхней полке. Гермиона и Снейп смотрели на него молча. Их совместные занятия были своеобразным ритуалом, и появление постороннего ощущалось как вторжение. Первокурсник, почувствовав на себе тяжёлые взгляды, обернулся. Его глаза, серые и холодные, вначале выражали лишь привычную для слизеринца отстранённую надменность. Он осмотрел двух старшекурсников, его взгляд скользнул по Гермионе, затем по Снейпу, задержался на галстуках Гриффиндора. И надменность в его лице рассыпалась в прах, словно кто-то вынул позвонки. Его плечи ссутулились, подбородок непроизвольно прижался к груди, а в глазах вспыхнул животный, немой ужас. Он замер, словно кролик перед удавом, не в силах пошевелиться, его рука так и осталась вытянутой к книжной полке. Дыхание его стало частым и поверхностным. В библиотеке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием мальчика. Он ждал. Ждал насмешки, оскорбления, проклятия, может, даже удара. Всё, что стало привычным фоном для любого, носящего зелёно-серебристый герб. Гермиона смотрела на него с лёгким недоумением, смешанным с досадой. Снейп же, подперев подбородок рукой, изучал его с холодным, почти клиническим интересом. Он видел этот страх. Он видел его в глазах магглорожденных, которых когда-то тащили в подвал Малфой-мэнора. Он видел его в зеркале перед очередным собранием. Теперь он видел его в глазах этого ребёнка, этого юного слизеринца, которого травили за грехи его предшественников. «И как долго, — подумал Снейп с внезапной, едкой горечью, — ты, Грейнджер, будешь смотреть на него с таким выражением? Пока он не расплачется? Пока не убежит?» Он мельком заглянул в сознание мальчика и откашлялся, нарушая тягостное молчание. — Книга, которую ты ищешь, — его голос прозвучал тихо, но чётко, заставив первокурсника вздрогнуть. — «Тёмные артефакты раннего средневековья» Гадрика Гамджи. Она на полку ниже, переплетённая в чёрную кожу с тиснением. Мальчик замешкался, его взгляд метнулся от Снейпа к указанной полке, затем обратно. Он тяжело сглотнул и попятился назад, однако врезался в грудь неожиданно появившегося Хелвиса. Мальчик обернулся и с шоком на глазах уставился на пуффендуйца за которым стояло еще три человека. — П-прости, — чуть ли не пропищал первокурсник. — Книги если что не кусаются, — неуверено произнес Хелвис. — Некоторые кусаются, не надо ему врать! — весело сказала Брианна, выглядывая из-за плеча друга, — Я серьёзно, парень, — она посмотрела на юного слизеринца, — если тебя просят погладить книгу, я советую так и сделать, иначе она тебя сожрёт. — Ага, — пискнул слизеринец. — Эй, ты чего? — Брианна вышла из-за Хелвиса и нахмурилась, разглядывая до чёртиков перепуганного мальчика. — Держи, — Кассиан протянул студенту нужную ему книгу. Тот благодарно кивнул и быстро обошел четвёрку, скрываясь из библиотеки, буквально убегая. — Что это сейчас было? — удивленно спросила Брианна, опускаясь на свободное кресло рядом с Гермионой. Остальные последовали ее примеру, заполнив образовавшуюся вокруг старого стола тесную полукруглую зону. Воздух в этом закоулке библиотеки, и без того насыщенный запахом старой кожи и воска, стал казаться еще плотнее. — Только первая неделя октября, а первокурсников уже успели запугать до полусмерти, — тяжело выдохнул Северус, откинувшись на спинку дивана. Его пальцы нервно постукивали по гладкому дереву трости, которую он держал в руке. — Запугали? — Серафина нахмурилась, переводя изучающий взгляд с Северуса на Кассиана. — В смысле? Кто-то целенаправленно терроризирует Слизерин? — Ну… я слышал какие-то обрывки, — Кассиан неуверенно почесал затылок, явно чувствуя себя неловко под пристальным вниманием. — Но ребята, я же с вами провожу почти все время. С чего бы мне знать детали? — И то верно, — тут же согласилась Брианна с легкой улыбкой. — А Когтевран слишком занят, чтобы отслеживать школьные сплетни. — Факультеты Хогвартса никогда не отличались особой сплоченностью, по крайней мере за все время, что я здесь учусь, — вмешалась Гермиона, закрывая книгу о зельях. Ее тон был ровным. — Это, наверное, ни для кого не секрет. Классическое противостояние Слизерина и Гриффиндора, в то время как Пуффендуй и Когтевран предпочитают держаться в стороне, стараясь не втягиваться в открытые конфликты. — Это воспринимается как нечто само собой разумеющееся, — кивнул Кассиан. — И то, что Слизерин сейчас в роли изгоя, увы, не