Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      В тот год эпидемия холеры унесла две трети городского населения нашего королевства… Так потом запишут в своих книгах ученые умники.       А тогда мне сказали: «Хорошая была женщина Надица. Быстро отмучилась. Прибрал ее к себе Господь милосердный». Мама умирала четыре дня. Мне не показалось, что это «быстро». Меня болезнь по какому-то странному выверту судьбы не затронула. Ходили слухи: кое-где магам удавалось с помощью зелий и амулетов побороть заразу. Но в нашем поселке магов не имелось — не по карману была местным жителям этакая роскошь. Когда-то, говорят, подобными делами занимались ведьмы (и вроде бы справлялись), но нынче, когда женская магия объявлена вредоносной и противоречащей божьему промыслу… Ежели и выжил кто в самой глухомани, так затаились и молчат. Не высовываются. И правильно делают — еще лет сто назад костры горели.       — Мирко, — вклинивается в мой рассказ Скай, — а откуда стало известно, что женская ворожба — от дьявола? Я вот сколько книжек умных ни читал, так ничего и не понял…       Вздыхаю. Не ты один, мой принц. Вопросы веры… они такие.       — Думаю, по той же схеме: ясно нам из священных книг, что женщина — есть сосуд, который по природе своей греховен. Как некогда праматерь Ева заключила договор с Люцифером, так и ее дочери всегда готовы проявить пагубную слабость духа. Облик же дочерей Евы склоняет мужчин к блуду, отвлекая от высоких помыслов о божественном. А стало быть, тело женщины — от дьявола, красота — от дьявола, ну и магия — от него же. Во всяком случае, такова официальная версия.       — А ты как думаешь? — Откуда они, интересно, берутся — настырные искатели истины? — Неужели моя мама, вся вина которой была в любви к моему отцу, или твоя — боровшаяся до конца и ушедшая в страданиях — тоже были сосудами греха и пособницами Сатаны?       Надо же: губы дрожат — вот-вот заплачет… Не сдержавшись, провожу ладонью по и без того встрепанным тонкими волосам.       — Конечно нет. Ерунда какая! Я думаю, что вся эта чушь про ведьм, якобы спутавшихся с дьяволом, убивающих младенцев и летающих на шабаш на черных козлах, вылезла на свет, чтобы проще было устранить конкурентов — точнее, конкуренток. У гильдии магов. Ведь пик борьбы с ведьмами пришелся на годы, когда король Костадин Свирепый заключил договор с тогдашним главой гильдии Маркусом Наисветлейшим. Я бы, кстати, от этого Маркуса держался подальше хотя бы из-за его пафосного прозвища. Надо ж было загнуть! «Наисветлейший»! Сам, небось, придумал. А думал до-о-олго!       Скай молчит, теребит в пальцах светлую прядку. Оценивает мою историю, крутит ее мысленно так и сяк. Правильно. Никогда не стоит принимать чьи-то слова на веру просто потому, что они произнесены. Даже мои слова. А может быть, особенно мои. Я ведь кто? Всего лишь шут. А в шуты, как известно, не за великий ум берут.       — Интересная версия. Сам изобрел или вычитал где?       Врать мне моему принцу совсем не с руки. Я и не вру.       — Гораций рассказал. Он мужик умный был, Гораций. Хотя и мусорщик.       Я не сразу узнал, что он мусорщик. Сначала думал — ангел. Потому что уже совсем приготовился помирать, и вдруг — он.       — А ну пошли прочь, сучьи дети!       Наверное, они не были такими уж исчадиями ада, какими показались мне в эти бесконечные мгновенья — вечно голодные оборвыши с городских окраин. Наверное, при иных обстоятельствах я даже нашел бы в себе силы их пожалеть. Но тогда… Тогда я явственно ощутил приближение смерти. Лежал на земле, подтянув ободранные коленки к животу и пытаясь прикрыть голову руками. А они лупили меня — чем придется: кто палкой, кто кулаком, а кто и вовсе не жалел для этого серьезного дела собственной босой ноги. В чем состояла моя перед ними вина? Подозреваю, в том, что мои ноги как раз и не были босыми — незадолго до смерти мама справила мне вполне приличную обувку. Приличную по меркам нашей глухомани, а не столицы, но все же… И куртка на мне имелась, аккуратно залатанная, и рубашка. Грязная и вонючая, понятное дело, после почти месяца странствий от нашего городка до столицы, но… Она была! И, вероятно, казалась этим маленьким нищим крысятам признаком настоящей, абсолютно взаправдашней роскоши. А я… я казался врагом. Слишком чистый, слишком сытый, а главное… Главное — беззащитный. Рядом со мной не наблюдалось взрослого, который бы мог надавать им пиздюлей. Рядом со мной вообще никого не наблюдалось. А следовательно… Я был добычей. Жертвой.       Кстати, именно с тех пор я не выношу охот. Мои симпатии, увы, никогда не на стороне охотников, всегда — на стороне жертвы.       В общем, тогда я честно собрался отвалить в мир иной. Для меня это даже ощущалось просто и почти обыденно. Ничего трагического — уйти к маме. А может, и отец дожидается нас где-то… там? И все же тело сопротивлялось. Тело сворачивалось в клубок, как ёж, которого ткнули палкой. Тело хотело жить.       — Ах вы, сучьи дети!       Это был ангел. Самый прекрасный ангел на свете. Прекраснее всех тех, что рисуют на иконах и на стенах церквей. У него было круглое обветренное красное лицо, крупный нос, про какие говорят «картошкой», и совершенно серебряный нимб над головой, подсвеченный золотом солнечных лучей. А еще у него были большие теплые руки. Именно этими руками он здесь же, прямо посреди улицы, принялся ощупывать мое превратившееся в сплошной комок боли тело.       — Ну… кажись, жить будешь. Пара сломанных ребер — это нестрашно. Перевяжем. Пойдешь со мной, малец?       — Ты отнесешь меня к маме?       Я не знал, как правильно обращаться к ангелам: на «ты» или на «вы», поэтому сказал так, как чувствовал. «Ты» — это ведь кто-то близкий?       — А где твоя мама? — спросил он.       Мне тогда показалось странным: ангел — и не знает таких простых вещей?       — На небе, — было трудно говорить, но нельзя же не ответить на вопрос ангела.       — Нет, на небо мы пока погодим, — прогудел он. Помню, меня еще тогда поразило, что голос у него был глуховатый, низкий. — И папа — на небе?       Силы стремительно покидали меня — сказывался пережитый ужас. Сознание уплывало, мир вокруг становился совсем нечетким. Но я еще нашел в себе силы кивнуть.       Последнее, что удалось запомнить: меня подхватили с земли — и я полетел. Должно быть, в рай.              

***

      — А дальше?       — А дальше будет вечером, перед сном, вместо сказки.       Если доживем.       Этого я не озвучиваю. Незачем произносить вслух то, что может подорвать веру в благополучный исход дела, вселить в сердце неуверенность или даже страх. Мне, само собой, известно, что Скай, несмотря на внешнюю хрупкость, существо упрямое и сильное. Точно тонкий клинок, откованный в далеком городе Толедо, там, за горами. Такие клинки в нашем королевстве ценятся гораздо выше золота. Даже, пожалуй, выше «королевского серебра». Но и на толедский клинок может найтись камень. Конечно, камней на пути любого клинка всегда хватает. Но я подобным роковым булыжником быть ни в коем случае не собираюсь. Так что…       — Вперед!       Остаток пути мы преодолеваем стремительно, в абсолютном молчании. Меня не желают покидать воспоминания, а Скай, как всегда, размышляет о чем-то своем и потому слегка выпадает из действительности. Ладно, лишь бы под ноги смотрел. Сломанная нога или вывихнутая лодыжка нам тут нынче совсем не в тему.       Иногда мы с ним все-таки обмениваемся короткими репликами. (Как раз тогда, когда усталость от монотонного перемещения в густой полутьме начинает брать свое и внимание рассеивается.)       — Мирко, у тебя есть кто-нибудь… там, за стенами?       Ехидно ухмыляюсь про себя и думаю, что Гораций на это обязательно бы ввернул про стены, которыми мы огораживаем себя сами — они страшнее любых других. Но Скаю про то не говорю: не хватало еще грузить несчастного беглого принца доморощенной философией! Поэтому отвечаю просто:       — Нет, никого. А у тебя?       — И у меня… никого.       — Это ничего, — пытаюсь его успокоить хотя бы чуть-чуть: — Зато там, снаружи, нас с тобой ждет целый мир!       — Даже тот, что за горами?       — Конечно!       — Мирко, ты правда веришь, что там, за горами, нас хоть что-то ждет?       — Обязательно. Нас там ждет жизнь.       — И дождется?       — Пусть только попробует не дождаться!       Короче говоря, чушь полная. Помню, какой-то античный философ мудро заметил, что, если несешь чушь — старайся не расплескать ее, ибо хороша только полная чушь. Думаю, если бы сию мысль удалось выразить чуть покороче, я сделал бы ее своим девизом. И написал — то есть начертал! — на щите. Аккурат под шутовской погремушкой.       Из города мы выбираемся ближе к полуночи. Так, во всяком случае, мне кажется. Хорошо хоть, нынче полнолуние — луна светит вовсю. Звезды на ее фоне — так, семечки. Река, к которой выводит ход, за лето обмелела, поэтому вниз нам приходится не просто нырять, а осторожно спускаться, цепляясь за разнообразные впадины и выступы, точно африканским обезьянкам, обитающим в королевском зверинце. Надо отдать Скаю должное — у него это почему-то получается ловчее. Все равно в итоге плюх выходит знатным. И грязным.       — Зато хотя бы пыль смоем! — отчего-то веселится Скай. И пытается, подлец, слегка притопить меня в том малосимпатичном болоте, в которое исхитрилась превратиться когда-то вполне приличная речушка за два месяца летней жары. Жаль, что жара, как и всегда в наших местах, распространяется только на светлое время суток. А ночью становится довольно свежо. Особенно в мокрой одежде. Не простыл бы, чего доброго, с непривычки мой принц.       — На берег! — командую строгим голосом.       — О! Теперь я знаю, кому, ежели что, доверю армию! Что ж ты столько лет такие таланты скрывал?! Можно сказать, безжалостно зарывал в землю!       Похоже, выражение «пьянящий воздух свободы» теперь навеки обретет для меня вполне конкретный смысл. Скай и вправду ведет себя, будто прошелся с инспекцией по королевским погребам. А ведь он вообще не пьет ничего крепче кофе!       — Мирко, мой Мирко! Не будь таким букой!       Подошел совсем близко, обвил руками шею, а ногами — талию. Повис на мне, точно та самая обезьянка. (Никуда мне, похоже, не деться от мыслей об этих тварях!) Смеется, запрокинув голову. Такие штучки, пожалуй, нам нынче можно проворачивать только в воде, хотя той воды — всего-то чуть ниже груди. Скай пусть и ниже меня ростом, да и весь из себя тонкий-звонкий, а все же нормальный двадцатилетний мужик, не пушинка какая-нибудь невесомая. Кто сказал, что своя ноша не тянет?       На миг позволяю себе не только почувствовать, но и по-настоящему прочувствовать тяжесть его тела в своих руках, горячую силу пускай дурашливых, но вполне ощутимых объятий. Еще чуть-чуть… Нет, это уж слишком! Решительно стряхиваю липучку в воду и отхожу от него на пару шагов. Игры — играми… Но один Господь Вседержитель ведает, куда эти игры меня заведут. А Скай… Скай ведь прервал наш поцелуй там, на улице, когда у меня сорвало ветром крышу, словно дурацкий колпак — только серебряные бубенчики зазвенели.       — Мирко, ты вообще-то выходить собираешься? А на меня ругался…       Или он не поэтому оттолкнул? Что-то и впрямь тогда получилось странное, да… Мне бы… Мне бы…       — Мирко!       Ну и кому тут следует командовать армиями?       — Не ори. А то никогда не знаешь, кто на твой вопль из ночи вынырнет.       — Опять я крайний…       Дурачится. Это хорошо.       Выбираюсь на берег. Ничего, тут достаточно полого. Бывало и хуже. Так… Теперь либо сушиться, либо переодеваться…       — Переодеваться!       — Мирко, если ты не заметил… Твой мешок нырял вместе с нами.       — Во-первых, не так уж сильно он и нырял, а во-вторых… Ты уже понял, как я люблю разные магические штучки?       — У тебя и мешок заговоренный?! — даже в темноте видно, что глаза у Ская сейчас — как у совы. Сияющие и круглые. Надо думать, от восторга.       Передразниваю:       — «Заговоренный!» Еще чего! Это, драгоценный мой принц, вовсе не слабая женская магия! Это натуральное «королевское серебро», вшитое в подкладку одним талантливым магом, состоящим в Гильдии. За умеренную плату.       — Представляю себе «умеренность» этой платы!       Кидаю ему сухую одежду. Штаны, куртку, исподнее. Шерстяные теплые носки. Велико ему будет, но мы и не на королевский бал собрались. Подогнет где надо, пояс потуже затянет. Башмаков, понятное дело, запасных нет, но к утру и эти, глядишь, уже подсохнут. Сейчас до леса дойдем, костерок разведем… А когда до приличного водоема доберемся, я постирушки устрою. Шуты — люди не гордые.       Скай переодевается, сопит. Конечно, стягивать с себя грязную и мокрую шкурку — та еще радость! Липнет к телу, путается. Я бы мог ему помочь, но… Вообще стараюсь не смотреть. Вдруг невзначай увижу чего… лишнего. Луна опять же полная. Светит, гадина. Бледные плечи Ская и узкую спину своим холодным светом обливает… Обнимает. Ласкает… Что-то я не о том!..       — Мирко?       Да, я тоже переодеваюсь. У меня и для себя сухая одежда найдется. Почему бы и нет? Я запасливый.       «Мирко, ты натуральный куркуль! — ругался порой на меня Гораций. — И чего тебе эти вещи клятые покоя не дают? По-настоящему свободный человек не должен иметь скарба больше, чем помещается у него за пазухой!» За пазухой у господина философа, кстати сказать, помещались потрепанный том Горация и весьма добротная кожаная фляга, всегда старательно наполненная неким чудодейственным (как он утверждал) самопальным горлодером. Ах да! И нож, которым он, ориентируясь по обстоятельствам, мог резать хлеб (нечасто — мясо) или отправлять на тот свет кого-то, кто не понимал простых человеческих слов. А после, к его чести, всегда заходил в храм и ставил свечку «за упокой». Гораций был хорошим человеком. Правильным. И ушел на небо — в огне, словно какой-нибудь античный герой, вроде его любимого Ахилла. Будто Господь Вседержитель разом запалил все доставшиеся ему от Горация свечки — во славу его ангельской души.       — Уже все, Скай. Ты готов?       Скай притоптывает мокрыми башмаками, проверяет, как они сидят на толстых шерстяных носках. Не идеально, конечно, но для недолгого пути сойдет. Вон, лес у горизонта чернеет. И тропинка к нему — через поля. Для тех, кто знает.       — Готов, сэр рыцарь!       О, точно! Я ведь теперь рыцарь! Уже забыл… Прошлое держит нас надежнее капканов. Особенно, когда будущее кажется совсем туманным.       — Тогда вперед, мой король!              

