7. О ненависти и любви
15 мая 2020 г., 19:43
***
Ночью приходят кошмары. Те самые, о которых, как мне еще совсем недавно казалось, я наконец-то счастливо исхитрился забыть. Просыпаюсь в холодном поту, изо всех сил стремясь выкрутиться из обнимающих меня рук. Не дерусь, конечно. Так вот стукнешь человека во сне, а тебя — на конюшню. Потому что человек с тобой рядом и не человек вовсе, а практически земное божество во плоти — монарх наш наихристианнейший и милосердный. Вот и думай потом: то ли крылья у тебя, дурака, режутся, то ли очередные шрамы на спине потихонечку подживают. — Мирко! Мирко! Что с тобой? Скай. Скай! — Просто сон. Я Зосима не разбудил часом? — Спит. Утыкаюсь лбом к нему в плечо и старательно дышу. Не отпускает, сволочь! Никак не отпускает. Прошлое навалилось на грудь мертвой слоновьей тушей — и давит. Еще бы ему не давить — после вчерашнего-то! Все будто по нотам. Удивительно, чего это Зосиму нынче кошмары не снятся? Или они просто затаились на время в засаде? Чтобы потом ка-а-ак выпрыгнуть! У меня ведь и у самого спервоначалу ничего такого не водилось: никаких снов — сплошной черный провал. Зато потом… Да, «сны золотые», о которых писал один наш великий поэт, это точно не мой случай. — Ну чего ты? Тише, тише… Кажется, я все больше запутываюсь в Скае. В душе зреет отчаянное подозрение, что я его совсем не знал. Думал: он мягкий, робкий, ему нужны помощь, поддержка, надежное плечо. А он… И решения не самые простые принимать умеет, и ответственность, когда надо, на себя взять может и яму для свежеобразовавшегося трупа выкопать своими нежными королевскими ручками. А еще утешить, защитить, прогнать ночные кошмары. — Мирко… Когда не помогают слова — самое время для поцелуев. Он меня гладит по плечам, прижимает к груди, успокаивает, точно испуганного котенка. Странное это состояние: в честных двадцать пять вдруг ощутить себя маленьким и слабым комочком в надежных руках. Впрочем… я потом попереживаю по этому поводу, ладно? А сейчас… — Мирко… — Скай! Если парень проснется и застанет нас… за этим… Боюсь, обратно заснуть ему уже не удастся. Я не очень уверен, что мои разумные в кои-то веки слова дойдут до затуманенного ночью и желанием сознания Ская. Тем более, что ловкие пальцы принца уже вовсю оглаживают — спереди и сзади — то, что скрывают мои штаны. И от этих поглаживаний мне совсем не хочется быть разумным. Если бы не мальчишка, спящий с другой стороны догорающего костра… — Может, в лес? — Скай не желает сдаваться — он ищет решения. — А если он проснется, а нас нет? Поверь, то, что Зосим вообще спит — уже из разряда чудес. — Верю, — ласково выдыхает Скай, аккуратно прихватывая зубами мочку моего уха. — Но мне так жаль тратить эту ночь на сон… — И мне жаль, — отвечаю я. Невозможно отделаться от назойливой мысли: сколько их еще у нас будет — таких ночей? Ни людей, ни богов — только звезды и мы. Жить одним днем довольно легко, когда не надо думать о будущем. Сбежали из проклятого дворца — праздник. Выбрались из города — триумф. Не заблудились в лесу — молодцы. Встретились с Агнией — нижайший поклон и благодарности Трехликой. Спасли Зосима… А вот тут как раз наше «одним днем», похоже, и закончилось. Обнимаю Ская поперек живота, вожусь, устраиваясь поудобней, горестно вздыхаю. И сам себе со всеми этими показушными телодвижениями кажусь ужасно смешным. Однажды лицедей — всегда лицедей. Бормочу не слишком уверенно: — Когда-нибудь у нас будет все время мира. — Когда-нибудь, — соглашается Скай и притягивает меня к себе — еще поближе. Так мы и засыпаем, согревая друг друга своим теплом даже тогда, когда под утро останки костра рассыпаются по земле седым пеплом.***
