Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      Мы проходим насквозь город, названия которого так и не узнали (в голове отчего-то крутится Белый Луг, но это неточно), и не видим ровным счетом ничего: ни домов, ни людей. Только щербатый булыжник мостовой под ногами. Даже собаки — и те молчат.       В какой-то момент мы, не сговариваясь, беремся за руки, чтобы не потерять друг друга в непроглядном молоке. К тому же вместе не так страшно: все время мерещится, будто вот-вот на нас выйдет… Кто? Господин королевский маг со своим отрядом? Огромное огнедышащее чудовище, пожирающее принцесс и закусывающее рыцарями?       О том, что город все-таки закончился, нам сообщают исчезнувшая из-под ног мостовая и глухо раздающийся далеко за спиной колокольный звон. Видимо, в сём условном Белом Лугу с церковью все в порядке, в отличие от наших Малых (или Нижних?) Чернушек.       Может, мне это только кажется, но дышать сразу становится чуточку легче, страх отступает.       Пригибаюсь к самому уху Ская и тихо, но настойчиво интересуюсь:       — Ну и кто она, ваша Госпожа? Ты явно в курсе. Делись! «Блаженство тела состоит в здоровье, блаженство ума — в знании». Со здоровьем у нас — тьфу-тьфу-тьфу! — все в порядке.       Скай вздыхает. Интересно, почему? Сомневается в моей способности понять? Вроде бы и не давал я ему повода для подобных сомнений… И на фанатика, стремящегося перегрызть ближнему глотку за веру в Единого Господа нашего, тоже никогда похож не был. Или был?       — Что ты знаешь о Ключнице Вселенной?       О-о! Вот я все-таки дурак! Нет чтобы сообразить сразу!       — О Тривии? Гораций рассказывал и весьма подробно. Это ведь ей поклоняются наделенные женской магией? Проще говоря, те, кого мы называем ведьмами?       — Ей, — серьезно кивает Скай. — Трехликой, Хранительнице Перекрестков.       — А значит, Агния… — начинаю медленно, но верно проваливаться в осознание случившегося.       — Так точно. Служительница Трехликой.       — И этот туман…       Скай пожимает плечами.       — Полагаю, не просто так.       — А я еще, идиот, подумал: «Почему в доме, где обитает одинокая женщина, нет собак?» Понимаешь, во всей деревне есть, а у нее — нет!       — Ми-и-ирко! — смешливо фыркает Скай. — Неужели ты полагаешь, что наша милейшая хозяйка и впрямь ночами приносит в жертву на перекрестках черных щенков?       — Ну-у-у… Не скажу, что у меня большой опыт общения с… — почему-то внезапно, в свете последних новостей, слово «ведьма» начинает казаться мне неблагозвучным и даже почти оскорбительным. Именно так этих женщин называли те, кто отправлял их на костер.       — С ведуньями, — понимающе подсказывает Скай.       Хорошее слово «ведуньи».       — С ведуньями. Но на версии с собачьими жертвоприношениями, помнится, Гораций весьма настаивал.       — Лично я просто отметил бы, что ее очень уважали древние философы, — улыбается Скай. — Которых очень уважал твой учитель. Без обид!       Киваю. Какие уж тут обиды! Вполне возможно.       — Поедим?       За разговорами время летит незаметно. А еще и по-прежнему висящий практически у самой земли туман, из-за которого совсем не видно солнца. Разве что молочный рассеянный свет, убеждающий нас, что солнце все-таки где-то есть.       Сворачиваем на заросшую травой обочину (пусть я навеки прослыву последним трусом, но соваться в глубь леса при таком раскладе мнится мне совершенным самоубийством) и располагаемся там для весьма своевременной, судя по намекам моего желудка, трапезы. Ох и хороши они — дорожные лакомства госпожи ведуньи: свежий хлеб, огурцы, ветчина, яйца и сахарные ушки! И когда она успела их испечь? Встали-то ни свет ни заря!       — Спать будем? — интересуюсь у Ская. Из нас двоих именно он выглядит более всего неприспособленным к долгим странствиям. (Хотя, может статься, это я себе так безбожно льщу.)       — Нет, пойдем. Успеем еще выспаться.       «На том свете выспимся», — помнится, говаривал Гораций. Никогда еще он не был настолько близко к нам — пресловутый Тот Свет. Вот доберемся до гор, а там…       Дальше идем в тишине. Идем себе, идем, идем, а когда измученные ноги начинают буквально молить об отдыхе, туман вдруг почти мгновенно исчезает — одним коротким вздохом: вот только что был — а вот его уже и нет. Вздрагиваю. Чертово волшебство!       Тяжелое красное солнце грузно опускается за горизонт. А на горизонте — точно всегда тут и были — горы. До которых, по самым скромным моим подсчетам, нам от того городка требуется идти еще четверо, а то и пятеро суток. Волшебство!       Рядом испуганным сусликом замирает Скай.       — Это… горы?       — Горы.       — Мы… добрались, что ли?       В его голосе — страх. Скай редко позволяет себе демонстрировать настолько не красящие «настоящего мужчину» эмоции, но сейчас, похоже, сил на то, чтобы надеть маску и старательно держать лицо, у него нет. Меня, кстати, это радует. Потому что для Ская я не чужой — свой. Совсем-совсем свой. Тот, перед кем не надо притворяться и лгать. Мне хочется обнять своего испуганного принца, утешить, наобещать с три короба и, может быть, даже откровенно приукрасить действительность. Но я и сам, видит Всевышний, отчаянно нуждаюсь в утешении.       В голову приходит единственный доступный выход: нести чушь. Ведь это именно то, что я по-настоящему умею. На профессиональном уровне.       — Ради такого чуда Агния точно должна была кого-то прирезать… — собственные интонации кажутся мне насквозь фальшивыми, но ни на что большее я нынче совершенно не способен. — Если не собак, то хотя бы с десяток кур. Или крыс. Хороших, откормленных черных крыс.       — Бр-р-р! — Ская передергивает. — Не думаю, что Госпоже по вкусу крысы.       — Значит, то были черные курицы. Или петухи. Тебе не жалко бедных птичек?       — Не жалко! — как-то уж слишком беспечно отмахивается Скай. — Рано или поздно из них все равно бы сварили суп.       Показательно вздыхаю.       — В тебе нет милосердия, мой будущий король.       — Зачем королю милосердие?       Шутит. Словно это он, а не я величайший в мире специалист по дурацким шуткам. Главное, не обращать внимания на скорбно сжатые губы. Скай мой, Скай!..       Трясу головой, чтобы изгнать из нее совершенно несвоевременные мысли. Чтобы что-то внутри черепа щелкнуло, вставая наконец на место. Щелкает. Правда, возможно, это всего лишь шейный позвонок.       Вздыхаю. Что за жизнь, а? Ни сна ни отдыха. Ни покоя. На дороге больше нет тумана. И если сейчас на нас выйдет отряд вооруженных магическими ружьями людей во главе с господином королевским магом… А мы тут разговоры разговариваем. В бытовой риторике упражняемся. Черт!       — В лес!       Чего у Ская не отнять, так это умения мгновенно анализировать ситуацию и делать правильные выводы. Ни один заяц на свете не бежал еще так резво при виде охотника, как мы, стремящиеся к заветной опушке. Главное — не подвернуть ногу, споткнувшись на какой-нибудь кочке. То-то будет веселье!       Господь Вседержитель хранит своих блудных детей. А может, это дело рук Госпожи. В такой ситуации, как наша, не до формальностей. Вперед! Вперед! Пока не стемнело, нужно найти подходящую для ночевки полянку и развести костер. Я не знаю местных лесов. Совсем не знаю. А Скай — тем более. Вдруг да обитает на здешних болотах какое-нибудь чудище косматое или тварь чешуйчатая, ядом плюющаяся? Хоть и любил укорять меня Гораций за деревенские суеверия, однако, учитывая, что везение наше когда-нибудь должно было уже закончиться…       Нет, все-таки кто-то приглядывает за нами там, наверху. Чудовища не спешат навстречу, разевая свои смертоносные клыкастые пасти и брызжа во все стороны жутким ядом, зато подходящая полянка в один воистину прекрасный момент практически бросается под ноги.       — Привал!       Скай, словно подкошенный, валится навзничь в траву, и я падаю рядом с ним. Есть, есть в этой жизни счастье!       — Скажи мне, что где-нибудь поблизости имеется водоем! Мы шли всего день, а у меня ощущение, что несколько суток.       — И пыль дорог уже не только в волосах, — поддакиваю я, — но и в заднице. Сейчас поищем твой водоем.       Хотя в обычной жизни ищейка из меня — никакая, но нам продолжает везти — всего в паре десятков шагов обнаруживается даже не ручей, не покрытый кувшинками пруд, а небольшое, заросшее высокой осокой лесное озеро. Теперь главное — найти пристойный сход… А вот и он! С песо-о-очком! Спасибо тебе, Госпожа!       Или… не спасибо? Боги… они такие. Шутят себе свои божественные шуточки, а у смертных жизни по швам трещат. Что? Я знаю, о чем говорю. Скай входит в воду. Обнаженный Скай — в спокойную, прогретую за день озерную воду. Медленно. Осторожно. (Правильно! Водоем-то незнакомый! Но мне при этом каково?!) Такой невозможный. Недостижимый. Такой прекрасный. Когда жизнь трещит по швам — это еще ничего. Вот когда штаны того и гляди треснут от напора изнутри… Мне бы сейчас хоть какую-нибудь завалящую молитву припомнить об избавлении от Лукавого. Что-то такое о бесах, исчезающих, будто дым… А в голове, как назло, только полное античное непотребство (Спасибо тебе, Гораций, за мое разностороннее образование!):       Тело любимого — арфа, душа же — певучие струны       Руки стремятся обнять, сердце пылает огнем.       Если бы боги с тобой разлучили нас верно и вечно,       Я бы спустился в Аид — лишь бы тобой обладать.       — Мирко! Ты чего там застрял?       Улыбается. Наваждение мое неизбывное. Проклятие мое сладкое.       — Иду!       Сказать легче, чем сделать. Вот как я с такой мачтой, гордо стоящей между ног, прижимающейся к животу, разденусь? Да еще и у берега здесь совсем мелко — не занырнешь с разбегу. А этот… этот… Уже занырнул, плывет! Ну, помоги мне, Господь Вседержитель! Ты видишь, раб твой борется с грешной плотью изо всех своих жалких сил!       Никогда я еще на такой сумасшедшей скорости не влетал в воду, поднимая вокруг себя целую тучу брызг. Даже в детстве, когда скорость и брызги казались самыми важными составляющими правильного купания.       — Мирко! Ты кит!       — Я левиафан!       Вода обнимает меня, сжимает в своих ласковых объятиях, остужает. Вот оно — счастье! Рядом смеется Скай. Мокрый, совершенно голый Скай. На которого я не буду нынче смотреть. И думать о нем не буду. Черт! Это еще трудней, чем не думать о белом единороге. Я — левиафан. Ныряю, ухожу на глубину, гребу как можно дальше от берега. Омуты? Ледяные подземные ключи? Водяницы? Плевать! Я не фаталист, но иногда бывают мгновения, когда смерть представляется далеко не самым худшим исходом. Что думаешь, Госпожа? Какие у вас, прежних богов, взаимоотношения с этой самой смертью? Может, попробовать, а? И то ли давление под водой на мои несчастные уши, то ли в голове от долгого отсутствия воздуха чуток звенит, но мне слышится тихое и презрительно-насмешливое: «Дурак!» Дурак. Кто бы спорил!       Выныриваю и, отфыркиваясь, стремительно гребу к берегу, решительно запрещая себе смотреть по сторонам. Скай нарезает круги на мелководье — он не слишком-то любит глубину.       Мои пятки касаются дна: совсем немного ила, камни, песок. Водоросли. Должно быть, где-то в глубинах этого озера бьют ледяные ключи, потому что вода внизу гораздо холодней, чем на прогретой солнцем поверхности. Нужно выходить. Солнце уже почти полностью скрылось за ломаной линией горизонта (горы и ели), а мы еще не решили проблему с костром. Не хотел бы я таскаться в потемках по совершенно неизвестному лесу…       — О чем задумался, Мирко?       Ч-черт! Похоже, я и впрямь довольно основательно ушел в себя. Когда это Скай успел подойти… поднырнуть ко мне так близко?       — Ми-и-ирко…       — Я думал, мы всё решили.       — Не всё.       Он снова близко. Нет, не просто близко, а практически вплотную, на мне — его длинные сильные ноги охватывают в воде мою талию, а руки оплели шею двумя цепкими виноградными лозами. И весь он такой горячий, что, кажется, вода вокруг него вот-вот закипит. Я чувствую его отчаяние, его дрожь, его желание, ничуть не уступающее моему (да и как такое скроешь, когда… настолько невозможно рядом?). Моих приоткрытых в безмолвном стоне губ касается шепот:       — Пожалуйста, Мирко, не отталкивай меня! Пожалуйста!       На этом-то «пожалуйста» я и ломаюсь.       Человека при желании можно спасти от многого. Но как спасти его от него самого? Вероятно, какой-нибудь беспорочный святой муж из тех, о ком нам рассказывают на проповедях в храмах, и устоял бы, доведись ему прижимать к себе восхитительного голого Ская. Очень может быть. Но я не святой. И никогда им не был.       — Мирко…       Наши губы наконец встречаются. И это самое прекрасное из всего, что только имеется на сотворенном Господом Вседержителем свете. Самое правильное. Нет больше ни Ская, ни меня. Есть мы. Словно так от начала мира и задумано было Творцом.       Поцелуй длится настолько долго, что солнце успевает окончательно нырнуть за верхушки обступающих озеро елей, и ночь обнимает нас своими черными крыльями.       — Это не грех, — выдыхаю я со всей уверенностью, которую ощущаю в сердце, едва нам, буквально чудом, удается оторваться друг от друга.       — Это не грех, — с той же уверенностью откликается в ответ Скай. — Это не может быть грехом.       Ночь приносит с собой благодетельную прохладу, но мы не чувствуем ее. Мы в огне, даже несмотря на то, что черная вода окружает нас. Плавимся. Вплавляемся друг в друга: кожей, плотью, кровью. И нам срочно нужно на берег. Главное, сгорая от страсти, не переломать ноги о совершенно невидимые в темной озерной воде камни.       На берегу Скай снова прижимается ко мне, стремительно вовлекая в поцелуй. Вероятно, чтобы не дать прийти в себя и наконец одуматься. Я вижу его наивные хитрости насквозь, но… Вовлекаюсь. Над нами — звезды, вокруг нас — лес, под нами — прогретая солнцем земля. И я ждал этого… страшно сказать сколько лет.       На всякий случай уточняю:       — У тебя уже был… кто-нибудь?       Что, интересно, я стану делать, если он ответит «да»? Пойду обратно в озеро и там утоплюсь? Глупости какие! Но Скай отвечает:       — В смысле, мужчины? Нет.       Благодарно мычу куда-то в пахнущие водорослями и тиной завитки мокрых волос. Кто сказал, что мне известно значение слова «ревность»? Я всего лишь шут.       — Иди сюда, Мирко! Не бойся!       Я должен ответить: «Не боюсь». Наверное, должен. Но горло стягивает тугая петля. Я не боюсь. Я в ужасе.       Смесь сумасшедшего, иссушающего душу желания и отвратительной, до дрожи в коленках, боязни все испортить — вот та адская бурда, которую, вероятно, старательно заводят черти в своих котлах. Под одобрительный хохот господина Дьявола. Был бы художником, я бы это нарисовал.       — Мирко! Я замерз!       Белое в ночном полумраке, разбавленном только светом луны и звезд, тело Ская на расстеленных на земле плащах. Тонкое, ладное. Призывно разведенные в стороны колени. И тут я почему-то думаю: ему тоже страшно. Ладно я, шут, повидавший в своей жизни такого, что лучше об этом на ночь не говорить — дабы кошмары не снились. А еще лучше — никогда не говорить. Но Скай… Как бы там ни было, его воспитывали принцем. Будущим королем. И он еще никогда… никогда…       В сознании отчетливо проступают огненные буквы: «Завтра мы можем просто умереть. Просто умереть».       Стремительно преодолеваю оставшееся до берега расстояние. Рыцарь я или не рыцарь? Спасти, закрыть собой, защитить от сомнений и боли — мой святой долг.       — Я здесь. Здесь.       Земля жесткая, еще не успевшая остыть от дневного жара. Но это чувствуется в первые пять ударов сердца, пока мои губы не находят его рот. А потом время исчезает. И земля исчезает. И небо со всеми его звездами. Остаемся только мы.       В этот раз я намерен все сделать правильно. Нынче не будет внезапного помутнения рассудка, нечаянной оплошности. Я ждал этого чуть меньше десяти лет. Я уже не хочу ждать. И одновременно… Одновременно я точно знаю, что сегодняшняя ночь — совсем не для меня. Она для него — для Ская. Только руки и губы — все, что я могу себе позволить. Никакой грязи, никакой боли. Я бы отдался ему, моему принцу, если бы он захотел. Но он хочет только принадлежать. Я бы смог и так, но… Не здесь. Не сейчас.       — Мирко… Мирко…       Я велю себе запомнить это навсегда: горячее тело в моих руках, сорванный шепот и звездный шатер ночи, раскинувшейся над нами.       — Мирко… Мирко…       Улыбаюсь краешком губ. Скай наутро будет такой… как леопард из королевского зверинца. Весь в пятнышко. Целую, прикусываю, зализываю место укуса. Плечи, руки, нежная кожа в паху, покрытые шелковыми волосками бедра. Грудь, живот… Ниже… Ниже…       — Мирко!       — Да, мой хороший?..       Я делал это множество раз. Фактически, за прошедшие годы мой рот превратился в идеальное приспособление для оказания такого рода услуг. Но нынче… это не услуги. Это любовь. И Скай не использует меня — он отдается со всей страстью, со всем нерастраченным пылом своего прекрасного тела. И я сейчас не буду думать о ласкавших его там, в королевских покоях, юных фрейлинах. Как не буду думать о совсем недавно почившем монархе, отце принца Искандера, Владе Восьмом Справедливом, чтоб ему вечно гореть в аду!       «Мальчик, ты ведь не скажешь «нет» своему королю? Ты ведь не совершишь подобной глупости?» Я совершил эту глупость дважды. Нет, трижды. Потом пришлось резко повзрослеть, чтобы выжить. Королю не отказывают, о чем бы он ни попросил. Куда мне против него трепыхаться! Шут, мальчишка, дурак.       Не думать!       — Мирко!.. Мирко!..       Скай уже совсем близко к краю. Еще чуть-чуть — и он сорвется. Взлетит. И я толкаю его с обрыва, глотая густую солено-горькую влагу и собственный торжествующий крик. Потому что летим мы вместе.              

***

      — Мирко, давай никуда не пойдем — заночуем здесь.       — Как скажете, мой принц.       Наверное, есть какие-то специальные слова, которые следует произносить… после. Самые точные на свете слова, способные выразить то, что я сейчас чувствую. Но… нежности жизнь меня не учила. Как говорил Гораций: «Можно прочитать все книги Королевской библиотеки и все равно остаться дураком. Потому что самое важное мы узнаем не из книг».       Целую Ская в плечо. Легкие пальцы гладят меня по голове, щекочут за ухом. От переполняющего грудь счастья можно лопнуть. Или задохнуться. Был бы кошкой — уже мурлыкал бы. Был бы собакой — вовсю вылизывал бы его лицо. Но я всего лишь шут, поэтому выражаю свою любовь как умею:       — Хочешь есть?       — Еще как хочу!       — С силками уже возиться поздно.       Смеется. Смех падает в озеро, отскакивает от поверхности, снова падает, снова отскакивает, точно плоский камешек, оставляющий за собой круги.       — Пусть бедные зайцы живут. Там, кажется, еще что-то от запасов Агнии осталось…       Одеваемся, старательно не глядя друг на друга. Мне казалось: стоит между нами случиться такому… близости, и сразу все станет легче, проще. Не стало. Стало наоборот — еще сложней. О подобном надо говорить глубоко, серьезно, подбирать какие-нибудь этакие слова, чтобы вонзались прямо в душу и там оставались навсегда. А я подобных слов не знаю. Я только шут. Во мне либо цитаты из тяжеловесных классиков (которые, конечно, хороши и уместны в свой черед, но почему-то не теперь), либо идиотские хохмочки, шутки-прибаутки, которым красная цена «за пучок — пятачок».       А Скай у нас и вовсе — известный молчун. И сейчас он тоже, по всей вероятности, ищет правильные слова — и не находит.       — Костер разведем?       — Конечно, Мирко. А то ночью выйдет на нас злой и голодный волк, а мы его чем отгонять будем? Затащим в воду и там утопим?       — Как скажете, мой принц!       Собирать в потемках хворост — та еще радость, особенно, когда в теле все еще плещутся остатки пережитого наслаждения пополам с блаженной усталостью. Сейчас бы поспать…       — Мирко! Ты там не заблудился? — в голосе Ская слышится настоящая тревога. Переживает? За меня? Может быть, я для него не просто… эксперимент?       — Уже здесь.       — Я тебя потерял… — Обнимает. Тычется прохладными губами куда-то мне в щеку. Совсем еще мальчишка.       — Будет Бог милосерд, ты никогда меня не потеряешь.       Тяжелый вздох:       — Плохо у тебя получается врать. А еще говорят: шуты — это те же лицедеи. Только злые.       Пламя почти мгновенно разгорается под моими руками, начинает похрустывать на сухих ветках. Магическое огниво — вещь! Ну, хоть что-то у меня получается хорошо!       — Я не злой. Просто трезво смотрю на жизнь.       — И на меня?       Демонстративно фыркаю:       — Нет. Тобой я опьянен. Ладно, давай поедим — и спать. У нас впереди — горы.       — А нельзя нам здесь остановиться на день-два? Здесь… хорошо. Я глупость сказал, да?       — Умность, но… — Чувствую себя злобным взрослым, отнимающим у ребенка вожделенные сладости. — Нам нельзя. Мы опередили погоню — спасибо колдовству Агнии и покровительству Госпожи. Однако скоро они нас настигнут. Хочешь пообщаться с королевским магом?       Скай вздыхает. Если он сейчас станет настаивать на том, чтобы остаться, я соглашусь. Не только потому, что он — мой принц, а я — всего лишь шут. А потому, что мне и самому до ужаса хочется остаться здесь. Купаться, ловить зайцев в магические силки, варить похлебку, любить друг друга у самой кромки воды. Может быть, наконец найти те самые правильные слова. Может быть…       — Ладно, я понял, — склоняет голову Скай. — Ты, как всегда, прав. Утром двигаемся в горы.       Случаями, когда я был неправ, можно, словно булыжниками, вымостить дорогу: отсюда — и куда-нибудь в Африку. Прямиком через море-окиян. Только… я не буду пока рассказывать об этом Скаю. Тому Скаю, что сейчас смотрит на меня своими ясными светлыми глазами и будто бы чего-то ждет. Чего? Остатки съестных запасов мы благополучно прикончили — сохранили только пару кусков хлеба на завтрак. Поцелуи тоже, надо думать, успели на сегодня себя исчерпать. Или нет?       — Тогда — спать?       Скай молча кивает, перетаскивает плащи поближе к огню. И правильно! Скоро дрова прогорят — останется только то тепло, что будут отдавать в прохладный ночной воздух остывающие угли. А я не могу глаз отвести от этих плащей — вполне себе обычных, хотя и довольно добротных дорожных плащей. Именно на них мы совсем недавно… любили друг друга?       Когда-то, еще в детстве, я слышал весьма кустарно переведенную кем-то с французского балладу о шуте, которого угораздило влюбиться в королеву. Кончилось все вполне закономерно и душераздирающе печально. А что делать мне, влюбившемуся в принца? Вряд ли где-то там, на небе, в божественной книге, для нас со Скаем прописан счастливый финал.       Нам и через горы перебраться — по самую маковку Божеской благодати.       Так в раздерганных чувствах удаляюсь в кусты, чтобы справить нужду и ни о чем не думать во время сна. Хотя, конечно, с первым пунктом все просто, а вот со вторым — насчет «ни о чем не думать»…       — Мирко, довольно уже слоняться в темноте. Иди спать. Я тебя не укушу.       Скай пытается шутить, и это не может не радовать.       — А вдруг я не против укусов? — пытаюсь пошутить в ответ. Почему-то у меня выходит значительно более натужно. Без искорки. Тоже мне, шут! Бездарность.       Скай только хмыкает. Действительно: на флирт это безобразие не тянет. Так же, как и на настоящий юмор.       Что нам остается? Укладываемся спать. Если подумать, у произошедшего с нами нынче вечером есть один, но очень весомый плюс: мне больше не надо бояться своих снов. Можно этак небрежно обнять Ская, прижаться к нему, якобы в поисках тепла. (Или впрямь в поисках тепла? Костер-то вот-вот погаснет.) Бесконечный нынешний день потихоньку отступает, завтрашний еще где-то далеко, теплый Скай под боком… Что-то перемудрили, похоже, древние философы со своим вечным поиском формулы счастья!       — Мирко, ты спишь?       — Нет.       Рядом начинается какая-то возня, словно Скай никак не может найти удобного положения. Я слегка отодвигаюсь, предоставляя ему простор для маневра. Спать с кем-то так близко — это тоже надо уметь. Не всем с первого раза дается. А кто я такой, чтобы мешать сну моего принца? Пусть выспится. Завтра трудный путь.       Но, похоже, спать ему не дает вовсе не физическое неудобство, а сложности другого рода. Гораций подобное муторное состояние величал «томлением духа».       — Мирко, а когда ты понял, что не такой как все?       Сквозь подступающий к глазам сон доходит до меня не сразу.       — В смысле? Все мы, дети божии, хоть и созданы по образу и подобию, однако же не по одному лекалу нас кроили.       — Да я не про то… — Скай снова ерзает. — Когда ты понял, что тебе не девушки нравятся?..       Ох! Вот же научный диспут на ночь глядя… Или антинаучный? Хорошо хоть, не богословский.       Кстати, а и в самом деле, когда?       Не у Горация, точно.       — К Горацию я попал совсем мелким. И, кстати, если ты думаешь, что при этом у меня оставалась куча времени на самокопание, то жестоко ошибаешься. Жизнь с Горацием была похожа на адский рай. Или на райский ад. В зависимости от времени года.       Откуда-то у меня из-под мышки раздается смешливый фырк.       — Мирко! Ты заговариваешься.       Ха! На то и был расчет. Заболтать, заставить расслабиться. Глядишь, и заснет его высочество. День все-таки выдался тяжелый.       — Я шут. Мне по должности положено заговариваться и валять дурака. А то ты не знал, с кем связываешься!       — Иногда ты говоришь будто крестьянин, иногда — будто вельможа. А иногда, по-моему, и сам себя не понимаешь. Так что там с райским адом?       Показательно вздыхаю. Вот ведь любознательный мне достался принц! А между тем, завтра — уже совсем скоро, и отчего-то мне кажется, очередные подвиги на наши задницы… хм… не за горами.       — Матушка моя была женщина хорошая. Но неграмотная. Как и батюшка. Школа в нашем поселке считалась никому не нужным излишеством. Священник, служивший в маленькой ветхой церквушке, тоже как-то не рвался обучать деревенских олухов чтению и письму. Да и зачем? Вырастут — спустятся под землю. «Королевскому серебру», знаешь, без разницы, какие у тебя взаимоотношения с печатным словом. Там, по большей части, в ходу слова непечатные.       — Как-то далеко ты в своем рассказе от темы ушел… — сонно бормочет Скай.       А то! Уж я от души накручу-наверчу сейчас стёжек-дорожек, запутаю тебя, отвлеку, уведу в сон. Спи, мой принц! Будет тебе колыбельная. Улыбаюсь про себя, а вслух грозно шикаю:       — Не перебивай! Все будет. Итак… К Горацию я попал дурак-дураком. Нищета безграмотная. А тот печатное слово дюже ценил. Книги для него настоящими друзьями были. Пожалуй, получше иных людей. Кстати, помимо родного языка, он неплохо владел латынью. Так что мне еще повезло, что читать я учился по римским классикам в переводе, а не в оригинале.       — Ты и латынь знаешь? — голос Ская все тише и тише. Идет, подкрадывается к нему сон на своих мягких лапах.       — Так… с птичий хвостик, — самокритично отзываюсь я. — «Гаудеамус», студенческий гимн, спеть могу, «К Мельпомене» опять же. «Я памятник себе воздвиг…» Слыхал небось?       — Кажется… где-то…       — Так что с утра мы шли мусор собирать. После — сортировали. А уж потом… Потом полагалось учение — до полной потери сознания. Читать-писать я научился относительно быстро. А вот математика у меня не задалась. Может, потому, что и у Горация с ней было не очень. География, история, всякого-разного про мир Божий — по мелочи. На ночь — книги вслух. С выражением. А ежели пиесы — то по ролям. Книги были старые, потертые. Их Гораций тоже из мусора добывал. Покупал реже — лишних денег в хозяйстве сроду не имелось. Однако за жизнь целую библиотеку собрать успел. Водились у него и дорогие тома: переплетенные в бархат, с золотым тиснением, на чужом, непонятном языке. Я часто донимал его вопросами: откуда, мол, такая роскошь? Он не отвечал. Ругался только сильно. Всех моих предков поминал до десятого колена.       — Я думал… он был добрый…       Мгновенно ощетиниваюсь:       — Он и был добрый. И мудрый. Понимал, что некоторых вещей глупым щенкам, вроде меня, знать не требуется. «Многие знания — многие печали». Так что в ранней юности мне не до любовей было. Так, снилось кое-что порой… непонятное, стыдное. Девочки? Мальчики? И те и другие. А потом Горация не стало.       Тут пришелся бы кстати уточняющий вопрос, но Скай молчит. Только сонно смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц — ждет продолжения. Точно! Мы же до главного добрались. До сути, так сказать, истории. Моему принцу нынче не до Горация. Дай-то боже!       На секунду вижу объятую высоким почти белым пламенем лачугу у самой городской стены и слышу чей-то истошный крик. Чужой? Свой? В ноздри шибает фантомный запах гари. Бр-р-р!       — До прихода в столицу я никогда не был на театральных представлениях. Бродячие труппы обходили жалкий поселок рудокопов стороной. Заработка там — с гулькин нос, а церковь бдит за чужой нравственностью, аки орел за печенью Прометея.       Гораций, наоборот, театр любил. Конечно, большим его сердцем владели античные гении: Эсхил, Софокл, Еврипид и злоязычный Аристофан. Но в нашей стране дохристианскую древность не слишком-то жалуют. Зато неплохо идут итальянские комедии, трагедии господина Шакспера и словесные испражнения местных авторов. Ты и сам знаешь: местные у нас нынче большие мастера стянуть что-нибудь чужое, маленько подретушировать, поменять имена и выдать за свое. Но, как сказал в одной из своих басен великий баснописец Вазилис: «А вы, друзья, как ни садитесь, все ж в музыканты не годитесь!»       Впрочем, пусть кто другой первым кинет камень в бедолаг-актеров, лишенных покровительства знатных вельмож и к тому же осуждаемых церковью. Воистину, в поте лица добывают они хлеб свой. Это я сейчас весь такой уверенный в себе и своем тонком вкусе ценитель, Королевская библиотека мне — дом родной, а тогда, в моем детстве, любой дурацкий фарс казался прекрасней небесного рая. А уж актеры! Когда удавалось улизнуть от бдительного глаза Горация, я мог смотреть на них часами. А они разрешали мне помогать в установке подмостков, развешивании декораций и даже порой в сборе денег.       После смерти Горация я не хотел жить. Сердце мое превратилось в уголь. Не в тот пылающий жаждой мести уголь, о котором можно с удовольствием сложить героическую балладу или же поэму, а в черный, грязный, безжизненный кусок когда-то теплого дерева. Дома больше не было, не было и семьи. Я шел не знамо куда. А вышел на площадь. Там давали «Дона Джованни». Статуя проваливалась в ад. Публика в священном ужасе созерцала наказание богохульника. А я… Я почему-то подумал, что туда… всегда успею. Что Бог зачем-то привел меня на эту землю. Да и Гораций не хотел бы, чтобы я так бездарно просрал вложенный им в меня труд.       Спектакль давно закончился, а я все торчал, будто столб, перед пустыми уже подмостками на безлюдной площади, погруженный в свои мысли.       — Хей, парень! — прозвучало прямо над моим ухом, и я вздрогнул. — Случилось чего?       Рядом со мной стоял ангел: белое лицо, алые губы, синие глаза, а за спиной — золотые крылья. Я и не знал, что в «Доне Джованни» присутствовали ангелы. Но, похоже, это оказалась очередная новомодная театральная находка — везде пихать ангелов. Все любят ангелов, правда? Каждому хочется погладить их крылья. Думать об ангелах гораздо приятнее, чем о геенне огненной.       — Я Златан, помнишь меня?       И я вспомнил. Года полтора назад, когда этот театр в прошлый раз играл в столице, мы со Златаном вместе крепили задник к спектаклю про слепую деву Цветанку и ее сурового отца — королевского шута. Златан был человеком веселым, много смеялся и казался мне очень взрослым. На самом деле, как мы выяснили потом, разница между нами составляла всего три года.       Ему-то я все и рассказал тогда, на площади. И про свою жизнь, и про смерть Горация, и про сердце-уголь. Исполнил заветную мечту любого истинно верующего: рыдал, уткнувшись носом в золотое ангельское крыло, а сам ангел ласково гладил меня по голове. Правда потом у меня и лицо, и волосы — все было в золотой краске. Не слишком стойким оказалось оно — золото ангельских крыльев.       А когда слезы мои кончились, иссякли, как иссякает в жестокую засуху родник, Златан сказал:       — Пойдешь к нам в театр? У нас как раз прежний свечной мальчик сбежал.       Свечным мальчиком на театральном жаргоне прозывался такой специальный человечек, которому доставалась самая грязная работа — в том числе и зажигание свечей, коли играть приходилось вечером. Платили мало, славы никакой. Зато при наличии хотя бы малой толики таланта существовал шанс пробиться на славную роль задних ног рыцарской лошади.       Отчего же не пойти? Не то чтобы в ту пору у меня имелась куча иных вариантов. И я пошел.              

***

      …Кулисы пахнут сыростью и пылью. Задник — свежей краской. Я сам помогал его раскрашивать чуть больше недели назад, когда наш премьер — чертов мадьяр Ласло, неизвестно каким ветром занесенный в эти края и игравший в основном харизматичных злодеев — на одном из спектаклей исхитрился совершенно испоганить старый, случайно проткнув его несколько раз деревянным мечом.       На сцене белокурая девица с широко открытыми, как бы слепыми, глазами страдает о своем неверном возлюбленном — ветреном герцоге. На моей талии — чужие горячие ладони. Сжимают, гладят, пробираются под рубашку.       — Эй! Мне скоро занавес давать!       — Мы все успеем.       У противоположной кулисы горько плачет флейта. Маришка-музыкантша — чистый гений по части выжимания у зрителя горестных слез.       — Мирко! Да посмотри же на меня! Я соскучился!       Флейта поет и плачет, поет и плачет. В глазах у Лии, играющей деву Цветанку — настоящие слезы. В этот момент, если бы я мог, своими собственными руками убил гнусного герцога, испоганившего жизнь бедной слепой девушке и ее отцу-шуту. Ладони Златана под моей рубахой становятся все более настойчивыми.       — Ми-и-ирко… Какой ты!       Мне хочется одновременно резко отстраниться и изо всех сил прильнуть к нему.       — Не здесь же! Увидят.       — Никто не увидит… — рука спускается ниже, проникая под завязки штанов. Ласкает, сжимает, гладит.       — Да и тебе… и тебе…       — Еще нескоро…       Короткий собственнический поцелуй-укус туда, где шея переходит в плечо. Вздрагиваю и молча изливаюсь в ласкающую ладонь. В моем возрасте многого не надо. Сейчас бы обмякнуть на пол полупустым мешком и посидеть чуток, глядя в никуда, однако не тут-то было.       — Долг платежом красен, мой хороший!       — Тебе же скоро на сцену…       — Время есть.       Златан играет герцога. Прекрасного белокурого герцога с набеленным лицом и алыми губами. У него и свои губы хороши, но вот это — грим. Стало быть, теперь у меня на шее — алое пятно не только от засоса. Вот же черт бесячий! Ловить мне на себе чужие подозрительные взгляды, пока не сойдет. Или же гримом попытаться замазать? А мне же Златана и целовать нельзя — ему скоро на сцену. Вернее, конечно, можно. Только не в губы. Ласковая, но сильная рука давит на затылок.       — Ну же! Поторопись.       Опускаюсь на колени и делаю, как он просит. Я хочу этого. Жажду всей душой. То, что в любой момент нас могут застать и тогда последствия окажутся по-настоящему страшны и непредсказуемы, только добавляет желанию остроты.       Вспоминаю, как проникновенно звучит его голос, когда там, на сцене, он говорит своей слепой возлюбленной:       — Любовь одна царит над всей вселенной!       Я бы, наверное, отдал жизнь, чтобы он сказал это мне. Впрочем, есть жизнь и есть сцена. И когда уже на пике Златан выдыхает едва слышно:       — Мирко! — сердце во мне знает, что этого вполне довольно, и остается только торопливо глотать, стараясь не подавиться, и мысленная моя улыбка исполнена блаженства. Конечно, глотать у Златана всегда приходится немало, но кто тут жалуется?       — Злат…       — Завтра моя очередь дежурить в кулисах, — шепчет он, торопливо оправляя штаны и сшитый из обрезков золотой парчи роскошный герцогский камзол. — Надеюсь, ты найдешь для меня время.       Изо всех сил киваю. Кажется, мне уже наплевать решительно на все, кроме ласк и поцелуев Златана, и я совершенно готов ко второму заходу прямо сейчас, не дожидаясь какого-то мифического «завтра», но в этот момент слышится злобное шипение:       — Занавес!       Точно! Время смены декораций. Нас ждет герцогский дворец.       К сожалению, мое волшебное «завтра» на следующий день так и не наступает. Накануне проклятый Ласло исхитряется напиться в дым, и я весь спектакль опекаю его, словно какая-нибудь милосердная сестра-монахиня: приношу то воду, то рассол, подаю в перерывах между выходами капризной «примы» на сцену влажное полотенце, а иногда выступаю в роли суфлера, громким шепотом подсказывая из-за кулисы забытый текст. К сожалению, совсем не из-за той кулисы, где ждет меня желающий отдать галантный долг Златан.       А потом я спасаю от пули короля.              

***

      Дальше мне рассказывать не хочется. Дальше будет совсем не про любовь.       — Скай?       Тишина. Спит. Мой принц уснул, пока я вел свою колыбельную. Может, и не вспомнит ничего завтра. Вот и хорошо, вот и ладно. Есть вещи, которых детям совсем не обязательно знать про своих отцов. Даже если это самая что ни на есть правдивая правда.       Обнимаю его за плечи, в который раз поражаясь, что теперь это не просто можно, но даже и нужно, прижимаюсь всем телом. Спи, мой принц, спи! Где-то вдалеке, за лесом, за горами, уже зарождается рассвет.