***

      Кто тут недавно то ли хвастался, то ли наоборот долгой памятью? Оказывается, я уже успел совершенно забыть, насколько непросто пробираться по полям ночью. Даже и по нахоженной тропинке. Положим, тропинка-то никуда не делась, но вот магический фонарик на ней не засветишь — с городских стен далеко-о-о видно! Не хватало еще так глупо попасться! Так что приходится двигаться вперед в темноте. А вокруг — чертовы подсолнухи. Успели вытянуться. Стоят, листья растопырив, головами кивают, шуршат тихонько. Если честно — полная жуть. Мурашки — по коже. Подозреваю, что Скаю еще страшнее, чем мне.       — Мирко, расскажи мне что-нибудь…       Точно. Страшнее. Только разве он признается…       — Что тебе рассказать?       — Расскажи мне про Горация.       Про Горация… Про Горация нужно не рассказывать сухим, шершавым языком прозы, а слагать сладчайшие поэмы. Или, на худой конец, оды. Но в ученики ему достался бездарь — ни крупинки таланта. Придется так…       — Он мне потом сообщил: «Тебе, парень, повезло!» И я ему поверил.       Три дня я провалялся в горячке. (Так мне поведал ухаживавший за мной ангел.) Ничего не ел, только пил и если уж приходил в сознание — то редко и ненадолго. На ведро меня опять же Гораций высаживал. И держал там, пока я с естественными надобностями справлялся. И вытирал от пота влажной, но чистой ветошью. И руки у него были… добрые. Родные руки.       — А горячка у тебя отчего приключилась? Холера все-таки настигла?       — Нет, Господь миловал. Просто… Силы, наверное, кончились. Все на той улице, где меня местные крысеныши чехвостили, остались. Гораций сказал: «Перегорел ты, Мирко. Едва весь дотла не выгорел. Вовремя я успел, похоже!»       А ведь и впрямь, ежели подумать, ужасно вовремя! Повезло.       Мог я еще там, дома, вместе с мамкой в холере проклятой загнуться. До города не добраться вполне себе мог. Разве это дело — человеку в десять лет по дорогам шляться? Там отребья и сейчас, в относительно спокойное время, хватает, а уж тогда…       — Ну… про относительно спокойное время сейчас это ты загнул! — перебивает меня идущий сзади Скай.       Точно! Совсем забыл, что мы не просто в поисках легких, необременительных авантюр через проклятое поле ковыляем! Вот… дурак! Зря только колпак в замке оставил.       Приходится выкручиваться.       — Ну… до вчерашнего дня ничего так вроде было.       Скай громко хмыкает, но милосердно не спорит.       — Ничего вроде. Да. Ладно, давай дальше.       А я что? Болтовня — хлеб мой насущный. И величать меня, ежели выживем, будут торжественно: «Сэр Болтун!» Или сэр Трепло? Поживем — увидим.       — Как ни крути, а на дорогах тогда было поопасней нынешнего. И не только в глухой горной провинции, откуда шел мой путь. На столичных трактах тоже всякая шваль разбойная гуливала. А этим… Этим хоть взрослый, хоть дитя несмышленое. Дитя даже лучше — веселья с него больше… — Вспоминаю рассказы путников, слышанные тогда, в далеком детстве, и морщусь. Сколько лет прошло, а все помнится… точно зуб больной языком трогаешь. — Но мне везло. Я вообще, похоже, везунчик. Вон, даже в рыцари выбился.       — Это точно, — как-то невесело вздыхает за спиной Скай. — Чертов везунчик ты, Мирко.       Но мне с его интонациями разбираться нынче недосуг. Меня уже подхватила волна — и несет, несет, покуда не брякнет всей силой о берег. А до берега нам еще далеко. И ночная тропинка сквозь едва слышно шумящие под луной подсолнухи — почти бесконечна.              

***

      «Мир не без добрых людей!» — говорила моя мама. До последнего своего вздоха именно так и говорила. Пока еще говорить могла. «Мир не без добрых людей. Верь в это, Мирко!»       Верить, конечно… верить хотелось. Но на практике оказалось непросто. Совершенно никак. Не получалось в хороших людей верить.       Особенно, когда после маминой смерти меня из родного дома с жалким узелком под мышкой выкинули. Пришли, понимаешь, староста с местной дружиной, да и сказали: «Дом твой за долги давно заложен. Иди куда знаешь, парень. Может, приютит кто». Кто приютит? Родственников у нас в поселке не было.       Ну я и пошел. Даже и не плакал — все слезы там, на кладбище, у белого креста маминого остались. Куда пошел? Так в столицу, знамо дело. Помнил досужие разговоры кумушек у колодца про богатый стольный город. Да мечты мальчишек — таких же нищих, как я, соседских оглоедов: «В столице, небось, самый завалящий стражник в неделю больше, чем мой отец на шахтах за месяц получает». Откуда что бралось? Впрочем, сейчас-то я понимаю: дети разговоры взрослых на свой лад повторяли. А тогда… Тогда я только и мог думать: «В столицу». А куда же еще? Не в землю же. В землю — я это и в десять лет отчетливо понимал — всегда успеем.       До столицы добирался долго. Оголодал и отощал. Зато в процессе впервые в жизни понял, что ужасно живучий. И что хорошо подвешенный язык при наличии некоторой толики удачи куда угодно доведет. Ну и… люди, в большинстве своем, попадались мне все-таки добрые. То барыня проезжая в свой экипаж элегантный подберет и до ближайшей деревушки подкинет. То крестьяне, что сено везут, лишним грузом не погнушаются. То бредущие мимо каторжники куском плесневелого хлеба поделятся. Один так и сказал: «Держи, малец! У меня дома трое таких, как ты». С тех пор я в матушкиных предсмертных словах уже и не сомневался: мир не без добрых людей. Точно.       Шел как в сказке «долго ли, коротко ли», но дошел. Денег нет, просить «Милости ради Господа нашего» не умею. В город-то стражники впустили — что с такого тощего воробья возьмешь? — а там на меня сразу местные и набросились, когда я у постоялого двора стоял да жалобным взглядом пытался хоть кусок лепешки али хлеба у проходящих мимо выклянчить. Хлеба не выклянчил, а на колотушки нарвался. И тут бы, понятное дело, случился мне полный и безоговорочный конец, когда бы Господь не послал по мою душу своего ангела по имени Гораций.              

***

      Удивительно, но за разговорами о дороге сама дорога заканчивается быстро. А может, это касается любых разговоров. Или я просто стал старше с тех пор, как ходил тут в последний раз, и ноги мои сделались куда длиннее?       — Ух ты! — выдыхает Скай. То ли испуганно, то ли восторженно — не поймешь.       Впрочем, подходят обе интонации. Особенно, если жизнь твоя прошла среди любовно обихоженных человеком садов и рощ, вдали от настоящих лесов.       Тихонько хмыкаю, зажигаю фонарь, чуток побольше отодвигаю заслонку, делая ярче свет «светлячка». В лесу, помнится мне, звезды и луна будут совсем не в помощь. Со стороны города лес здесь в основном хвойный: мрачные пушистые ели, негустой, но колючий подлесок. Местами — бурелом. Предупреждаю Ская, чтобы осторожнее ставил ноги: тропа сквозь поле подсолнухов по сравнению с тем, что нам предстоит, — так, наезженный тракт. Ну-ка, что там у нас?..       У нас… «палкой — в глаз!» Как любил шутить Гораций, попадая в этакую дурную ситуацию. Конечно, не палкой, а веткой, и не в глаз, а куда-то ближе к уху. (Что, определенно, утешает.) Но… Внимательнее нужно быть, господин рыцарь, внимательнее! А то ведь до созерцания собственного великолепного герба можно и не дожить!       — Осторожней! — предупреждаю на всякий случай бредущего за мной Ская. — Береги глаза.       — Без тебя уже понял! — досадливо огрызается тот и тут же шипит сквозь зубы: — Черт!       Очередная, стало быть, ветка. Или некая кусачая пакость, радостно прилетевшая на огонь нашего фонаря.       Уточняю осторожно:       — Ты жив?       — Куда ж я денусь!       Так, оступаясь и шарахаясь от почти невидимых в лесном полумраке препятствий и летящих на свет крылатых созданий, мы все-таки выбредаем на поляну. Изрядно поцарапанные и покусанные, но живые. Мне не очень нравится идея ночевки в месте, где в любой момент может появиться некто, идущий по нашим следам (тропинка-то одна!), но искать сейчас в ночном лесу укромный уголок, тщательно укрытый от посторонних глаз, затем, рискуя окончательно заблудиться и все-таки сломать ногу, пытаться собрать сухостоя для костра… Один бы я, может, и попытался, но вместе с принцем… Нет! А здесь дровишки уже наверняка во-о-он под той здоровенной кряжистой сосной сложены, и ручеек чуть в стороне журчит-играет. Будет, где утром умыться. Зачарованная фляжка — дело доброе, но умываться из нее — удовольствие так себе.       Итого: вечный выбор — комфорт против безопасности. До чего же я ненавижу выбирать из двух зол! Что бы ни выбрал, в итоге — все равно зло.       