— И что теперь? — Зосим смотрит на меня сверху вниз. Не потому что слишком большой, а потому что он стоит, а я сижу на земле. Он бы, может, и присел рядом, но состояние его организма хоть и улучшилось со вчерашнего дня, но все равно к сидению не располагает. Либо стоять, либо лежать. Знакомо! Лежания же на жестком за эту ночь парнишке явно хватило по самую маковку. — Отведем тебя домой. Там, небось, родственники последний разум от переживаний утратили. Зосим морщится. Дураком надо быть, чтобы не понимать: утратили! Как есть утратили! Особенно бедолажный Сава, не имеющий возможности рвануть следом. И что, интересно, он рассказал маме Зосима, когда она сегодня утром вернулась из этих… как их?.. Вешенок? Или еще не вернулась — Вседержитель миловал? — Нет. Сначала я вас через тайный ход провожу. Они потом меня уже никуда не выпустят. Вот те на! Губы бледные, в кровавой коросте, дрожат, руки ходуном ходят — пуговицы на куртёшке теребят так, что те вот-вот оторвутся, а сам — чисто генерал, что перед своими доблестными войсками пафосную речь толкает: напор, решительность, непреклонность. Словно и не Зосим, а сам достославный Юлий Цезарь перед историческим переходом через Рубикон. «Жребий, дескать, брошен — и никаких иллюзий!» — Спорить с нами будешь? — И буду! Вы меня от смерти лютой, значит, спасли, а я вас последней надежды лишу?! Чем я, интересно, тогда лучше моего отчима, чтоб его в волосатую задницу черти на том свете раскаленной кочергой сношали?! Я аж заслушиваюсь. Вот это страсть! Вот это порыв! Мадьяру Ласло, приме нашей доморощенной, подобное в самом сладком сне не снилось. Да и господину Шаксперу в его творчестве, думаю, некоторые обороты пригодились бы. Краем глаза замечаю мелькнувшую по бледному лицу Ская улыбку. Моему принцу тоже нравится этот исполненный страсти монолог. Еще бы! Мы с ним, определенно, два сапога — пара. Только что отвечать-то на этакую страсть? Ведь парень-то прав! И так — не хорошо, и этак — не здорово. Нам нужен проводник, а Зосиму нужно домой. Как представлю, что там, дома, испытывает лишенный возможности передвигаться на собственных ногах мальчик — делается дурно. Но и Скаем рисковать… — Зосим, ты веришь в судьбу? — В судьбу-у-у? Карие живые глаза парнишки смотрят на Ская подозрительно: ну как сейчас начнет давить, заставлять делать что-то неправильное? Но Скаю не зря сам мэтр Адан риторику преподавал. Мэтр Адан был мужиком изворотливым и въедливым. И главное, чему он учил, — это правильно ставить вопросы. «И уверенность в себе! Всенепременно — уверенность!» — В судьбу, в Божий промысел, в предопределенность? В то, что не просто так мы пошли через этот лес и услышали твой призыв о помощи? Мальчик слушает с интересом, пытаясь выбрать из множества вариантов наиболее правильный для себя ответ. — Ну… возможно. Скай удовлетворенно кивает. — И я верю. А если мы нужны были, чтобы спасти тебя, то зачем в нашей истории нужен был ты? А ведь и впрямь: сколько ниточек переплелись в этом узоре, чтобы все получилось так, как получилось? Смерть короля, побег из дворца, встреча с Агнией, колдовской туман, сокративший путь наш на много дней… Ночь на озере — туда же, да? Зосим понимающе моргает. — Чтобы помочь вам, да? — Вот именно! — радостно сияет Скай. — А если там, — он тычет пальцем вверх, туда, где спокойно и как-то даже вальяжно плывут, никуда не торопясь, пухлые белые облака, — если там уже решили, что ты нам поможешь, то… Ты нам поможешь — что бы ни случилось! Господь лучше нас ведает тайные пути. Ух и понесло Ская! Красиво говорит, стервец! Заслушаешься. И Господа нашего Вседержителя сюда зачем-то приплел. Впрочем, это как раз понятно: для таких, как Зосим, Бог — высший авторитет. Думаю, был бы рядом кто другой, Скай бы Трехликую вспомнил. А рядом со столичными умниками апеллировал бы к вольтеровскому Высшему Разуму. — То есть Бог послал мне вас, чтобы я отвел вас… на ту сторону? Сами-то