Дурацкий колпак с бубенчиками

      

***

      Наверняка кто-то там, наверху, планировал это как утро утр. Ну, знаете: робкие лучи пробуждающейся зари, отражающиеся в безмятежной глади озера, легкий завиток облака над горной грядой, сумасшедшее, радостное пенье птиц, нежнейшее дуновение ветерка на щеке, тихий, еще не до конца принадлежащий здешней реальности поцелуй… Да, я уверен: так и должно было случиться. В конце концов, это же первое наше со Скаем совместное пробуждение после того, как вчера мы окончательно… сняли с себя все условности и некоторое количество предрассудков. После того, как я столько лет отчаянно и безнадежно желал его. После того, как он меня не только не оттолкнул, но и позвал к себе — сам. В голове до сих пор сладострастно звучало чуть хриплое: «Мирко!..»       — Мирко!       Вот же черт!       Где-то по дороге какой-то злобный прохиндей подменил обещанное мне утро на вот эту вот мокрую гадость.       — Бежим!       Не самый большой восторг — очнуться от сладких грез под внезапно рухнувшим на тебя с неба потоком ледяного, совсем не летнего ливня. Что мы проспали?!       — Х-холодно!       Бедный мой принц! Поэты могут сколько угодно сравнивать лес кто с пологом, а кто с шатром, но от льющейся с неба воды, по правде сказать, он защищает плохо. Даже если попытаться прижаться к стволу довольно разлапистой темной ели.       Накидываю Скаю на плечи оба наших плаща. Каким-то чудом, они не успели вымокнуть и даже сохранили остатки тепла. Впрочем, при чем тут чудо? За них первый удар коварной стихии приняли мы. Скай смотрит благодарно, улыбается непослушными бледными губами.       — А ты?       — А мне не холодно. Я привычный, и шкура у меня дубленая.       — Дурак.       Мне бы, по-хорошему, обидеться. Я тут, можно сказать, ради его драгоценного здоровья собой жертвую, практически подвиг рыцарский совершаю, а он!.. Надо же, «дурак»! Только ему-то сейчас тепло совершенно точно нужнее, чем мне. Скай у нас мерзляка. Даже здешние, не слишком суровые зимы для него — сущее испытание, настоящая катастрофа. Стоит по холоду выбраться из дворца… Я не буду об этом думать!       — Мирко, иди сюда. Плащи здоровенные. Прижмемся друг к другу — тепла на всех хватит.       «Прижаться друг к другу» (и как можно плотнее) — определенно, хорошая идея. Замечательная. И как я сам не подумал?! Точно, дурак.       Умащиваемся долго. Выпирающие еловые корни норовят коварно подвернуться аккурат под мою костлявую задницу, опавшие иголки забиваются во все прорехи и жутко колются, тяжелая ткань все время соскальзывает, одуряюще пахнет влажной хвоей. Нет, хвоя как раз совсем неплохо. Очень даже хорошо. Я люблю запах леса. Наверное, потому, что для меня он всегда был экзотикой. А теперь Скай пахнет лесом. Или лес — Скаем. И я немножко теряю голову. Дождь ведь не отменяет поцелуев? Отличный способ согреться!       — Ми-и-ирко!       Поцелуй — это мало! Просто бесконечно мало! Если можно при этом трогать, гладить, прихватывать за самые разные интересные места. Вот, конечно, влажные завязки от штанов, которые не враз распутаешь…       — Скай! Мой Скай!       В этот раз принц не распластывается покорно подо мной, отдавая себя во власть более решительному и опытному. В этот раз он — внезапно! — на равных и даже чуть впереди. Сам весь из себя решительный, если еще не слишком опытный. Во всяком случае, мне приходится сделать над собой серьезное усилие, чтобы не соскользнуть в алое марево, когда чужая рука твердо и нежно сжимает меня… там. Что ж, и мои руки знают свой путь. И вскоре мы уже дышим и стонем совсем в унисон, и не отличить — где его голос, где мой. Да и дыхание, горячее, рваное, у нас нынче — одно на двоих. И срываемся мы с моим принцем тоже вместе.       Лениво лежу, вдавливаясь затылком в тот самый коварный узловатый корень, и размышляю зачем-то: идет сейчас пар от наших плащей или же нет? По ощущениям — должен. Удивительно, как мы еще своим огнем весь лес в округе не спалили. Спасибо дождю!       Голова Ская покоится у меня на плече. Привычно. Правильно.       — Знаешь, о чем я мечтаю? — тихий, расслабленный шепот возле левого уха.       