новость. После всего, что случилось… — Но это не норма, — тихо, но очень четко произнес Северус, перебивая его. Все взгляды мгновенно устремились к нему. — Это системный сбой. Я изучал историю Хогвартса, и… есть теория, возможно, даже больше чем теория, что замок черпает силу от своих учеников. — То есть замок ворует нашу магию? — подняла бровь Серафина. — Нет, не ворует, — Снейп отрицательно качнул головой. — Если упростить, то сила Хогвартса прямо пропорциональна степени единства и душевного благополучия тех, кто в нем живет. Чем дружнее факультеты, чем счастливее ученики, тем могущественнее защита и сама магия этого места. Он знал это с абсолютной, горькой уверенностью. Он понял это, будучи директором, ощущая кожей, как стены медленно истощают былую мощь, как эхо магии становится глуше. Он до сих пор не мог простить Дамблдору этого преступного равнодушия — годами наблюдать, как живой организм школы становится все хуже, и не сделать ничего для исцеления. — Я читал, что защитные чары Хогвартса, — продолжил он, — должны быть настолько мощными, что ни одно заклинание не в состоянии нанести им существенный урон. И все же во время битвы замок превратился в руины. — Но… я всегда считала, что это логичное следствие такой битвы, — проговорила Гермиона, и в ее голосе впервые за весь день зазвучала неуверенность. — Для Хогвартса это не нормально. Он обладает собственной, древней магией, фундаментально отличной от той, что мы используем в заклинаниях. Она питается иными вещами, — Северус сделал паузу, подбирая слова. — Первые основатели были не просто соратниками, они были близкими друзьями. Самые старые хроники, не искаженные позднейшими интерпретациями, намекают на это. И свой замок они построили именно на этой магии — магии доверия и общего дела. — Дружба — это чудо, — с легким, чуть ироничным смешком произнесла Брианна. — Не думал, что придется апеллировать к тезисам из детских магголовских мультсериалов, но по сути ты права. Дружба, единство, взаимное уважение — это и есть та самая магия, — его губы тронула беглая, почти невидимая усмешка. — Но факультеты враждуют уже много десятилетий, — заметил Кассиан. — Еще когда здесь учился отец Поттера, ситуация была напряженной. — До того как Том Реддл переступил порог этого замка, раскол не был таким глубоким, — возразил Северус. — Именно он, еще будучи учеником, посеял первые зерна ненависти, превратив здоровое соперничество в классовую войну. Даже во времена Грин-де-Вальда ничего подобного не было — он возвеличивал всех волшебников, а не натравливал одну группу на другую по крови… на сколько я знаю из прочитанного, — решил в очередной раз подчеркнуть он, чтобы не вызвать лишних вопросов. — Получается, — Кассиан заинтересованно наклонился вперед, — если восстановить взаимопонимание между факультетами, замок снова станет сильнее? — В теории — да, — кивнул Северус. — Но это лишь часть уравнения. Важно общее состояние учеников. Сытость, безопасность, чувство защищенности, вера в справедливость — Он замолчал, глядя в пустоту поверх их голов. Он вспомнил свое короткое директорство. Страх в глазах детей, гнетущая атмосфера, физическое истощение… Даже при отсутствии открытой вражды между ними, замок слабел, теряя силы, потому что дух его обитателей был сломлен. — Проблема в том, что сейчас это кажется невозможным, — продолжил он, и в его голосе прозвучала усталая решимость. — Старшие курсы, шестые и седьмые, замкнулись в себе, переживая войну каждый по-своему. Они почти не общаются с младшими, не передают им традиции и секреты. А что до Слизерина… Вы видели этого мальчика. Его не просто недолюбливают — его терроризируют. Ненависть к змейкам достигла такого накала, что они даже не считают себя вправе дать отпор. Они просто пытаются выжить, стать невидимками и это, — он резко выдохнул, — это убивает школу. Медленно, но верно. — Интересно, — протянула Серафина и откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. Ее взгляд стал отсутствующим, сосредоточенным на внутренней мысли, и это было красноречивее любых слов. — Ладно, хватит о грустном, — вдруг, слишком бодро перебив тягостное молчание, произнес Кассиан. — Чем это вы тут, в своем уединении, занимались до нашего героического вторжения? Северус внутренне взвыл. Мысль о том, чтобы снова, даже поверхностно, погружаться в притворство невежественного ученика, была для него невыносима.