вы верите, что все это… — Зосим болезненно морщится, вспоминая вчерашний день, — и есть промысел Божий? Скай оглядывается на меня, словно ища помощи. А может, мне просто хочется, чтобы это было именно так. Чтобы он хоть немного нуждался во мне… всегда. — Мы будем в это верить, — как можно весомее говорю я. Почему нет? Вера — такая сложная штука, в конце концов. Полагаю, Скай имел в виду немного более сложную схему, но, как известно, дареному мерину в зубы не смотрят. Бери, стало быть, что дают. Принц благосклонно кивает. Выглядит это, точно Господь наш Вседержитель аккурат вчера за завтраком, распивая на пару со Скаем модный напиток кофий, поведал о своих далеко идущих планах насчет нашего дальнейшего продвижения. Дескать, не переживайте, не суетитесь, все так и будет. Если бы я доподлинно, в мельчайших деталях не знал, что делал вчера утром Скай (укрытый тяжелыми мокрыми ветками разлапистой ели в моих далеко не братских объятиях), поверил бы и в это неспешное кофепитие за совместным завтраком с Всевышним, и в сопутствующий ему разговор о божественном замысле. Ай да принц! — Конечно… — не слишком уверенно бормочет мальчишка. — Бог просто так испытания не посылает. А значит… — Значит, — опять влезаю в разговор я, — ты можешь сначала зайти домой, побыть там сколько надо, успокоить своих, а потом чинно и благородно отправиться исполнять волю Божью. Такие дела, брат Зосим! — Так не отпустят же!.. — Сомневаешься в божественном всемогуществе и всеведении? — голос у Ская добрый-добрый, а глаза — серьезные. Попробуй только супротив такого переть! — Н-нет. — То-то же! Тогда пойдем уже потихоньку. Для тех, кто ждет, время страшно долго тянется. Заждался ведь тебя твой… братец Сава? Далеко тут? Зосим оглядывается по сторонам, словно ищет знакомые приметы (И чего искать? Кусты да елки), потягивает носом, как собака в поисках следа, передергивает плечами и уверенно машет рукой: — Не очень. Нам туда. Откуда знает? Впрочем, мы не спорим. Ведь и я когда-то, до матушкиной смерти, родные места будто свои пять пальцев знал. Все стежки-дорожки. А парень-то постарше, чем я тогда был. Так и идем: впереди — медленно, слегка прихрамывая, Зосим, за ним — на некотором расстоянии, чтобы не давить, но при случае поддержать — мы со Скаем. Два усталых ангела. Крылья свои потеряли где-то, нимбы утратили, на пятках — кровавые мозоли. Хорошо бы парень про расстояния не соврал. Оказывается, и впрямь недалеко. Уже к полудню мы добредаем до спрятанной в невысокой поросли молодых елок пещеры. С каждым шагом вокруг нас оказывается все меньше деревьев и все больше камней. Каждый шаг — хотя бы немного, но вверх. Оттуда, сверху, от серых, нависающих над головой, скал, отличный вид на сбегающие вниз по склону ярко красные черепичные крыши небольших беленых домов. Дома окружают потемневшие от времени плетни, над которыми то здесь, то там колышутся одинокие кроны редких и довольно невысоких яблонь. Яблоня любит хорошую, добрую почву. В наших горах ей не климат. Зосим молодец. Не пошел сразу к своим — вывел нас со Скаем к укрытию. Получится с возрастом из парня толк! — Мы с друзьями эту пещеру давным-давно нашли. В разбойников тут играли, от взрослых прятались. Вас никто не найдет. Там, внутри, трава сушеная есть — полежать, если что. Мало, конечно, но хоть не совсем на камнях. Костерок можно развести. Дым наружу не идет — все внутрь по скрытым трещинам уходит. Безопасно. Ждите здесь! — сурово говорит Зосим. — Я приду, как только смогу. Ладно? Мы дружно киваем. Само собой! Из пещеры — ни на шаг. Мало ли, кто нас караулит там, в поселке. Например, вездесущий господин королевский маг из самой Академии с отрядом хорошо вооруженных солдат. Или еще какая пакость… И ни я, ни Скай никогда не признаемся вслух, что просто стараемся