Мне ужасно хочется спросить: «О том, чтобы король не умирал?» Но это вряд ли. Не стал бы Скай упоминать о таком в момент, когда следы взаимной пылкой страсти еще не отстираны с наших дорожных одежд. (Нужно будет перед уходом все-таки немножко привести себя в божеский вид, помыться в озере, что ли…)       — О том, чтобы вернуть себе трон? Достойная мечта!       Скай тихо улыбается. Я его улыбку не вижу, но определенно чувствую плечом.       — Нет. Мечтаю о том, чтобы хоть раз заняться этим на нормальной постели. Представляешь? Мягкая перина, подушки, набитые лебяжьим пухом, потрескивающий камин…       Мое богатое воображение тут же подкидывает мне несколько весьма заманчивых вариантов применения подушек из лебяжьего пуха. Не только для сна. Рассказать разве принцу о своих фантазиях? Да ладно! Вдруг напугаю? Сколько бы он тут из себя ни изображал бывалого поклонника содомских утех, опыта у него — практически ноль. С таким опытом — не до изысков. Простые бы задачи решить, не навредив. Эх! При нашем со Скаем нынешнем образе жизни идти нам еще и идти до решения этих самых «простых задач». Пешком, через горы, черту в зубы. И контрабандисты, как выяснилось, в этом нам не подмога…       — Тебе не нравится идея с кроватью? — чуткий Скай, каким-то шестым чувством ощутив мой изменившийся настрой, приподнимается, опираясь на локоть, и заглядывает мне в глаза.       Красивый! Мой.       — Нравится. Еще как нравится! Только тащиться нам до той кровати не ближе, чем до твоего трона, ваше величество.       — Это такой способ вежливо сказать: «Когда ослы полетят»? Если учесть, что бежим мы с тобой в прямо противоположную от трона сторону.       Что-то не нравится мне его голос. Совсем не нравится. Это мой принц сейчас, интересно, о чем?       — Постой, Скай. Ты разве не хочешь идти в горы? Мечтаешь вернуться в столицу?       Нет, я, конечно, дал себе страшную клятву сделать все, чтобы он никогда не стал моим королем, но… Выходит, я делаю что-то против его воли? Поступаю так, как всю жизнь поступали со мной? Может… Может, были другие пути?       — Вот уж о чем я совершенно точно не мечтаю! — звучит искренно. Я бы сказал, от души. Да и не умеет Скай врать. Хотя вроде бы по должности ему и полагается.       А мне… Хочется ему верить. Очень. Потому что… У нас ведь общий путь? Один на двоих? Через горы? В новую жизнь? Если я начну сейчас суетливо озвучивать весь этот идиотский ворох сводящих меня с ума вопросов, то буду выглядеть как курица, которая мечется по двору, зажав под мышкой собственную отрубленную голову. На шее-то той головы уже не наблюдается, а ноги все тащат куда-то… Да уж, иногда лучше промолчать.       — Мирко, а ты знаешь, что там, за горами, уже давным-давно нигде не осталось должности шута? Это… — Скай на мгновение замирает, вспоминая нужное слово, — …пережиток прошлого, атавизм.       — Откуда мне знать такие тонкости? — улыбаюсь я во влажную макушку. Тело под моей рукой теплое и расслабленное. — Кто же станет писать о шутах в газетах?       — Ну, о тебе когда-нибудь и напишут. — Во загнул! — Когда ты прославишься.       — Я? С чего бы мне вдруг прославиться?       — Не знаю… Вот кем, например, ты хочешь быть там, за горами?       «Я хотел бы быть тем, кто станет охранять твой сон. Кто будет готовить тебе еду. Кто умрет, если принцу Искандеру понадобится жизнь бывшего королевского шута». Ничего не говорю — просто продолжаю улыбаться.       — Мирко?       — Без понятия.       — Я тебе сейчас открою страшную тайну, — шепот Ская становится по-настоящему зловеще-драматичным. Театр по нему, поганцу, плачет! — Ты можешь стать кем угодно. Мирко, у тебя больше не будет хозяина.       — Мой принц, вы — мечтатель.       — Что поделать… — совсем по-детски трется носом о мое плечо. — Но ты же сам хотел знать, о чем я мечтаю.       Целую его. Без пожара внутри грудной клетки, без страсти. Просто касаюсь губами губ. Ощущение такое тихое… тихое, будто луч утреннего солнца, скользнувший по щеке. Или завиток облака в прозрачно-синем небе. В небе острова Скай.       — Спасибо!       — Ми-и-ирко! А знаешь… знаешь… Дождь-то уже кончился!              

***

      Раз дождь кончился — значит, вперед! В горы.       Кто бы только мог представить, как я ненавижу горы! Всей душой. А также всем сердцем, легкими, печенью, желудком и прочей требухой, которую Господь наш Вседержитель в невыразимой мудрости своей разместил внутри человеческого тела. Ах да, забыл! Еще я их, то есть горы, ненавижу всеми яйцами. И не надо говорить мне, что это грубо!       Слышали бы вы, что именно кричала моя матушка, когда искалеченное тело отца наконец, спустя две недели, достали из заваленной шахты! Вот там было по-настоящему грубо. А ведь в той, прошлой, жизни матушка всегда слыла женщиной доброй, кроткой и богобоязненной. Но горы и ее сожрали. Горы — и клятое «королевское серебро».       Горы всегда представлялись мне мрачными древними богами, делающими вид, что спят, но на самом деле грозно и неукротимо алчущими кровавых человеческих жертв. Только такими жертвами и можно выманить из горных недр воплощенную в мягком, но баснословно дорогом металле магию.       А сколько они стребуют с нас за нашу свободу?       — Что-то случилось, Мирко? Ты вдруг посмурнел.       И правда. На самом-то деле мне следовало бы показательно лучиться оптимизмом и сыпать разухабистыми шутками. Но чем дальше мы отходим от озера, чем круче наша тропинка забирает вверх, тем меньше у меня желания изображать шута. Да и не шут я здесь вовсе — обычный парень Мирко, тот, кто не сегодня-завтра отправится в очередную шахту, чтобы занять там место своего погибшего отца. Во славу короля — и магии.       Кстати, а вот шахта — это как раз мысль. В детстве мы, открыв рты, жадно слушали истории о том, что все недра этих гор изрыты тайными ходами. Что нет одной шахты — есть целая сеть, по которой, если раздобыть карту, можно пробраться куда душа пожелает. Даже на ту сторону. Будто бы некто однажды ходил туда и исхитрился вернуться. Правда, имя сказочного везунчика ни разу не прозвучало, но… Где бы, интересно, эту самую карту раздобыть? Нам бы со Скаем пригодилась. Карту… или проводника. Без проводника соваться в шахты — чистой воды самоубийство.       — Мирко?       — Все в порядке, мой принц.       Ни черта оно не в порядке, но зачем портить человеку настроение? А оно у Ская нынче просто волшебное. Дать бы принцу моему крылья — он бы и взлетел. Закусываю губу: это я его таким сделал? Таким… счастливым, будто мы и впрямь идем к самой что ни на есть свободе, а не к страшной, вполне определенной гибели?       — Мирко, а ты петь умеешь? Или, скажем, играть на лютне? Судя по книгам шуты просто обязаны уметь изящно музицировать. А у тебя, к тому же, за спиной еще и актерское прошлое. Во дворце ты, конечно, не пел, ну а для себя?       — Э! — машу небрежно рукой, радуясь поводу ненадолго отвлечься от своих невеселых мыслей. — Если слухи не врут, когда я родился, на моих ушах радостно сплясали тешкото целых два медведя. Плясали и пятками своими медвежьими пристукивали. А петь я умею, ага. Как напьюсь. Ты разве не слышал?       Скай мотает головой.       — Нет. Ни разу ты при мне не напивался. Боялся дурное впечатление произвести?       Еще как боялся! Ходил вокруг своего принца на цыпочках, строил из себя невесть что. Напугать боялся, оттолкнуть. А в итоге… В итоге жизнь мне его аккурат в руки и толкнула.       — Просто случая не представилось.       — А теперь?       — Что теперь?       — Разве теперь не самый случай спеть что-нибудь под настроение.       — Предлагаешь похоронный плач изобразить? Кажется, у мэтра Лазара из Точи было что-то такое… жалостливое… — Прикрываю, вспоминая, глаза и начинаю тихо-тихо и грустно-грустно:       Уходить мне пора из мира,       И за мною захлопнется дверь…       — Ужас какой! — машет, смеясь, руками Скай. — Не надо похоронного! Давай что-нибудь оптимистичное. Про любовь. Не может быть, чтобы ты да не знал песен про любовь!       Я уже совсем собираюсь выдать некую народную балладу про то, как одна прекрасная дева, солнечным летним днем собиравшая на лугу цветочки, чуть до смерти не залюбила, к своему вящему удовольствию, целый взвод бравых королевских солдат. И даже набираю в легкие побольше воздуха (для этого шедевра скромность кажется явно неуместной), но вдруг откуда-то издалека до нас доносится:       — Помогите! Помогите! — обреченно, надрывно, жалобно. — Нет! Нет!..       Тут и песенкам, как говорится, конец. Принц мгновенно подбирается, группируется и устремляется вперед, совершенно позабыв, что на данный момент мы с ним и сами нуждаемся в помощи. А я что? Я бегу за принцем следом. Как же иначе? И хоть рыцарь я совсем дрянной, без шпаги и без меча, но кинжал у меня все-таки имеется. Не только же им кроликов, пойманных в магические силки, свежевать?       Направление в горах определить трудно. Звуки отскакивают от камня, мечутся, будто ошалелые птицы, срываются эхом в пропасть. Поэтому к месту, откуда слышатся все более тихие мольбы о помощи, мы добираемся не так чтобы очень быстро. К тому же двигаться приходится осторожно, чтобы — не дай Трехликая! — не подвернуть ногу. Ничто так не мешает воплощению в жизнь грандиозных планов, как поврежденная в горах нога. То, что на равнине всего лишь замедлило бы продвижение, здесь может оказаться фатальным.       Правда… Скажите это Скаю! Скай — и осторожность… Не принц, а горный козел.       На небольшую, окруженную редкими соснами и крупными валунами поляну мы выскакиваем почти одновременно, все-таки исхитрившись притормозить буквально в последний момент. Притормозить, но не остановиться. Просто стараемся ступать как можно тише. Хотя… Нас не услышали бы даже и без всяких мер предосторожности. У меня перехватывает дыхание, и в висках начинают стучать барабаны. Нет, это добыча не для принцев! Она в самый раз для помоечной крысы, вроде меня. Тут будет не поединок — казнь. Без всяких там красивостей, предупредительных выкриков, предоставления права на защиту. Видит Бог, насильников я ненавижу еще больше, чем горы!       Здоровенный бугай со спущенными штанами даже не успевает ничего понять, когда к его горлу совсем неласково прижимается мой кинжал. У зареванного мальчишки под ним (лет тринадцать — храни нас всех Трехликая!) делаются потрясенные глаза. Втискиваю лезвие в горло мужика так плотно, что чувствую под клинком отчетливое трепыхание заполошного пульса. Правильно, сейчас меня лучше не злить. Внимательно смотрю на подошедшего совсем близко Ская. Он мой господин. Он мой король. Если ему кажется, что данная сволочь нуждается в милосердии или в правосудии…       — Именем короля! — спокойно и холодно произносит Скай. Милосердия нет в его голосе. Зато правосудия — сколько угодно.       Больше слов не требуется. Одним коротким движением руки я перерезаю мерзавцу горло (не зря Гораций в свое время учил меня пользоваться кинжалом) и отвечаю одними губами:       — Да здравствует король!       Коротко захрипев и забулькав, насильник валится на свою жертву, заливая тощее обнаженное мальчишечье тело теплой ярко-алой кровью. Глаза мальчишки закатываются под веки, и он теряет сознание. В чем-то я его отлично понимаю.       Дальше все просто. Скай, отчаянно ругаясь себе под нос, копает могилу. Я пытаюсь привести в чувство парня. Предложил принцу поменяться местами — не вышло. Похоже, чтобы переварить пережитый стресс, ему сейчас требуется серьезная физическая нагрузка. Для таких, как Скай, нежных домашних мальчиков, даже простое наблюдение за темными сторонами человеческой натуры бывает болезненно мучительным. А уж прямое соучастие… Первый человек, убитый по твоему приказу… Думаю, отдать такой приказ — это практически то же самое, что убить самому. Хотя, возможно, еще страшнее. Что я, шут, могу знать о столь умной штуке, как ответственность?       Хорошо хоть лопату для рытья могилы нам со Скаем искать не приходится. Лопата, топор и веревка — все у нашего любвеобильного покойника оказывается с собой. Запасливый, с-скотина! Тут поневоле задумаешься: собирался ли он ограничиться телесными утехами или же планировал, как и мы теперь, после спрятать концы в воду? В смысле, в землю. Лопата, кстати, хорошая, удобная, из качественного металла. Даже тонкие древесные корни, которых тут полно, разрубает на раз.       Беру свою последнюю, оставшуюся относительно чистой, рубашку, поливаю ее водой из волшебной фляжки (не искать же мне сейчас по всей округе какой-нибудь родник) и начинаю осторожно обтирать мальчика от крови: лицо, шею, грудь. Обрызгало его знатно — такое впечатление, что малец принимал душ под кровавым водопадом, точно в страшных древних сказаниях. Если верить подобным историям, отныне он станет абсолютно неуязвим. Или не станет. Что поделать, я скептик.       Под слоем чужой крови — синяки и ссадины. Собственно, парень весь — один сплошной синяк. Надо отдать ему должное — сопротивлялся он отчаянно. Только это его не спасло. Стараюсь не думать, что у него… там. Хозяйство у бывшего насильника, а ныне, к счастью, трупа довольно впечатляющее, и он не старался быть нежным. Что бы ни думали себе теоретики, в этом деле размер всегда имеет значение. Воспоминания накрывают меня с головой, и я чувствую, как к горлу подступает склизкий комок рвоты. Сраная память! Совсем не вовремя.       — Кто вы? — в голосе наконец-то очнувшегося мальчика столько ужаса, что мне мгновенно хочется провалиться сквозь землю. Я — весь в кровище, Скай — почти по пояс в яме и с лопатой, — представляю, какие мысли мечутся сейчас в и без того смятенном сознании нашего спасенного!       — Ты кричал, — единственное, на что способно мое косноязычие. Как всегда, когда требуется умение правильно складывать слова в фразы, я чувствую, что стремительно глупею.       Удивительно, но мальчик понимает меня лучше, чем я сам. (А я на его месте, пожалуй, бежал бы от таких спасителей куда подальше: в горы, в лес, в шахту — к черту на рога!)       — Повязка сползла.       На шее его болтается омерзительного вида тряпка, которую я тут же, даже не прибегая к помощи кинжала, срываю. Очень торопился, видать, покойник. Не до надежных узлов ему было.       Констатирую, зачем-то кивая головой:       — Хорошо, что сползла.       — Вы его убили? — не надо уточнять, кто такой «он», столько презрения, боли и одновременно ненависти звучит в мальчишеском голосе.       — Да, — отвечает Скай. Он уже вылез из ямы и сейчас стоит рядом, ободряюще положив руку мне на плечо. Как он на расстоянии понял, что мне тоже сейчас нужна поддержка и молчаливое участие? Мой принц, мой Скай. — Он совершенно точно и окончательно мертв.       — Хвала Господу нашему, Карающему и Милосердному! — выдыхает мальчик. — Вы — ангелы?       Несмотря на серьезность и даже трагичность ситуации, не могу удержать растягивающую уголки губ улыбку. Эй, Гораций, ты сейчас тоже лыбишься там, у себя на небе?       — Мы так похожи на ангелов?       — Да.       В его коротком «да» столько веры, что впору самому призадуматься по поводу наличия у себя ангельской природы. Из нищих — в актеры, из актеров — в шуты, из шутов — в рыцари, из рыцарей — в ангелы. Надо же, какой великолепный взлет! По довольной физиономии Ская вижу, что новый титул тоже кажется ему весьма достойным. И все-таки наш правдолюбивый принц с тайной грустью сообщает:       — Нет, мы не ангелы. Просто… путники. Меня зовут Скай, моего друга — Мирко. А ты?       Мальчик смотрит слегка разочарованно. (Все мы, большие и маленькие, так или иначе жаждем чудес.)       — А я Зосим.       Зосим пытается сесть и, коротко вскрикнув, тут же валится на землю. Да, сидеть ему какое-то время будет… трудно. Ну ничего, как говорится: до свадьбы заживет. Главное, что теперь она скорей всего когда-нибудь будет, эта свадьба. Не пригодился прихваченный в горы топор.       Услышав вскрик, Скай тут же бросается к мальчику, осторожно, стараясь не прикасаться больше необходимого, поддерживает, одновременно почти незаметным движением руки накидывая на бедолагу свой плащ. Правильно. Случись такое со мной, я бы не хотел оставаться обнаженным перед двумя незнакомцами. Даже если они ангелы. А это, по их собственному признанию, совсем не так.       Предоставив принцу возможность утешающе ворковать над мальчиком, сам тем временем отправляюсь на поиски. Сначала — одежда. Где-то она должна быть. Не шел же пацан через горы совсем голым. А после одежды… После одежды — дрова. Чует мое сердце: на сегодня наши передвижения закончены. Вот прикопаем мертвеца и разведем костерок… Или лучше чуток сместиться в сторону от этого, наводящего на не самые приятные воспоминания, места? Точно. Лучше сместиться. Но недалеко. К серьезным походам наш новый спутник нынче совсем не готов. А! Вот и рубаха. И штаны. И башмаки при них. Аккуратно снял, сволочь. Не порвал. Зачем бы так стараться, если все равно убивать собрался?       — Так они деньги стоят, — простодушно отзывается на мой вопрос Зосим. — Он меня сначала обухом топора по голове приложил, чтоб я, значит, не трепыхался, а потом раздел. Вон, шишка на затылке. Видите?       Мы видим. Шишка знатная. А еще видим, как мальчишка кряхтит и морщится, когда натягивает на свою многострадальную задницу эти сверхценные расползающиеся от древности портки. Одежонку мерзкий тип, стало быть, пожалел… Эх, почему я не некромансер? Воскресить бы покойничка — да убить еще раз. С особой жестокостью. Кажется мне, слишком быстро он умер.       — А он тебе кто? — осторожно интересуется Скай. Не хочется моему принцу обратно к неглубокой могиле. И я его отлично понимаю. Ничего, сам пойду. Он яму рыл — мне закапывать. Справедливо.       — Отчим, — бурчит мальчишка, комкая в руках мою влажную, всю в крови, рубаху. Как пришел в себя — сам вытирался, нас не подпустил. Да мы и не особо рвались. А теперь мается — не знает, что с этой тряпкой делать. Что делать? Только сжечь. Подозреваю, даже знаменитые королевские прачки не справились бы с таким количеством крови.       — Хороший отчим, — понимающе кивает Скай. И уже ко мне: — Ну что, потащили?       Прежде, чем могилу закапывать, нужно тело в нее того… поместить. Покойный был отнюдь не хрупкого телосложения, но мы — только на магической силе ярости — доволакиваем его до места последнего успокоения почти одним махом. Жирным голым задом и волосатыми яйцами — по земле. Так ему и надо! Я уже упоминал, что ненавижу насильников?       Удивительно, но вырытая Скаем впопыхах лесная яма оказывается трупу практически впору. Не роскошно, но лисы не доберутся. И пусть Трехликая лично сопроводит его душу, куда следует. Не Господу же нашему Вседержителю разбираться с этаким дерьмом.       — Подождите, — внезапно окликает нас Зосим, который до этого момента, молча свернувшись на плаще Ская в жалкий клубочек, наблюдал за нашими перемещениями. — Подождите! Я должен…       Должен так должен. Скай помогает ему подняться, но дальше — беда: идти самостоятельно Зосим не в силах. Даже стоять не в силах — сейчас рухнет. Ладно. Кто у нас тут главный специалист по переноске тяжестей?       Аккуратно подхватываю мальчишку на руки, перед этим осторожно уточнив:       — Можно? — Все-таки таскание на руках — это очень близкий телесный контакт. Зосим только молча кивает. Видать, и впрямь что-то покойничку должен.       У края могилы тихо просит меня:       — Отпусти.       Отпускаю, но все-таки при этом придерживаю за талию — на случай, если снова падать начнет. Мало ли…       Держится, не падает. Смотрит на скрючившийся в яме труп с позорно спущенными штанами, а потом делает шаг вперед и молча плюет — туда, вниз. Плюет один раз, но смачно, от души, а еще — метко — как раз на лицо покойника. И слюна у него при этом не прозрачная, как положено, а тоже, будто все сегодня, красная. Еще с минуту он смотрит на мертвого человека, превратившего его только начинающуюся жизнь в кошмар, а после говорит спокойно и холодно:       — Засыпай.       И я передаю его в руки Ская, а сам берусь за лопату. Потом можно будет сверху положить дерн, и к концу лета никто даже не догадается, что с этой полянкой что-то не так.              

***

      Согласно моим детским еще воспоминаниям, чем выше в горы, тем реже растут деревья. Все-таки самые плодородные слои почвы дожди смывают с камней вниз, к долинам. Но то ли помню я неправильно, то ли лес нам попался какой-то совсем нестандартный. Пара шагов в сторону — чащоба, бурелом. Как бедным путникам отыскать в этом месиве живой и мертвой древесины место для привала? А место такое нам требуется позарез — и как можно быстрее. Зосим обратно ко мне на руки идти отказывается. И то верно: много по этим колдобинам, камням да буеракам не натаскаешь. Но и сам, даже опираясь на палку, что я ему из сосновой ветки соорудил, далеко не уйдет, хоть мы со Скаем и стараемся помочь изо всех сил, чем можем. Чертов лес! Чертовы горы! Чертова жизнь, в которой с самыми обыкновенными мальчишками случается… такое!       Плетемся медленно, едва ногами перебираем. Наконец Скай не выдерживает:       — Посидите здесь, — почти рычит он, тыча пальцем в довольно выдающийся даже по тутошним меркам затаившийся посреди деревьев обломок скалы. — Вместе мы до конца света валандаться будем. А я сейчас быстренько на разведку метнусь — глядишь, и обнаружу что-нибудь подходящее.       — А не заблудишься? — тревожусь я. И как не тревожиться? Скай — мальчик городской. Не на мусорной свалке, чай, — во дворце вырос. — Может, лучше я?..       — Не заблужусь! — довольно злобно сверкает глазами в ответ Скай. — Даже не надейся!       Обиделся. Мальчик-то мальчик, а принц, почти король. Если бы не дядюшка, мог бы сейчас на троне красоваться и судьбами целой страны распоряжаться. Не мальчик, но муж, чего уж там! Впрочем, если бы не дядюшка, сидели бы мы с ним привычно во дворце. Газеты читали. И ни о чем таком даже не думали. Как в страшных сказках: «Не выходи, деточка, за калитку! Не выходи!»       Ладно. Если ему зачем-то нужно сейчас от нас оторваться и наедине с собой побыть (очень я такие вещи понимаю), пусть идет. Глядишь, и поворожит ему опять Госпожа.       — Ступай, — пожимаю плечами. — Кто ж тебя держит. Если что — покричи. Авось, услышимся.       На обращенной ко мне правой щеке Ская коротко мелькает ямочка — будто от улыбки. А что касается глаз… Глаз-то я и не вижу. Прячет от меня свои глаза мой принц. Ничего. Бог даст, со всем разберемся — наш путь еще не сегодня заканчивается.       Довольный Скай ныряет в заросли молодых пушистых елочек, а мы с Зосимом располагаемся у скалы на привал. Наученный горьким опытом Зосим не садится — осторожно укладывается на расстеленный мною плащ (хотя земля еще влажная после минувшей грозы, но терять нам нынче определенно нечего — после той полянки мы все с ног до головы в крови и грязи).       Чтобы не думать, как там, в страшном, дремучем (на самом деле, конечно, не очень, но…) лесу мой принц — и вдруг без меня, спрашиваю Зосима:       — Подремлешь чуток, пока господин следопыт место для привала ищет?       В ответ — тихий вздох.       — Нет. Я так… полежу.       Действительно. Ну и дурак же я! Что там у великого Шакспера? «Как с нас спадет ярмо земных сует, какого рода сны нам сниться могут?» Какого рода? Ясное дело, кошмары. А то ты, шут, сам не знаешь!       — Есть хочешь?       Кажется, у нас со Скаем кое-что еще завалялось в недрах безразмерного походного мешка.       — Нет. Думаю, мне пока… повременить с этим стоит, — тихий, невнятный шелест до ужаса простых слов прилетает мне словно тяжелой кувалдой — между глаз. Натуральный же дурак! И впрямь ведь — четкая взаимосвязь: сначала — ешь, потом… А вот потом бывает больно, если тебя… если у тебя… если тебе…       — Поговори со мной, Мирко.       — О чем?       — О чем хочешь. Страшно…       О чем я могу ему рассказать? Анекдот из придворной жизни выдать? Балладу душещипательную о любви спеть? Про деву с гвардейцами? О чем? А еще шут!.. Скай бы сейчас надо мной посмеялся. Впрочем, есть в моем организме такое: когда сердце не на месте — язык словно отнимается. Сколько раз от государя нашего Влада Справедливого за это оплеух огребал.       — Я не знаю, что говорить.       Зажмуривается. Ладонь — совсем по-детски — под щекой. Щека чумазая: кровь пополам с грязью. Правый глаз — стремительно заплывает, к утру крохотная щелочка будет. И холодного под рукой ничего нет, чтобы к отеку приложить: ни снега, ни льда — не зима.       — Расскажи, куда и зачем идете. Когда тихо… мысли всякие в голову лезут.       Черт! Я даже представляю, какие это мысли!       Но что на самом деле рассказать мальчику? Правду? Ни в коем случае! Не настолько я растерял остаток мозгов, чтобы доверять королевскую тайну первому встречному, пусть и спасенному нами от «участи хуже, чем смерть». А соврать… Не могу я врать Зосиму. Кому угодно могу — даже Скаю при определенных обстоятельствах, а вот ему — нет. Выбираю единственно возможный в данной ситуации вариант: полуправду. Ни вашим ни нашим, да?       — За горы мы бежим. С родственниками у нас… не срослось, — пусть уж мальчишка сам додумывает, что там за проблемы с родственниками, от которых бегут буквально на край света, да еще таким опасным для жизни образом. (Всем известно: жителям нашего благословенного королевства проще на небо перебраться, чем в любую из соседних стран.)       И мальчишка додумывает.       — О! — произносит он, округляя не только рот, но и глаза. (Вернее, тот глаз, что еще способен округляться.)       Я, кажется, впервые вижу человека, который в жизни, а не на сцене выдает такое многозначительное: «О!»       — У вас со Скаем, выходит, что… любовь?       Тяжело сглатываю. Не в бровь, а в глаз! Точно, она. Любовь. Родственники не поймут. Особенно дядюшка. И Мать наша, Святая Церковь. А ну как парень сейчас от таких новостей в священном ужасе деру даст? Не думаю, что нынче у него чересчур нежные чувства по отношению к мерзким содомитам… Но деваться некуда. Начнешь оправдываться сейчас — сразу попадешь в положение той самой благочестивой девы, которая слишком сильно протестовала.       Осторожно трогаю его за локоть.       — Любовь. Ты не говори никому, ладно? Не хочется на костер, — а ведь я и не лгу. Ни капельки не лгу. И про любовь, и про костер.       — Да кому ж на него хочется? — как-то очень по-взрослому хмыкает Зосим. И, кстати, вроде бы не вздрагивает нервно от моих откровений. И бежать не пробует. Хотя, понятно, в своем теперешнем состоянии всяко далеко не убежит. — Только непросто нынче стало уйти на ту сторону, ой как непросто.       — Это еще почему? — старательно кошу под дурачка. Говорят, это у меня всегда получается вполне достоверно. Дурак — не профессия, а призвание.       — Так король умер, — серьезно поясняет Зосим. — Влад Восьмой Справедливый. Вы по дороге не слыхали разве? Даже до нас глашатаи добрались.       Пожимаю плечами. Дескать, вот невезуха! Опять все новости — мимо!       — Да мы больше лесами. Боялись, родня погоню вышлет. У Ская семья из богатых — деньги, чтобы с властью договориться, имеются. А что со смертью короля?       — Неладно что-то с его смертью, — дергает плечом Зосим. И сразу видно: страшно далек он в эту минуту от смерти монарха. — Королевские гвардейцы и маг аж из самой Академии. Через наш поселок промчались. Послушай… А если по любви, это не больно?       — Что не больно? — не сразу врубаюсь я. Гвардейцы и маг. Не иначе как по наши души.       Зосим морщится.       — Ну… Когда мужчины… того… По любви — не больно?       «Откуда мне знать, как оно — по любви?!» — хочется заорать мне, но я держусь. Парень-то причем? И к тому же… Если у нас со Скаем когда-нибудь все же дойдет до серьезного, разве это может быть плохо? Больно? Унизительно? И я мотаю головой.       — Нет, конечно, когда по любви — не больно. Только надо… Осторожно. Внимательно. Да это и с девочкой в первый раз надо. — Странно обсуждать настолько личные подробности с посторонним человеком. Ужасно странно. Впрочем, думаю, теперь насчет личных подробностей мы квиты. — А тебе на что?       Смущается. Господь Вседержитель! После нашего не самого стандартного знакомства, после совместно закопанного трупа, под всей этой страшной маской крови и грязи он… смущается. И я готов поклясться, что еще и краснеет!       — У меня есть брат… То есть… он не совсем брат. — Глубокий вздох. — Он сын… этого. Отчима. Его Сава зовут. Он мне не брат. Я его… И он… Отчим нас увидел, когда мы…       Чувствую, что голова моя сейчас лопнет от этаких откровений. Нет, разве можно — так? Выворачивать душу перед первым встречным? Пусть даже в этом первом встречном тебе померещился ангел?       — Когда вы что?.. — (Занимались взаимным рукоблудием? Отсасывали друг другу? Собирались предаться еще более разнузданному разврату?)       — Мы целовались.       Ягненок! Чистый ягненок! Даром, что весь в крови и с разодранной задницей! И даже золотые кудри кольцами — над высоким лбом. Именно таких во все века добрые люди приносят в жертву своим богам. Откуда же ты взялся на мою голову, парень? Целовались они!       — Лет-то тебе сколько?       — Пятнадцать.       Пятнадцать. Кажется, там, наверху смеются надо мной. Прямо слышу отчетливый издевательский смех. В пятнадцать Скай едва не шагнул из окна, а я словил пулю, предназначенную королю. Клятая цифра! Ну хоть не тринадцать, да.       — Выглядишь младше. А ему, Саве твоему?       — Он уже взрослый. Ему восемнадцать осенью будет.       Чувствую, как в горле опять скапливается желчь.       — Взрослый! Что же он, твой взрослый, тебя от отца не защитил?       — Он хотел! Только… У него ноги не ходят. Говорят, к лекарю надо. А лучше — к магу. А это же денег ого-го сколько! Да и мага в наших краях впервые нынче, пожалуй, лет за десять увидали. Так что… Отец его ненавидел. За то, что больной. А меня — за то, что здоровый. А мать мою — за то, что красивая.       Я не спрашиваю, зачем красивая мама Зосима вышла замуж за этого… урода. Ясное дело: в одиночку с малолетним сыном в горах не выживешь. И моя мама, если бы не холера проклятая, пошла бы, пожалуй, по тому же пути. Искать нового кормильца. Да только Бог ее раньше забрал. Иногда я задумываюсь о странностях божественного милосердия…       — Мама на Весенки пошла. Весенки — село большое. Там церковь есть. И ярмарка. А мама у меня вяжет здорово. Вот и понесла вещи на продажу. Шали теплые, носки… Отчим в лес собрался — дров запасти. Осень же скоро. А мы…       — А вы увлеклись.       — Ну да. А он забыл что-то. Вернулся. Саву ударил по лицу. Выдал такое!.. Потом меня за шиворот ухватил и за собой поволок. Сава так кричал! Только кто ж его услышит? Дом наш с краю на отшибе стоит. У самого леса. Удобно.       Я киваю. Разумеется, удобно.       — Не плачь.       — Я не плачу.       Конечно, не плачет он. А у самого — слезы в три ручья. И губа нижняя дрожит — по-младенчески жалобно. Как есть ребенок! А туда же, о радостях мужской любви рассуждать!       — Мы бы с Савой сбежали. Только куда он — без ног-то? Дома я его по деревне на деревянной тележке возил. Он корзины очень красивые плетет. А тайными ходами разве на тележке проберешься? Да и маму одну не бросишь…       Чувствую, как резко дергает сердце.       — А ты знаешь тайные ходы?       Зосим кивает, серьезно глядя мне в глаза.       — Знаю.       — А проведешь?       — Да.       Именно этот момент и выбирает Скай, чтобы затрубить, словно лось, на весь с испугу замерший лес:       — Ми-и-ирко! Ми-и-ирко! Вы где?!       И я, улыбаясь, радостно ору в ответ:       — Мы здесь!