Впрочем, несмотря на внутренние метания, костер я развожу довольно споро. Дрова и впрямь хранятся у сосновых корней, и через некоторое время мы уже жуем, запивая водой, купленное в городе мясо.       Никто не выходит из тьмы к нашему огню, никто не вываливается на поляну с воплями: «Хватай мерзавцев! Именем короля!» Может быть, я и не пожалею в конце концов о своем выборе. Скай улыбается задумчиво, глядя на пляшущие совсем рядом языки пламени. А я могу смотреть на его улыбку вечно.       Спать мы решаем по очереди. Моя смена — первая. (Кто не научился мухлевать с жребием в виде длинной и короткой палочки, долгое время живя на улице, — тот не достоин не то что звания рыцаря, но и должности королевского шута.) Ну а будить или нет Ская ко второй, предутренней страже — вопрос пока что спорный. Пусть спит.       — Спокойной ночи, мой принц!       — Спокойной! А знаешь, о чем я по-настоящему мечтаю?       — О том, чтобы дядюшка скоропостижно отошел наконец в мир иной?       — Об этом тоже… — бормотание Ская становится все менее и менее внятным (все-таки день был долгим и трудным), но фразу он мужественно договаривает до конца: — Но больше я мечтаю о хорошей постели… Помнишь, как во дворце?       Молча киваю. Конечно, помню. Правда, у меня с дворцовыми постелями связаны не такие уж прекрасные воспоминания, но моему принцу об этом знать совсем не следует. В утешение говорю ему:       — Ничего, ничего… Самый ужасный кошмар когда-нибудь да заканчивается. Спи.       — Сплю… — почти неслышно выдыхает Скай, плотнее заворачиваясь в плащ. Мой храбрый принц. Добрых тебе снов!       С добрыми снами — проблема. Скай спит плохо: вертится с бока на бок, точно на адовой раскаленной сковородке, дышит тяжело, всхлипывает, стонет. Ложусь рядом, обнимаю его (совсем по-дружески), делюсь своим теплом, спокойствием, уверенностью в завтрашнем дне. (Чтобы изобразить хотя бы через прикосновения эту самую уверенность, приходится напрячь все свои актерские способности. Когда-то мне говорили, что они у меня есть.) Принц от моих сугубо дружеских объятий не просыпается. Мне хочется шепнуть ему осторожно, щекотно — в самое ухо: «Я тебя выведу, спасу, укрою от любой напасти! Все будет хорошо!» — но молчу. Кто же верит шуту? Шуты всегда врут.       В результате мы оба просыпаемся уже тогда, когда в деревьях вовсю распевают птицы и солнце упругими золотыми лучами пронизывает темные кроны мохнатых елей. Так святые на иконах поражают своими золотыми копьями кровожадных драконов.       — Подъем, соня! — улыбается мне в нос до неприличия бодрый Скай. Я никогда не видел его настолько сияющим по утрам во дворце. Никогда.       Костер, вполне ожидаемо, за ночь успел прогореть, роса укрыла все вокруг, и сделалось зябко и влажно. Мысль об умывании в ледяном ручье отчего-то совсем не кажется удачной.       — М-м-м… Можно, я еще немножечко?..       Эх, ну пусть меня в кои-то веки поуговаривают! Дескать: «Просыпайтесь, сэр рыцарь! В нашем несчастном королевстве без вас — совсем никуда!»       — Эх ты! Спящий красавец!       «Красавец? Это ты о чем?» — пытаюсь вслух удивиться я, но… Не успеваю. Потому что, как и положено в галантной сказке про заснувшую из-за черного колдовства принцессу Меланию, принц будит меня поцелуем. Настоящим поцелуем — не сказочным. Сначала моего рта касаются сухие прохладные губы, потом горячий язык настойчиво проникает внутрь. Потом… Потом я отталкиваю его высочество от себя и стремительно откатываюсь прочь. Черт! Не знаю, как насчет красавицы, а я проснулся. Очень так основательно проснулся! Еще бы чуть-чуть… Где у нас тут ледяной ручей? Можно в него лечь?       — Тудыть-растудыть, твое высочество! Что ты делаешь?!       Ясный-ясный взгляд. Разве что совсем чуть-чуть потемневшее небо острова Скай. Тот самый случай, когда приближающаяся буря еще только подошла к краю горизонта, слегка затемнив его своими крылами.       — А разве возможны разночтения?       Господь Вседержитель, спаси и сохрани меня от чересчур начитанных умников! Набрались, видите ли, мудреных слов!       — Скай, ты хоть понимаешь, что это…       — Ужасно? Отвратительно? Противно природе? Греховно?       — Невозможно.       — Стало быть, когда ты целуешь меня прямо посреди улицы — все в порядке?! А когда я…       Вот такого Ская я еще не видел. Ни за миг до предполагаемого полета с подоконника очень высокой башни. Ни в день смерти его отца. Никогда. Похоже, он сейчас взорвется от странной смеси возмущения и отчаяния — просто вспыхнет и рассыплется черными искрами. А ведь я все эти годы мечтал о том, что однажды он поймет и ответит. Поцелует, прижмется всем телом. Что однажды не останется между нами никаких преград. Наверное, потому и позволял себе мечтать, знал: подобное абсолютно, стопроцентно, ни в коем случае невозможно. Несбыточно. Немыслимо. Однако правильно люди говорят: бойся своих мечтаний — иногда они все-таки сбываются.       Встаю. Не получается у меня вести подобный разговор, расслабленно валяясь на травке. Сразу хочется колени к носу прижать и в клубок свернуться испуганным ежом. А я не еж. И пугаться мне здесь, окромя самого себя, больше некого.       Так. Спину — прямо, голову — наклонить, глаза — в землю. Мы не на равных и никогда не будем на равных (разве что в моих безумных полночных фантазиях), но здесь и сейчас я — тот, кого поцеловал Прекрасный Принц. И я должен быть достоин его поцелуя. Пускай дурацкий колпак еще немного поваляется в углу. Выражаясь метафорически.       — Простите, ваше высочество. Я вел себя недостойно и заслуживаю наказания. Не хочется ссылаться на чрезвычайные обстоятельства, но да — они были… чрезвычайны. Больше не повторится.       — Мирко, ты с ума сошел? — он тоже встал и смотрит на меня почти в упор из-под сведенных к переносице бровей.       Сколько воды разной степени чистоты утекло с тех пор, как я баюкал его тщедушное подростковое тело в колыбели своих рук после неудавшейся попытки полета с самой высокой дворцовой башни! Теперь он принц не только по названию. Он — взрослый мужчина и если не будущий (видит бог, я приложу все возможные усилия, чтобы этого не случилось), но уж урожденный-то точно монарх. А я… Я — сын простого рудокопа, помоечная крыса, паршивый актер и бывший придворный шут. У которого от былых сомнительных заслуг — только серебряные бубенчики, спрятанные на дне холщовой торбы. И к тому же… Именно я из нас двоих… урод. А он… он нормальный. Где-нибудь там, далеко, за горами, если (не если, а когда!) мы все-таки выберемся, у него еще могут быть жена, дети. Молоденькие горничные, выскальзывавшие по утрам из спальни наследника, вовсе не выглядели несчастными.       — Мирко, что ты несешь?! Это же я!       Почтительно кланяюсь.       — Это вы, ваше высочество.       Не понимает. Еще бы!       — Я думал, мы… — легкая заминка, — друзья.       — Мы друзья, ваше высочество. Но кроме того… кроме того, я ваш подданный.       Еще один намеренно сдержанный, но почтительный придворный поклон. (При дворе быстро начинаешь разбираться в подобных нюансах.) Все-таки шутовского колпака с бубенчиками не хватает — им можно так изящно мести пол! То есть, разумеется, поляну.       — А если подданный… — ноздри принца обиженно трепещут. Нет, он — не просто Скай. Он — сын своего отца. И привычная ему картина мира только что дала трещину. — Если подданный… Разве ты не должен сделать все, чтобы твой сюзерен был доволен? Все, что он только пожелает?       Он, разумеется, прав. Даже если сияющая рубинами, сапфирами и опалами, тяжелая, но ужасающе безвкусная корона никогда не коснется его чела, он уже король и мой повелитель. На некоторое время я позволил себе забыть. Дурак!       Хорошо. Королевские приказы… это… обыкновенное дело. Именно это, а не сладкие утренние поцелуи в мокрой от росы траве.       Торопливо рву из петель вечно не вовремя застревающие пуговицы на куртке, стягиваю через голову рубаху, привычно опускаюсь перед ним на колени. Все-таки некоторые навыки со временем просто-напросто входят в состав твоей плоти и крови, прорастают буквально насквозь. Мы находимся довольно близко друг к другу, так что я могу легко дотянуться до него — хоть руками, хоть губами. Мое лицо — на уровне его паха. Это выглядит как жестокая игра, но я не играю.       — Что ты делаешь, Мирко? — почти с ужасом шепчет Скай, похоже, с трудом удерживаясь от желания прикрыть ладонями еще совсем недавно многозначительно топорщившиеся на причинном месте штаны. Не бойтесь, мой повелитель, вам не будет больно. — Что ты, черт возьми, делаешь?!       — Служу моему королю.       Он смотрит на меня со странным выражением на побледневшем лице. Наверное, если бы я посмел задержаться на этом лице взглядом чуть дольше мгновенья… Но нет. Слугам должно смотреть в пол и быть покорными. Машинально касаюсь пальцами левой руки некрасивых шрамов на запястье правой. Это я, дурак, пытался закрыть ладонями лицо, по которому меня изволил хлестать мой предыдущий господин — Влад Справедливый. На правом виске, кстати, тоже с тех пор остался шрам. Ничего! Шутам красота ни к чему!       — Совсем с ума сошел?! Вставай!       Скай делает один-единственный короткий шаг и изо всех сил тянет меня вверх. А сил у него, кстати, в этот момент вполне достаточно. Он бы, пожалуй, и мраморную конную статую Христо Милостивого при щите и в доспехах так же легко вздернул обратно на пьедестал, восхоти вдруг это уродство ни с того ни с сего рухнуть к его ногам.       — Как прикажете, ваше высочество, — стараясь звучать по-прежнему почтительно, выдыхаю я.       Выдыхать приходится прямо в бледное лицо Ская, потому что мы с ним стоим тесно, буквально нос к носу. Вот тут-то мне и выпадает блестящая возможность разобраться наконец в одолевающих моего принца эмоциях. «Лицом к лицу…» — как написал какой-то заморский поэт, — и все такое. Злость и страх. Нет, не страх. Самый натуральный ужас.       Кто тебя так напугал, мой принц? Неужели твой глупый шут? Прости, случайно вышло. В этот момент мне отчетливо хочется отойти чуть в сторонку — якобы по нужде — и удавиться на первом же подходящем суку. Благо, заговоренная веревка в котомке имеется и нажитых в юности навыков вязания разнообразных затейливых узлов для этого дела вполне должно хватить. Только ведь Скай без меня пропадет. Не приспособлен мой принц для выживания в критических условиях. Совсем не для блуждания в лесных чащобах этакая хрупкая красота.       Впервые слова не идут к губам, болезненно скапливаются, сбиваются в ком где-то в груди. Не очень здорово у меня с правильными словами. Но и тянуть эту мучительную паузу тоже нет никаких сил. Да и непорядочно оно по отношению к Скаю.       — Я… Мне нужно умыться, — хриплю я и трусливо сбегаю в сторону ручья. Очень умно, да! Просто гениальное тактическое отступление!       Кажется, принц исхитряется кивнуть, давая согласие на поспешное бегство. Или нет? Плевать!       «Глуповат» и «трусоват» — два слова, которые могли бы максимально точно охарактеризовать такую пакость, как я. Даже ведь под пулю, предназначенную королю, в тот день сунулся не от храбрости, а натурально от глупости. Не подумав, на одних инстинктах. И Ская нынче на улице целовать полез — совершенно точно не от большого ума. Сорвался. Перенервничал и сорвался. А мальчик что-то придумал себе, что-то навоображал. Книжный мальчик. Не политик — мечтатель.       С разбегу плюхаюсь на колени перед ручьем, опускаю в него пылающее лицо. Трава еще влажная от росы, но мне плевать. Хочется погрузиться в ледяную воду целиком, улечься, вытянуться, забыть дышать. Стать рыбой среди скользких рыб, камнем среди камней. К сожалению, подобной роскоши позволить я себе не могу. Кто тогда выведет Ская из леса?       Вода журчит, поет, как ни в чем не бывало, играет с моими бледными пальцами, гладит их, целует. Поцелуи воды холодны, ласки ее не касаются души. На мгновение представляю себе, как это могло бы быть… со Скаем: его губы — на моих руках, язык, ласкающий кончики моих пальцев, неторопливо ведущий вдоль… Мысли… Чтоб их! Несвоевременные. Совсем. Сладкой судорогой подводит низ живота.       Сначала я Ская жалел. Потом — желал. Потом… любил. (Гораций, помнится, всегда говорил, что не надо бояться слов. Особенно правильно подобранных слов.) В процессе, кстати, сделал для себя целый ряд потрясающих открытий. Что Скай способен вызывать не только жалость, но и восхищение. Что желать можно не только тело, но и душу. И что персонально для меня к глаголу «любить» не предусмотрено прошедшего времени.       Видит бог, я долго боролся с этим своим наваждением — почти пять лет. Видит бог, я никогда — ни словом, ни делом — не позволял никому догадаться. Даже Скаю. Тем более Скаю. А вчера сорвался. Совершенно по-идиотски. И теперь… Срочно нужно все вернуть обратно. Сделать вид, будто ничего не было. Жаль, что я шут, а не маг. Сейчас бы чуток какого-нибудь могущественного колдовства, заговоренный амулет на шею — и вперед. В светлое завтра. Вот ведь я дурак! Столько магических штук в дорогу закупил! А о самом необходимом не подумал. Да и поможет ли в моем безнадежном случае все, какое только есть на свете, «королевское серебро»?       — Мирко! Мирко!       Резко выныриваю из ручья и из своих невеселых дум. Зубы сводит от ледяной воды, руки ломит… Сердце… Лучше про него не вспоминать. Интересно, если попытаться представить, что такой штуки в моем организме не существует, станет легче?       — Мирко!       — Я здесь.       Возвращаюсь на поляну, старательно цепляя на физиономию спокойную доброжелательность. Лицо застыло, точно нелепая гипсовая маска, из тех, что украшают фасад нашего помпезного столичного театра. Чую: мне до зарезу необходима алая губная помада, которую используют в своем ремесле шуты, чтобы неискренняя улыбка никогда не покидала их ртов. Но помада осталась во дворце вместе с прочим гримом. Впрочем, может быть, нам повезет набрать по дороге земляники. Ее сок тоже ничего — красный.       — Я тебя потерял.       Бледный, но решительный. Глаза сухие. Губы плотно сомкнуты. (И я сейчас не стану думать о том, какими они были нежными и настойчивыми, когда… Не стану думать!) Спина — прямая. Весь — узкий, тонкий и немного даже смертельный — тот самый, толедский, при помощи могущественной магии откованный клинок. Ничего общего с отчаявшимся мальчиком, что однажды встал на подоконник, раскинув в стороны руки-крылья. Настоящий принц. Настоящий наследник престола. Правильно ли я делаю, что увожу его как можно дальше от столицы? За горы, за моря… Может быть, следовало остаться и бороться? Бороться? Вдвоем — против целого мира? Да ты свихнулся, шут! Нет. Пусть лучше никогда не наденет корону, но живет. Живет. Даже если без меня.       — Прости. Утро такое чудесное. Я задумался.       — Утро чудесное, — спокойно кивает он, — да. Совершенно чудесное. Давай, что ли, завтракать?