оттянуть тот неизбежный момент, когда все-таки придется решать, все-таки придется переходить проклятый Рубикон. Пусть, пусть когда-нибудь — но еще не сегодня! И наплевать, что — пещера! Пещера там или лес… Лес нам в последние дни — просто дом родной. В этом конкретном лесу, конечно, камней побольше, чем в равнинном, но на то они и горы. (Не буду вспоминать про то, что горы я не люблю. Не буду. Не сегодня.) Зосим наконец покидает нас, и мы долго смотрим ему вслед. — Полагаешь, он вернется? — спрашивает Скай, задумчиво накручивая на указательный палец светлую прядку у виска. — Будь он моим сыном, после такого я бы его не отпустил… Глядя на удаляющуюся от нас решительную и прямую, несмотря на сильно неровную походку, фигурку Зосима, я хмыкаю. Вверх-то он с нами, к пещере своей тайной, еле тащился, морщась да прихрамывая, а сейчас, вниз, к поселку, почти летит, аки птица. Как там пишут господа поэты? На крыльях любви, да? — Вот обзаведешься своим сыном, там и посмотрим — отпустишь куда или нет. А Зосим… Разве не ты только что разливался соловьем на предмет божественного провидения? Про «своего» Скай пропускает мимо ушей. И правильно делает. Жить нам нынче следует одним днем — никаких прогнозов на будущее. Все равно все они выйдут слишком туманными и неопределенными, словно отражение дыма в мутном хрустальном шаре, при помощи которого цыганки морочат ротозеев на сельских ярмарках. — Мирко, — тут же отзывается Скай, заглядывая мне в глаза, — надеюсь, хоть ты-то не принял всю эту пафосную чушь всерьез? Качаю головой. Нет, не принял. Разве что… совсем чуть-чуть. Ну да я вообще парень простодушный, доверчивый. Чужим словам верить обученный. Не хочется думать о божественных путях. Хочется думать о земном. О том, например, что так будет всегда: сосны — над головой, скалы — под ногами (все меньше — сосен, все больше — скал), россыпь белых домиков чуть ниже по склону, пуховые теплые облака в сияющем небе, губы Ская на моих губах. Последнее — обязательно. Обязательно! Отвечаю на поцелуй так искренне, как только умею. Слова могут солгать, но сейчас я не лгу. Мои губы, мой язык, зубы, дыхание и те звуки, что издаю я, выталкивая их в рот моего принца — самая правдивая правда в мире. Даже и не правда — истина. Ты, Скай, — мои сегодня, вчера и завтра. Ты — все пути, которыми ходит и когда-нибудь пройдет мое сердце. Кроме тебя ничего важного нет и не будет в этом мире. Ты — мои сосны, мои камни, мой ветер, мои солнце и небо над головой. Да простят меня Вседержитель и Трехликая, я не знаю иных божеств, кроме тебя! (В голове отзывается ехидным голосом старого Горация: «Ишь как заговорил-то, Мирко! Поэт самый что ни на есть натуральный! А то все жаловался «Простой, простой»!») Сквозь сумбур в голове до меня долетает совсем издалека надрывное, неверящее: «Зосим!» Дождался-таки братец Сава свое потерянное и, надо думать, уже и похороненное давно счастье. Бывают чудеса на этом свете — да и не только в виде колдовского тумана! А мое счастье тоже этот крик слышит: обнимает меня еще крепче, прижимает к себе так, что еще вот-вот — и треснет к чертям грудная клетка. Да и пускай! Все равно все мое — его: сердце, кровь, жизнь. Думаю, он об этом знает. А если не знает, то догадывается. — Что делать-то будем? Голос прерывистый, хриплый. И шея затекла — болит. Еще бы! Долгонько мы со Скаем целовались! Когда Зосима проводили — солнце только-только в зенит поднялось, а сейчас — блестит-сияет, сползая к самым пикам гор, словно золотая монета. И Скай мой тоже блестит-переливается, будто солнце. Руки у него дрожат, уши пылают, губы алые, зацелованные, на лице — следы от моей колючей щетины. Думаю, и я выгляжу приблизительно так же, с той только разницей, что щетина у него помягче. А еще я совсем не такой красивый. — Думаю, прямо сейчас ждать мальчишку не стоит, — чрезвычайно спокойно и рассудительно отвечает Скай и оглядывается по сторонам, точно с трудом соображает, что, собственно, мы с ним здесь делаем. — Если честно, я бы поел. Ты не обиделся? Фыркаю так, что слюни изо рта каким-то загадочным образом попадают в нос, и я напоследок еще и хрюкаю. Позорище! — Чего уж обидного в правде-то? — говорю. — Я бы тоже чего-нибудь зажевать не отказался. Осталось там чего? Скай у нас — главный хранитель еды. В моем мешке скопилось чересчур много грязных вещей. А в его… А его мешок, совершенно очевидно, слишком уж легкий. Все за эти дни подъели — даже то, что заботливая Агния с собой дала. Вода-то в зачарованной фляжке — не проблема, а вот что-нибудь навроде корзины, в которой никогда не переводятся запасы еды, вся королевская Академия магов до сих пор наколдовать не сподобилась. Похоже, это как раз из области того, что даже сильномогучим господам магам не под силу. Скай, кстати, мои наблюдения тут же подтверждает: — Пусто. Все съели. Может, Зосим принесет чего? — Зосим, может, и принесет. Только, опять же, вряд ли это произойдет сегодня. Насколько я понимаю во влюбленных подростках, на какое-то время у него сейчас все посторонние мысли из головы — вон. Ему еще своей семье о смерти этого выродка сообщать. А мы даже подходящую к случаю легенду придумать совместно не сподобились. Ну как захочет его братец возмездия для безвременно почившего папеньки? Или безутешная вдова правосудия взалкает? Тут ведь даже государевы войска звать не придется — все самосудом решится. Придет толпа работяг с топорами да дрынами по наши души — никакой Зосим их не остановит, пускай хоть поперек дороги ляжет. Картинка так ярко вспыхивает у меня в голове, что я от подступающего ужаса почти до крови прикусываю нижнюю губу и крепко-крепко зажмуриваюсь. Собой я готов рисковать всегда, должность шута как бы приучает к изрядному фатализму, но рисковать Скаем… Нет для меня более страшных мыслей, чем мысли о том, что, вполне возможно, я сейчас обрекаю его на верную смерть. — Ох и дурачок же ты, Мирко! — он говорит не привычно «дурак», а нежно «дурачок», будто маленькому, и гладит меня по голове — без всякого телесного подтекста, как матушка гладила, когда я, бывало, еще совсем мальцом падал и разбивал коленки. А потом указательным пальцем по моей прокушенной в кровь губе проводит, старательно стирая с нее воспоминание о боли. Палец у него грязный и шершавый, совсем не напоминающий трепетные персты благородного принца, наследника престола, но для меня его прикосновения лучше касания ангельских крыльев. И, что скрывать, гораздо целебней. Пахнет в пещере почти так же, как на чердаке у Агнии — солнцем и летом, сухой травой. Чертовски уютная пещера. Если бы не знание, что братец Зосима на своей деревянной тележке сюда нипочем не заберется, принял бы за любовное гнездышко. Или Зосим Саву на руках носит? Не такой уж он и мелкий для своих лет… Только вот счастья эта ранняя взрослость ему явно не принесла. Счастье… Счастье вообще в нашем мире — штука редкая и практически недостижимая. Особенно, если ты не такой, как все. — Не думай о плохом, — серьезно, но вместе с тем как-то особенно мягко велит Скай, пристально глядя мне в душу своими глазищами. — У нас еще есть время. И я почему-то верю, что, если уж не счастье, то время-то у нас и впрямь есть.***
Все-таки магические силки — сильная штука. Солнце не успевает закончить свой медленный летний путь вниз, за горы, а из углей, бывших еще совсем недавно довольно бодрым костерком, доносится запах запеченной крольчатины со всевозможными травками. По травкам, кстати, это у нас Скай. Никогда бы не подумал, что принц такой знаток ботаники и всяческих гербариев! Ключевая водичка из фляжки, кроличье мясо, которое кажется нам ничуть не хуже, чем то, что обычно готовили важные иноземные повара на дворцовой кухне, на полу — трава сухая, уже нынешнего покоса, не прошлогодняя, духмяная, — что еще нужно для счастья? Ах да! Еще Скай, мой Скай, сидящий напротив, с перемазанной жиром и копотью физиономией. Остается надеяться, что где-нибудь поблизости есть водоем. Маленький водопадик, а? Если нет, вода из фляжки спасет, но как же уже опротивело это мытье под тоненькой-тоненькой ледяной струей! Лицо еще ладно. Телу бы обмыться совсем не помешало. А еще совместное купание — отличная возможность прикоснуться, прижаться, стать еще ближе. Скай словно читает мои мысли. — Поделишься водой? Конечно, принц мой! Я с тобой чем хочешь поделюсь: хоть водой, хоть кровью. Лью ему в ладони из фляжки. Надолго ли его еще хватит, водного колдовства? Все-таки даже магия «королевского серебра» — штука далеко не бесконечная. Успеем пройти через горы или нет? Не думать! После умывания губы и щеки у Ская совсем ледяные. И кончик носа. И пальцы. Это ничего, зато я горячий. Оказывается, нам не нужен водоем, чтобы стать ближе. Если сейчас внезапно появится Зосим, он будет сильно удивлен. А уж если в этот тихий, тайный уголок заглянет кто-нибудь другой… Хотя нет, парнишка, помнится, сказал: «Здесь вас никто не найдет». Поверить? Отчего бы и нет? Когда кое-кто так настойчиво… так самозабвенно отвлекает от ненужных мыслей. — Мирко, ты стихи слагать взялся или судорожно спряжения латинских глаголов припоминаешь? Какие уж тут глаголы! Целует. Медленно, сладко, так, что земля уходит из-под ног в самом буквальном смысле: земля уходит, а шуршащая трава приближается. Ой, спасибо тебе, добрый человек, благоустроивший это самое тайное в мире убежище! И как же славно, что кто-то из нас — когда? кто? — на эту самую, довольно колючую, надо сказать, траву плащи бросил. Ничего, ничего! Сейчас и вам, ваше высочество, не до насмешек будет! Отвечаю на поцелуи голодно и жадно, глажу, ласкаю, стискиваю, забираюсь ладонями под выбившуюся из штанов рубаху, пересчитываю ребра сначала кончиками пальцев, потом — слегка обнаглев — губами. Вкус кожи моего принца, конечно, соленый от пота, но все равно сладкий. Однажды господин наш король по великой милости своей дал мне отведать горячего шоколада. Разумеется, в обычной ситуации подобный благородный напиток, стоящий к тому же бешеных денег, никак не предназначался для всяких… шутов. Но в тот раз мне, можно сказать, повезло. С кулинарной точки зрения. Так вот Скай оказался вкуснее этого шоколада. Гораздо вкуснее. Теперь я могу спокойно умереть, зная, как ощущается на языке рай. Запомнилось. Вплавилось в самую мою суть, в сердцевину души. Теперь уже от этой памяти — никуда. «Повторение — мать учения», — спасибо вам за мудрость, господа древние римлянине! — Ми-и-ирко! Какой же ты отзывчивый, принц мой! Стонешь, вздрагиваешь в моих ладонях, трепещешь весь, точно большая птица. Как же мне удалось приручить-то тебя, а? И как же я боюсь — больше смерти собственной боюсь! — сделать тебе больно, повредить твои крылья! Лети, лети! — Ми-и-и -ирко! Нет, нет! Почему, собственно, «нет»? Что я опять сделал не так? Глупый шут! — Стой, Мирко, обожди! Дышит загнанно, глаза — в пол-лица, грудь ходит ходуном. Возбужденный до последней степени, взлохмаченный, восхитительно голый. В светлых волосах — сухая трава. будто не принц вовсе, а пастушок, что со своей милкой в жаркие дневные часы в стогу кувыркался. А милка-то коварная! Раззадорила парня — и не дала. Вон дышит, бедолага, как — того и гляди лопнет! Да и я ничуть не краше. И стоит у нас обоих совершенно одинаково, разве что мои штаны покамест на своем законном месте. Так чего ждем-то? Или поцелуи мои его высочеству стали внезапно не любы? Или от страсти зубами нежную плоть задел-оцарапал? Хочется кричать. А еще лучше — вжать упрямца в сухую траву и хоть руками, хоть ртом, но все-таки довести дело до конца. Но я сдерживаюсь (пускай и из последних сил). Хотя, когда решаюсь наконец заговорить, получается почему-то похоже на рык. Сдержанный такой, но все-таки рык. Я ведь живой человек, а не каменная статуя! Эта… не могу вспомнить… Галатея! — Что-то не так? Улыбается светло. Даже в полумраке нашей пещеры видно: светло. И как-то… виновато, что ли? — Все-так. Не обижайся. Все так. Но я хочу… Я хочу, чтобы… Хочу, чтобы было еще лучше! — выдыхает Скай. Ушам своим не верю: это то, что я подумал? Я ведь человек простой — шут, сиречь дурак. Думанье — не моя сильная сторона. Особенно в таких странных ситуациях. На всякий случай уточняю: — Ты хочешь… — Хочу, — шепчет, — чтобы ты меня сделал совсем-совсем твоим. Здесь и сейчас. — И губами прохладными в мое плечо голое тычется. А потом — в шею. А потом — в ключицу. Правую. Ну и как при таких условиях прикажете сохранять твердость духа? — Больно, — говорю, — будет. Масла у нас с собой, сам знаешь, нет. — Пусть! А вот это уже запрещенный прием! Потому что слабый я человек, и не божий раб, а раб плотских своих желаний. И когда меня горячим влажным языком сначала по правому соску — р-раз! — а потом — по левому… Я ведь честно держался до этого самого момента, да? Я хотел как лучше: чтобы свечи, мягкая постель, масло, пахнущее розами и лавандой… Я хотел, чтобы было правильно. Но Скай говорит: «Пусть!» — и я не могу спорить. Не могу и — да! вот такой я слабовольный мерзавец! — не хочу. Мой. Совсем мой. Мой принц. Небо мое. Солнце мое. Сердце мое. Скай мои молчаливые внутренние метания понимает по-своему. Краснеет, бледнеет, говорит решительно, словно бросается в бой: — Я, пока ты за кроликами ходил, протер все… там. Из фляги твоей. Тебе не противно будет. Боги мои: великая Тривия и ты, Господь наш Вседержитель! Словно бы мне хоть чуточку, хоть самую малость может быть противно, когда Скай… когда сам Скай!.. — Это не я, это ты, твое высочество… дурак! — шепчу ему в самые губы. Тело пылает, в голове гудит-надрывается тяжелый медный колокольный набат. Мне не так страшно было, когда я под королевскую пулю шагнул. И совсем не так, как тогда, на коврах в королевской спальне, где мне самому впервые довелось испытать все «прелести» пылкой мужской любви. Пользовался ли его величество маслом с запахом лаванды? Не помню. Ничего не помню. Да и не надо! Сейчас главное — Скай. Протер он там… Все равно язык надежней. Дальше — морок. Темный морок страсти, хлещущей через край. Я ведь, дурак, думал, это все из любовных баллад! Тристан там со своей Изольдой… Королева Гвиневер с Ланцелотом… Вдарить посильней по струнам лютни али гишпанской гитары — и вперед, слезы и стоны похоти из слушателей выжимать. А на самом деле… Скай. Моя гитара, моя лютня, все любовные баллады мира — в одном. Единственное желание мое — чтобы ты стонал не от боли, а от страсти. Я же умру, если сделаю тебе больно, принц мой! А без этого, как ни крути — никуда… Держись, мой хороший! Держись! Все, что я умею, все, что знаю об этой проклятой, через страдания и жгучую боль, любви — твое. Все, что я выучил, все, что понял. Держись, держись! Я знаю, верю — там, в конце пути обязательно должна быть радость! Не бывает любви без радости! Не бывает! Я в это верю, и ты верь! Такая вот злобная сука — наша судьба, что из всех «подручных средств» у нас — мой весьма сомнительного свойства любовный опыт и мои слюни. Без всякого, прошу заметить, намека на чарующие запахи роз и лаванды. Но, как говорится, чем богаты… — Скай? Дышит тяжело, кусает губу. Я этого не вижу, но, конечно, чувствую: ладонями, сердцем — всем собой. А потом… словно враз уступает, сдается… выдыхает: — Давай! Давай уже, Мирко! И я отпускаю себя. Слияние тел — слияние душ. Я никогда не думал, что бывает и так. Никогда не верил. Теперь — верю. Теперь — даже в аду — буду помнить. Сердце толкается в горло, будто рвется наружу, тело скручивает судорогой. Я бы хотел крикнуть: «Скай!» — но ничего не могу внятного — только хриплю: — Ск-к. С-с-с… С-с-су…ка… Вот такая романтика! Надеюсь, мой принц не обидится. -Как ты? Хмыкает Скай, надо отдать ему должное, довольно ехидно: — Если ты соизволишь уделить мне еще чуточку своего драгоценного внимания, буду совсем замечательно. Ах ты ж!.. А вот возьму — и уделю! Еще как уделю! Ехидничает он тут, понимаешь ли! Принц роняет что-то не слишком куртуазное, выгибается навстречу моему рту, стонет сквозь зубы, а в самом-самом конце вскрикивает тонко и как-то отчаянно. И весь он мой — совсем мой — до самого конца, до горьковатого вкуса на языке. Ну? Как? Скай улыбается сытой, довольной улыбкой. Дорожки от слез на щеках давно высохли. Стало быть, все я сделал правильно, да? — Ми-и-ирко… Сейчас бы до полного счастья выкупаться… Чего в пещере нет — так это родника. Или озерца с водопадом. Увы. Только фляга зачарованная — из всех возможных богатств. Ну ничего, мы и флягой обойдемся. В простоте, как говорят философы, тоже есть свои известные плюсы. Если водой из фляги смочить мою последнюю, ношеную-переношенную, рубаху (больше-то все-равно ничего подходящего у нас нет — не Ская же раздевать, а я ради такого случая и в куртке на голое тело похожу), а потом водить влажной тканью по покрытому легкой испариной любимому телу, стирая с него везде-везде следы нашей схлынувшей страсти… Если потом это тело опять ласкать-целовать… Если… — Мирко, я тебя… Но… Я бы поспал, а? Ох я дубина безмозглая! И бесчувственная к тому же! — Конечно. Спи. Помогаю почти засыпающему на ходу Скаю одеться (пещера — это вам не солнечная полянка, здесь холодно), поправляю сбитый нами во время любовных баталий плащ, укладываю на него принца, укрываю вторым плащом, одеваюсь сам, ложусь рядом, обнимаю крепко. Вот теперь все хорошо, все правильно. Скай уже ничего не чувствует. Спит. Скай. Мой Скай. Небо мое, мой далекий остров… Мое всё. …Щекочущий ноздри запах сухой травы, теплый уют объятий — два глупых мышонка, позволивших себе забыться среди небольшого стога свежесобранного сена. Ни кошек, ни сов, ни лис.***
Утром нас будит раздражающе бодрый Зосим. Щебечет, точно птичка-малиновка, едва ли не прыгает от переполняющей его радости. Пожрать разного целый узелок притащил и молока козьего в тяжелой глиняной фляге. Разбуженный, но не до конца проснувшийся Скай морщится при попытке сесть, но делает это с прямой спиной и колоссальным чувством собственного достоинства. Еще бы! Зря его, что ли, во дворце манерам обучали? Зосим косится на нас понимающе, но никак не комментирует, стервец. И правильно делает! Только посторонних замечаний нам нынче и не хватало! Да и не до наших взаимоотношений ему нынче, своих новостей хватает. Ими он и делится, пока мы, блаженно урча, разбираемся с немудрящим завтраком: хлеб, сыр, молоко. Райская пища! Пусть и кролики, были по-своему недурны, но когда несколько дней у тебя — сплошные кролики… — А как Сава плакал, как плакал!.. — По отцу плакал? — осторожно уточняет Скай. Хотя это я мерзавца убил и нисколько о том не жалею, приказ все-таки отдал он. И потому, по мнению моего принца, вся ответственность — до последнего, Судного дня — на нем. думаю, он и там, перед ликом Господа нашего Вседержителя, сделает шаг вперед и скажет: «Виновен!» — Не-ет! — лыбится Зосим. — От счастья плакал — что я живой пришел. Он ведь не дурак, Сава. Топор видел, нрав отца своего знал. Сказал, что еще чуть-чуть — матушку мою с ярмарки дождаться — и в петлю. Ноги-то не ходят, зато руки сильные. Он бы с петлей справился, