Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      По лесу мы бредем почти три дня. Чертовы тропинки петляют, прямо на глазах пропадают в каком-нибудь едва заметном болотце или среди внезапно возникших на нашем пути непролазных каменюг. Насколько я помню по прошлым блужданиям в этих местах (было как-то несколько раз), там и блуждать-то особенно негде, не то что заблудиться. Впрочем, похоже, мне удается. Хотя я и помню мудрые наставления Горация о том, что мох растет на деревьях, как правило, с северной стороны (но иногда и с западной, увы), а утреннее солнце должно светить в левую щеку.       Спать хочется почти смертельно. Когда я машинально опускаю веки, пытаясь защитить слезящийся левый глаз от нахального солнечного света, мне кажется, я сейчас засну прямо на ходу. Буди меня потом…       — Мирко, ты чего там, как сонная кляча? — недовольно бухтит мне в спину Скай. Похоже, моя нетвердая, спотыкающаяся походка и очевидное нежелание аккуратно обходить попадающиеся на пути препятствия дают ему блестящую возможность продемонстрировать весьма похвальную наблюдательность и умение делать логические выводы. — Опять не спал ночью?       Старательно мычу в ответ что-то оптимистично-отрицательное. Дескать, спал. А почему ноги заплетаются?.. Ну, неважный я ходок по лесам. Лес — это вам не дворцовые залы. Но ежели кому мой способ передвижения по пересеченной местности не нравится — тот может самостоятельно выход из здешних буераков поискать.       Хотя в чем-то мой принц прав: ночью я не спал. Ну… или почти не спал. Ни в эту ночь, ни в предыдущую. Хотя честно пытался. От Ская подальше — по другую сторону костра. Думал: вздремну чуток, освежусь, наберусь сил на завтрашний переход… Ага, набрался. Видимо, решил Господь наш Вседержитель, что такому грешнику, как ваш покорный слуга, самое место — в аду. А чтобы развеселая компания от мук не отвлекала, окружение мне организовал привычное, можно сказать, родное: всего двое нас в том сне и было: Скай и я. И начинался сон каждый раз — каждый чертов раз! — совершенно чудесно. Будто я сплю, а просыпаюсь от поцелуя. И губы не чужие какие-нибудь, а знакомые с некоторых пор — почти до боли. И целуют нежно. Нежно-нежно, точно непоседливого утреннего солнечного зайчика с моего лица сцеловывают. И я, еще не до конца проснувшись, на те поцелуи отвечаю. Да от души так отвечаю — со всем жаром, что во мне за эти годы скопился. Подгребаю под себя гибкое тело, развожу ладонями жесткие колени, втираюсь-вжимаюсь изо всех сил, а мне выгибаются навстречу и имя мое тихонечко так, едва слышно, прямо в ухо выдыхают: «Ми-и-ирко!» А я уже штаны на себе рву, чтобы… чтобы…       Тут меня и выкидывает назад, к костру. Тому самому, что между нами — преградой. А если бы рядом легли? А если бы я во сне ходил? Кто знает, на что человек в сонном помутнении рассудка способен. Нет уж! Обойдемся без экспериментов. Хотя… Но стоит только закрыть глаза — и снова. Снова-здорово…       Впрочем, днем не так страшно. Покемарить часок-другой во время привала — дело святое. А то бы я уже давно окончательно с копыт своих корявых навернулся. Головой — об пень. Однако же не навернулся. И даже исхитрился по пути пару зайчиков-побегайчиков в магические силки отловить. Магические силки — вещь! Особенно для такого безрукого неумехи как я. Штука, конечно, не вечная, всего на двадцать срабатываний рассчитанная. (Невелика, видать, была та крупинка «королевского серебра», что мастер-маг в них упрятал.) Но иначе мы со Скаем уже давно бы последние силы от голода утратили. А с зайчиков — тут нам и бульончик с духмяными кореньями, и питательное мясцо. Ничего, где-то впереди по курсу точно должна быть деревня! Или небольшой город. Ежели память моя дырявая не врет.       А память не врет. К деревушке (или городишке крошечному) мы с принцем вываливаемся аккурат в районе полудня. Солнце стоит в зените и палит, сволочуга, нещадно. В первом же торчащем возле дороги крытом красной черепицей здании с высокой дымящейся трубой я наметанным глазом опознаю трактир. А рядом с тем трактиром… Вот же пропасть! Отряд в приметных мундирах ружьями поблескивает. А ружья у нас… Точно-точно! Длинноствольные, магически заговоренные. Такие на вооружении только у столичной да личной королевской гвардии. Местным стражам порядка этакая модная новинка не по карману.       Успеваю ухватить радостно кинувшегося вперед, к благам цивилизации, Ская за рукав и тяну обратно, в лес, под защиту раскинувшихся на опушке густых кустов орешника.       — Куда, твое высочество?! По дядюшке стосковался?!       Скай смотрит недоверчиво:       — С чего ты взял?       — Магические ружья, видишь? И маг при них — в черном с серебром.       Столичные военные маги — великие показушники. Форму для них сам придворный живописец Леонард из Лидо рисовал — маэстро, приезжая знаменитость.       Скай заметно бледнеет. Что бы ни происходило между нами в последние дни, а веры в меня он, к счастью или несчастью, не утратил. Так что рваться перестает, разводит ветки, присматривается. Мы хоть и довольно далеко от края селения, а видно отсюда прекрасно. Смотри на здоровье!       — И что теперь делать? Обратно в лес?       Обратно в лес не хочется ни ему, ни мне. Богатое воображение уже успело подкинуть картинки более-менее обустроенного сна, не тобой приготовленной еды, возможности помыться в нагретой воде…       — Ночи дождемся, — решаю я. — В нашем случае, темнота — лучший друг, чем свет. Может, они уйдут к тому времени, может, мы чего придумаем. Садись, ваше высочество. Здесь нас никто не увидит, а мы увидим все, что нам надо.       Чуток отступаем от края, опускаемся в траву. Она всегда становится такой к середине лета. Будто драгоценнейший шелковый ковер из королевской опочивальни. Солнце светит, птицы поют… Красота! Глаза закрываются сами собой. А и ничего… Я тут… Чуток…       — Мирко, почему ты от меня бегаешь?       Скай! Вот же упрямый, черт!       — Не бегаю я, с чего ты взял?       — Еще как бегаешь! Только пятки сверкают. Врать, знаешь, вообще нехорошо. А уж врать своему сюзерену…       Не пройдут, стало быть, нынче веселые шутки-прибаутки. Всерьез взялся за меня принц. Со всем своим фирменным, практически королевским, упорством.       Сидим рядом, близко, глаза в глаза. И куда вдруг делось всю дорогу разделявшее нас расстояние? То самое, которое я холил-лелеял, словно последнюю и единственную надежду. Нет его больше. Иллюзия, пшик! То же самое и с надеждой. Хотя… В чем-то Скай прав: сколько ни бегай, а от себя не убежишь.       — Чего бегаю, спрашиваешь? Ну ладно…       Мне было три с половиной года, когда на главной площади нашего поселка сожгли человека. Сожгли с полного согласия и даже благословения местных властей и Церкви, сострадательной и милосердной. Мне часто приходится слышать споры: с какого возраста человек начинает осознавать себя и помнить происходящие с ним вещи? И ответы получаются разные. Кто — едва ли не с рождения, кто — с пяти-шести-семи. Я — с трех с половиной. Когда думаю о своем детстве, мои ноздри наполняет въедливый запах горелой человеческой плоти. И, скажу я вам, он вовсе не похож на запах мяса, что жарится на углях во время больших праздников. И крики… они до сих пор иногда в кошмарах звучат в моей голове. Мне говорили, порой родственники осужденных платят палачу, чтобы он подложил в костер побольше сырых дров. Тогда человек, привязанный к столбу, задыхается в дыму раньше, чем огонь охватывает его тело. Легкая смерть. Не знаю, то ли у того человека, чью казнь я наблюдал в возрасте трех с половиной лет, не имелось родственников, то ли они просто не захотели платить… Но умирал он долго.       — Знаешь, за что его казнили?       — За что?       Губы у Ская бледные и едва шевелятся. Но он же сам хотел этого разговора?       — За содомию. Мама, краснея и бледнея поочередно, объяснила мне, что такое содомия, уже потом, когда я слегка подрос. Но ее рассказ впечатлил меня куда меньше, чем костер. И было это… Дай посчитаю… Было это… Чуть больше двадцати лет назад. В нашем прекрасном королевстве. Хочешь сказать, там, где рос ты, никогда не горели костры?       Скай морщится. Лицо у него совсем белое, а губы — даже слегка в синеву. Те губы, которые еще совсем недавно были такими мягкими и ласковыми.       — Горели. Но у нас как-то в основном сжигали ведьм.       Киваю.       — Тоже дело богоугодное.       — Но ведь сейчас уже никого не сжигают… Мой отец…       — Твой отец, без сомнения, был прогрессивным правителем. Костры он отменил. Теперь и ведьмовство, и содомия не имеют никакого отношения к светской власти и проходят исключительно по ведомству наихристианнейшей нашей Церкви. И то и другое — грехи, насылаемые на чистые души самим Князем Тьмы. Скажи, ты когда-нибудь видел, как Церковь изгоняет дьявола? Без всяких костров — только при помощи пыток? Нет? А я видел. И, можешь мне поверить, костры были меньшим из зол.       Мне кажется, что я спокоен и доходчив, как Гораций, когда тот учил меня читать и писать.       Скай закрывает глаза. Молча любуюсь пшеничными ресницами на бледных щеках. Все равно он не видит. Бедный принц… Как говаривал порой мой учитель: «Правда жизни — как тот булыжник: тяжела, не каждый ее снесет».       — Но мне показалось, что ты?..       Точно. Сам дурак. Сам.       — Прости. Я не должен был целовать тебя тогда, на улице. Понятия не имею, что на меня нашло. Видимо, в тот день солнце было черным, луна — алой, а мелкий бес сидел на моем левом плече. Бродячие философы любят смущать умы простого люда вопросом: «Сколько ангелов поместится на острие иглы?» Так вот на моем плече, как выяснилось, в тот день уместился целый легион адских бесов. Ты — мой друг и мой король. Я поступил неправильно. Отвратительно. Безответственно. Так не поступают ни друзья, ни вассалы. Ни просто приличные люди. Прости. Я очень виноват.       Скай морщится. Да, знаю, мерзко звучит. Я и сам себе мерзок, но это самое честное из того, что я могу сделать для моего принца. Столько лет скрывался, аки тать в ночи, а тут… Посреди улицы, при всем честном народе. Подвергая опасности и его, и себя. Не удивительно, что Скай запутался. И в себе, бедолага, запутался, и во мне. Навоображал чего-то, навыдумывал. Красивое и настоящее, будто в книгах. Только там, на пожелтевших от времени страницах, благородный король обычно в финале ведет свою возлюбленную к алтарю, а я… будь я проклят, если поведу этого светлого мальчика на костер или в подвалы наихристианнейшей из всех церквей. И если для его спасения мне придется навсегда отказаться от самой заветной своей мечты… Так тому и быть. Так тому и быть. Нет никакой любви. Не было, нет и не будет. Во веки веков. Аминь.       — Ты меня прости, Мирко, — голос у Ская звучит ровно, почти спокойно. Все дело, разумеется, в слове «почти». (Мое ухо так привычно считывает и расшифровывает малейшие оттенки его речи.) Нехорошее это спокойствие, безжизненное. Но… Что я могу поделать? — Не ты виноват — я. Заигрался в свободу. Помнишь, в старой детской сказке? «Я от волка ушел, от медведя ушел…» Слишком много… всего. Мир?       Чувствую, как рот почти против моей воли растягивается в широченной счастливой улыбке. Про такую говорят «до ушей». Что бы там ни было, а дружба Ская — единственное, что я просто не имею права про… потерять. Нет у меня в жизни ничего, ценнее его дружбы. Нет и не будет.       — Мир!       Несколько довольно долгих мгновений наслаждаюсь видом расползающейся по лицу Ская ответной счастливой улыбки. Не одному мне, похоже, было маятно и страшно в эти дни! Ощущение — словно от края бездонной пропасти в последний момент отшатнуться успели. Уф! Ничком падаю в траву, раскидываю руки крестом, блаженным идиотом пялюсь в высокое синее небо, опрокинутое над нами. Облака плывут, птицы парят… Ястребы цыплят выглядывают… До вечера далеко…       — Я… посплю немного?       — Спи, — Скай пододвигается поближе, осторожно устраивает мою ставшую вдруг невероятно тяжелой голову у себя на коленях. — Спи, я посторожу.       Может, и еще чего говорит, только я не слышу — я сплю.       И снится мне, что я держу на руках, баюкаю, утешаю огромное окровавленное сердце. Свое сердце. Шепчу ему: «Тихо, тихо… Не плачь!» А оно никак не успокаивается — содрогается от боли и плачет. Плачет кровью.       Такой странный сон…              

***

      — Мирко, проснись! Проснись, Мирко!       Кто-то щекочет мне лицо перышком. Нежно-нежно. «А мог бы просто поцеловать…» — думаю я сквозь дремоту. И от этой — несомненно кощунственной! — мысли просыпаюсь. Нет никакого перышка. Только Скай с зажатой в пальцах мохнатой травинкой. Долой дурацкие эротические фантазии! На самом же деле: темнеет, пора в путь. Живот громогласно урчит, изо всех сил намекая. Сегодня мы не ставили силков на кроликов. Та-а-ак… Что у нас там?       Сумерки опутали мир густыми тенями, стерли четкие границы между ночью и днем. Стражи возле трактира не видно, что, разумеется, не говорит ровно ни о чем: даже доблестным служителям закона необходимо иногда выпить и закусить.       — Пойдем? — Скай уже нетерпеливо переминается рядом с ноги на ногу, точно застоявшийся молодой конь — вчерашний жеребенок. — Или хочешь дождаться ночи?       Несколько мгновений всерьез раздумываю над его предложением. Ночь… Может быть… Хотя, пожалуй, все-таки нет. Полная темнота дарит ложное чувство защищенности, губительную иллюзию накинутого на плечи плаща-невидимки. На самом же деле, ночью порой бывает видно ничуть не хуже, чем вечером, а внимания любое движение привлекает в разы больше только потому, что все вокруг замерло в глубоком сонном покое.       Помнится, учитель мой не сильно доверял ночи, зато весьма уважал сумерки. «Главный фокус тут — успешно перемещаться из света в тень, везде прикидываясь своим». Что ж, попробуем. Как там писал старик Гораций (тот, что из Древнего Рима)?       Силен духом будь, не клонись в напасти,       А когда вовсю дует ветер попутный,       Мудро сократи, подобрав немного,       Вздувшийся парус.       Вот мы и… сократим. И — на веслах, на веслах!       — Запомни, — в последний раз наставляю Ская, — мы с тобой — братья, ходили в столицу, чтобы подать прошение на восстановление в нашем селе разрушенного временем храма. Домой идем.       — Удовлетворили наше прошение? — с самым серьезным выражением лица уточняет Скай.       Смотрю на него почти умиленно.       — Разве ж Церковь, мать наша, так быстро принимает решения? Полагаю, лет десять придется ответа обождать. Хотя и там не факт, что он окажется положительным.       Скай скорбно сводит брови. Да, не радостна она, правда жизни!       — А село наше как звать, если спросят?       — Нижние Чернушки, — не моргнув глазом отвечаю я.       — Есть и такие?       — Да каких только Чернушек в сём благословенном краю нет! И Верхние, и Нижние, и Большие с Малыми… Какая жизнь — такие и названия. Ну что, идем?       И мы идем, надвинув на лица капюшоны плащей. Благо, дневная жара уже спала, и даже, откуда ни возьмись, подул свежий порывистый ветер, явно предвещающий грозу. Для наших планов оно весьма недурно. Тут главное — вовремя оказаться под крышей. Не люблю я переживать грозы на природе. Холодно, мокро, страшно. Гораций, помнится, любил рассказывать страшную историю из своего детства. Как у него на глазах молния в дуб попала и двух глупых, скрывавшихся под тем дубом мальчишек испепелила в угольки. Не знаю, сколько в той истории водилось правды (ибо мой учитель отнюдь не дурак был при случае приврать), но запомнилось на всю жизнь. Да и проверять истинность сей жуткой байки на собственной шкуре нет никакого желания.       Вечерняя улица пуста. Только мы да тени. Небо хмурится. Ноги сами тащат к трактиру.       — Ты не видел, — осторожно уточняю у Ская, — куда стража с господином магом делась? Похоже, я все на свете проспал. Как бы не оказалось, что они все внутри сидят — нас дожидаются.       — Да нет, — не слишком неуверенно пожимает плечами Скай, — вроде дальше куда-то двинулись. Хотя, может, потом и назад вернулись… Я тоже в какой-то момент вздремнул.       В голове всплывает картинка: моя голова — у него на коленях, бледные пальцы запутались в моих волосах… И общий сон — на двоих. Эх! Жаль, что живем мы совсем не в сказке.       — Стоп! А это что за картинная галерея?! — голос Ская звучит хотя и тихо, но как-то непривычно-испуганно. Только что нежным был и слегка томным, а тут вдруг… Хотя и прав он, его высочество! Художество возле слегка скособоченной трактирной двери висит знатное. Художество-убожество. Да и каким ему еще и быть, ежели склепали сей сомнительный «шедевр» не иначе как на коленке и весьма поспешно.       Для начала — текст. Крупными черными буквами: «Разыскивается!» Дальше — чуток помельче, но тоже довольно выразительно: «Государственный Преступник и Враг Короны!» Вот так, все слова — заглавными буквами и с восклицательным знаком. Грамотеи! «Бывший королевский шут Мирко, злодей и безбожник, похитивший злонамеренно Нашего Царственного Племянника, Принца Искандера!» (Ская, стало быть, ага!) «Доставившему властям сведения о сем преступнике или о местонахождении Принца Искандера — награда 10 золотых!» Ого! «Доставившего властям преступника и Принца живыми — 100 золотых! Мертвыми — 50 золотых!»       — Не, — с отвращением цедит сквозь зубы Скай, — мертвыми не выгодно.       — Подумываешь сдаться? — не могу удержаться от дурацкого вопроса. Вроде бы и шучу-посмеиваюсь в привычном стиле, а вроде бы и нет — опасения свои тайные озвучиваю. Ну как поверит Скай посулам дядюшки и его мнимой заботе? Ну как надумает обратно вернуться? Все-таки там — его единственный дом, а здесь, со мной — сплошная неизвестность.       — Совсем дурак? — зыркает на меня потемневшим глазом беглый принц. — Мне жить еще пока не расхотелось. А вот кого со стороны может и заинтересовать.       Выдыхаю. Так точно! Дурак, ваше высочество! Все боюсь чего-то, трепыхаюсь по пустякам.       — Только по этакой красоте, — тыкаю пальцем собственно в прилагающиеся к листовке живописные «шедевры», — нас с тобой ни в жизнь не опознать.       И правда. Физиономию Ская явно скопировали с парадных портретов: квадратная решительная челюсть, собольи брови, властительный взгляд, золотые кудри — по плечам. А шут… Этот выглядит, как ему и положено, вороватым мерзавцем с острым носом-клювом и стремительно сползающими к ушам испуганными круглыми глазами. И, разумеется, в дурацком колпаке с бубенчиками. Понятное дело: какой же шут без колпака!       — Сохранить, что ли, на память? — раздумчиво тянет Скай.       — Насмотришься еще по дороге, — мрачно бурчу в ответ, — век не забудешь. А эти не трогай. Приметит кто, что мы королевский указ пытались изничтожить, точно властям сдаст.       Скай кивает. Он, в отличие от меня, не дурак. Только нервы у него в последнее время по понятным причинам совсем ни к черту.       — Ну так заходим или же нет?       Вопрос вопросов! И заходить страшно, и в лес обратно бежать не вариант: уже погромыхивает совсем рядом, молнии небо разламывают огненными трещинами, первые тяжелые капли дождя падают в дорожную пыль. И жрать, если честно, безумно хочется, что мой, что Ская желудки уже поют свою ворчливую песнь буквально в унисон. Искать приюта дальше по улице, в обычных домах? Так у любого сразу же вопрос возникнет: чего добрую харчевню у самого входа в селение презрели, нежданные гости? Не боятся ли чего? Что там, говорите, с церковью в Малых — то есть Нижних! — Чернушках? А не ваши ли портретики, многоуважаемые господа, нынче на всех столбах висят?       То есть хрен редьки, всем известно, ничуть не слаще. А стало быть…       Тяну руку к двери, практически хватаюсь за массивную кованую, слегка покрытую от времени ржавчиной ручку, как вдруг слышу из-за спины:       — Не ходите. Ждут вас там. По главной улице днем ушли, огородами тайно назад вернулись. Очень много господин маг возлагал надежд на эту таверну.       Оборачиваемся со Скаем одновременно — резко, точно кто-то нам, будто в детской игре, указательный палец под ребра со всей дури воткнул и ласково сказал: «Пиф-паф!»       Рядом с нами — и как подкралась настолько незаметно? — стоит женщина. Обыкновенная женщина, не молодая и не старая. Кожа гладкая, смуглая, глаза почти черные, волосы распущенные, непокрытые — соль пополам с перцем. Рост небольшой, фигура стройная, почти девичья. От неожиданности и — чего греха таить! — внезапного испуга спрашиваю куда резче, чем хотелось:       — Почему мы должны вам верить?       Ответ падает резкий, точно камень стучит о камень:       — А вы и не должны.       Заправляет за ухо непокорную прядь волос, зябко передергивает плечами, покрытыми черным платком. Дождь усиливается.       Скай несколько мгновений разглядывает нашу внезапную собеседницу, потом как-то разом принимает решение:       — Пойдем, брат, не стоит заставлять даму ждать.       Я понимаю, что он намеренно не произносит вслух моего имени, чтобы не подтверждать, вот так уж сразу, уже имеющиеся на наш с ним счет подозрения странной женщины, и в этот момент благодарен моему принцу от всей души. В конце концов, согласно последней версии, именно я у нас Самый Главный Преступник.       — Умный мальчик, — улыбается женщина своими тонкими бледными губами. До глаз улыбка не доходит. — Идемте, здесь недалеко.       И мы следуем за ней, будто крысы за дудочкой крысолова из славного города Гаммельна, и боимся только одного: потерять друг друга в переплетении узких проходов между домами, под рухнувшей наконец с неба тяжелой массой июльского ливня.              

***

      — Мир этому дому, — степенно говорит Скай, наклоняя голову, чтобы пройти в невысокий дверной проем. Скай, конечно, парень не маленький, но сейчас это выглядит, словно он кланяется кому-то никак не ниже его рангом.       — Мир этому дому, — на всякий случай повторяю следом за ним. Мало ли каких древних богов или духов чтят люди, которые не мы? Не хотелось бы сейчас в нашем сложном положении навлечь на себя чье-нибудь божественное недовольство. Да и с хозяйкой стоит быть вежливыми, коль скоро мы все-таки решили принять предложенную руку помощи.       А женщина уже улыбается, подкидывая в едва тлеющий очаг поленья и вешая на крючок блестящий начищенными медными боками чайник.       — Какие вежливые нынче пошли молодые люди! И чем это вы, интересно, не понравились нашему новому королю? Мне вот нравитесь.       — Спасибо вам на добром слове, уважаемая, — шлет ей теплую улыбку в ответ Скай.       Мне аж обидно делается: и чего это мой принц перед какой-то пять минут назад встреченной бабой хвостом пыль метет? Дворцовое воспитание внезапно взыграло или имеются некие другие причины, о которых мне, простому шуту, знать не положено? Я бы, может, заподозрил романтические мотивы (на безрыбье, как известно, и плотва — кит), но уж больно очевидно при ближайшем рассмотрении, что женщина годится Скаю в матери, а мне по меньшей мере в младшие материны сестрицы.       А она точно мысли мои читает: улыбается опять загадочно, волосами встряхивает, к столу приглашает.       — Не бойся, — говорит, — Мирко, от меня вам зла не будет.       «Мирко». Вот прямо так. После этого уж, понятное дело, никаких разночтений между нами быть не может. Даже оставленный во дворце шутовской колпак не спасет.       Скай понимающе хмыкает и первым усаживается за стол. Дескать, какие могут быть условности между своими людьми?       — Доброе дело, госпожа. А то что мы, злыдни какие — имена свои скрывать? Меня можете звать Скаем. Вот он, — кивок в мою сторону, — так зовет.       Теперь, когда Ская освещает лампа, стоящая на столе, я вижу, что мой принц вовсе не так спокоен, как кажется, если судить по его журчащей речи и степенным манерам. Напротив, сосредоточен, собран и весь — словно натянутая струна гишпанской гитары.       — А я Агния. Так и зовите. Сейчас на стол соберу. Устали, небось, с дороги?       Имя ей идет. Это я понимаю сразу. Не зря оно созвучно слову «огонь»! Вьется Агния вокруг нас, ступая почти неслышно, и будто бы и впрямь она, а не очаг освещает и согревает единственную в доме комнату. А если вдруг какой не слишком умный человек попробует в руках удержать — обожжет больно и исчезнет. Знаю я таких, приходилось видеть. Только что-то еще в ней есть, в хозяйке нашей, помимо очевидного, заметного невооруженным глазом. А вот что?       Еда на столе появляется быстро, будто по волшебству, точно нас тут с самого утра ждали. А может, и впрямь ждали. Картошка вареная исходит паром, овощное рагу обжигает рот смесью острого перца и пряностей, травяной чай приятно нежит желудок. Ничего крепче чая нам не предлагают, и я этому искренне рад. После наших лесных странствий и переживаний с глотка доброй сливовицы развезло бы меня до полной потери человеческого облика, а нам еще, чую, разговоры разговаривать. К чаю хозяйка подает медовые пончики, аккурат раз такие, про какие моя покойная матушка говорила: «Ум можно отъесть!»       Даже Ская, похоже, чуток отпустило, и теперь на его лице гораздо заметнее прежде скрывавшиеся усилием воли следы усталости и волнения. «Бедный мой мальчик! — с грустью думаю я. — А ведь это только начало пути. Если мы выживем».       Хозяйка с нами не ест, только подкладывает добавку в глубокие глиняные миски да смотрит, подперев щеку сухоньким кулачком. То ли девушка, то ли женщина средних лет, то ли старуха… Не поймешь.       Наконец Скай с легким сожалением отодвигает от себя пустую кружку и, откидываясь на спинку старого, довольно скрипучего стула (в этом домике все вещи явно обладают долгой и непростой историей), невиннейшим тоном предлагает:       — Поговорим?       Я еще там, возле трактира понял, что нынче у нас за старшего Скай, и ни в коем случае не собираюсь с этим спорить. Хоть его высочество и выглядит иногда как наивный неоперившийся птенец, но на самом деле это вовсе не так. Долгие годы из Ская воспитывали единственного наследника престола, да и королевская кровь, текущая в венах — отнюдь не водица. И учителя у него имелись, если уж по правде, из самых лучших. Пусть говорит.       — Отчего бы не поболтать на сон грядущий? — дергает прямой, черной бровью Агния.       Понял я, кого она мне напоминает. Имелась на королевских конюшнях одна кобылка: породистая, англицких кровей, абсолютно дикого нрава. Пока сама не захочет пойти под узду — никакой силой не заставишь. Даже король наш покойный, Влад Восьмой Справедливый, говорят, не решался к ней подступиться. А к только что появившемуся при дворе пятнадцатилетнему Скаю она благоволила — спокойно позволяла провинциальному мальчику-неумехе, имевшему весьма смутные представления о высоком искусстве верховой езды, взгромоздиться в седло и проделать, сидя в нем, все те глупости, которые традиционно проделывают молодые, неопытные наездники. Почему? Да кто же поймет этих женщин и лошадей? Похоже люб он им, Скай.       — Откуда вы знали, что мы придем? Вы ведь не случайно у таверны именно в это время оказались?       Агния кивает. Не знаю, я бы на ее месте, пожалуй, даже обиделся: что тут за допрос в ее же собственном доме? А она — ничего. Выглядит вполне довольной жизнью. Улыбается доброжелательно.       Она вообще часто улыбается. Вон и морщинки возле глаз говорят о том же, и ямочки на щеках.       — Госпожа подсказала.       — Что за госпожа? — не могу удержаться от того, чтобы влезть в разговор, я. — Вы кому-то служите?       Она пожимает плечами.       — Госпоже служу.       Ну вот опять — за рыбу деньги!       Скай осторожно трогает меня за рукав.       — Не кипятись, Мирко. Я знаю эту Госпожу. И она нам не враг. Серьезно.       — Нам нынче все — враги, — бурчу в ответ. — Разве не так?       — Нельзя никому не верить, Мирко, — укоризненно качает головой Агния. — Так и мимо помощи пройти можно, не увидеть или оттолкнуть.       — Словно в сказку какую-то попал, ей богу! Все вокруг добры и желают героям исключительно блага…       Скай смотрит на меня укоризненно. И в его светлых глазах я привычно читаю: «Вот ведь… шут!»       За окном стеной падает ливень и грохочет гром, будто молнии лупят прямо в крошечный садик перед домом Агнии. Даже природа сегодня против меня! И кто я такой, чтобы спорить со своим принцем и неизвестными мне древними богами?       — Ладно. Допустим, грешно отталкивать протянутую тебе руку помощи. Если это, конечно, действительно рука помощи, а не веревка, на коей тебе в конце концов предложат удавиться…       — Мирко! — похоже, терпение Ская на пределе.       — Простите, Агния. Давайте уже вернемся к нашим баранам.       Скай смешливо дергает уголком рта, опознав фразу из достаточно древнего франкского фарса, который так любил предлагать ему для разбора учитель риторики мэтр Адан. А я чувствую странную эйфорию, отчетливо понимая, что ради даже самой крохотной его улыбки готов собственноручно вонзить себе в пузо жертвенный нож и издохнуть на алтаре какой угодно Госпожи. Глупость, конечно!       — Вы поможете нам?       — На самом деле, вопрос в том, дети мои, — серьезно отзывается Агния, — что вы хотите получить в конце своего пути?       Мы со Скаем пристально смотрим друг на друга над ее острым плечом. Странная и в чем-то символичная диспозиция: два человека — по двум концам простого деревянного стола, накрытого яркой вышитой скатертью, и женщина в черном между ними — словно сама судьба. Чего мы хотим? Почему-то до сих пор нам и в голову не пришло обсудить конечную цель путешествия.       — Свободы, — негромко говорит Скай.       — Выжить, — определяюсь для себя я.       — Хорошие цели, — понимающе кивает Агния. Языки рыжего огня пляшут в такт ее словам в очаге, тени, кривляясь, танцуют по стенам и потолку. — А где вы планируете это обрести?       — За горами, — почти хором отзываемся мы со Скаем и понимающе переглядываемся: вот поэтому мы и вместе. Несмотря на все недопонимания и ошибки — вместе.       — Горы — это «королевское серебро», — качает головой Агния. — Вы в курсе, как они охраняются?       — Но контрабандисты же ходят… — пожимаю плечами я. Мне хочется выглядеть серьезным и взрослым, хотя на самом деле где-то глубоко во мне горько плачет ребенок, совершенно не уверенный, что его спасут от великана-людоеда разбрасываемые по пути хлебные крошки. Но я должен если не быть, то хотя бы казаться взрослым. Ради Ская. Надежда — это единственное, что еще остается у нас с моим принцем.       — Контрабандисты ходят, — соглашается Агния. — А еще они с превеликим удовольствием сдадут вас первому же отряду стражи, если учесть, какую награду назначил господин наш король за ваши головы.       — Вы тоже можете польстится на награду, — горечь скапливается у меня на языке и становится почти смертельной, будто только-только начавший действовать смертельный яд цикуты. Ее требуется выплеснуть, выплюнуть, чтобы не сдохнуть.       — Не могу. Госпожа не простит. Я сказала, что со мной вам нечего боятся. Фактически, дала слово не навредить. А слово — магический стержень нашего мира. «В начале было Слово», — слышал, шут?       Последнее она произносит жестко, резко, так бьют кремнем о кресало, высекая холодную, жалящую искру. Я вздрагиваю. «Шут». Даже Скай старается не называть меня шутом, отлично зная мое неоднозначное отношение к собственному прошлому. А уж эта проницательная дама… Похоже, мне все-таки удалось достать нашу терпеливую хозяйку. Что ж! Привычное дело.       Просто киваю.       — Слышал. Простите, Агния. За себя я не слишком боюсь, но вот Скай…       — Ну и дурак! — бурчит себе под нос мой принц. А я, между прочим, все слышу!       Агния понимающе хмыкает и вдруг звонко хлопает в ладоши. Радостным эхом откликается на этот резкий звук глухой рокот уползающего куда-то за горизонт грома. Хозяйка распахивает окно, впуская в дом блаженную ночную свежесть.       — Так, мальчики, идите-ка вы спать. Я постелю вам на чердаке. Утро вечера мудренее.       Пока для нас готовят лежанку, мы умываемся за домом студеной колодезной водой, благоразумно посещаем отхожее место, а затем взбираемся по довольно крутой, но устойчивой лесенке на чердак, где охапка сухих трав под вышитой льняной простыней служит нам воистину королевским ложем. Внутри меня все еще подозрительно ворочается никуда не девшееся за этот вечер чувство опасности, но спокойная уверенность Ская не дает привычному страху перерасти в приступ сминающей все на своем пути губительной паники. А еще… Еще мы будем спать вместе, рядом. На сухих травах, на белых простынях — точно молодожены. И пусть. Пусть. Я устал бояться. И у меня нет меча, чтобы положить его между нами. Никудышный из меня рыцарь!       — Спи, — говорит мне шепотом Скай, когда я осторожно пристраиваюсь рядом с ним, старательно теснясь к самому краю. — Спи, Госпожа присмотрит за нашими снами.       Я еще хочу решительно спросить наконец, кто такая эта Госпожа, но проваливаюсь в сон прежде, чем успеваю открыть рот для вопроса. Может, и впрямь водится в этом небольшом с виду домике некое волшебство. Может быть… А пока я сплю и не вижу никаких снов. Даже о Скае.              

***

      Агния будит нас аккурат перед рассветом. Кормит сытным, хоть и простым завтраком: теплый пышный хлеб только что из печи, парное молоко, сваренные вкрутую яйца. Собирает с собой мешок припасов. Прощаясь, кладет руку мне на плечо:       — Слушай свое сердце, мальчик.       Отвечаю, внимательнейшим образом разглядывая пол, устланный уютными вязаными половичками:       — Нельзя мне его слушать. Бог не велит.       — Бог есть любовь, мальчик. Настоящий Бог никогда не карает за любовь.       «Скажите это Горацию».       Я не спорю с ней. В конце концов, мои сложные взаимоотношения с Всевышним — исключительно мое внутреннее дело. Как и мой личный, персональный ад. Кланяюсь почтительно и благодарю за помощь и совет. Чувствую, советов мы еще по дороге наслушаемся, а вот помощи… Помощь в нашей ситуации — штука редкая и потому практически бесценная.       Со Скаем хозяйка общается тихо, практически шепотом. Несколько раз сердито дергает его за рукав, как бы акцентируя внимание на чем-то важном. Скай сосредоточенно кивает. Потом почтительно склоняет голову, и Агния надевает ему на шею образок. Скай касается его губами и прячет под рубашку. Мой принц небрит, серьезен и хмур. И выглядит старше себя самого лет на пять. На сколько выгляжу в подобном необихоженном виде я сам, страшно даже представить. В доме Агнии зеркал нет — это совсем не дворец. И слава богу!       Прощаясь, Скай странным образом складывает руки крест-накрест на груди, прижимая раскрытые ладони к плечам, и трижды кланяется в пояс: один раз — хозяйке, второй — очагу и третий — куда-то в самый темный угол. Во мне тут же просыпается любопытство: хочется подойти поближе, сунуть нос туда, где явно обитают тени, но уже некогда: Скай выходит за порог, и я следую за ними.       — Сегодня весь день будет туман, — прощаясь, говорит Агния, поправляющая свою неизменную черную шаль. — Очень густой туман. Удачи вам, мальчики.       И мы идем.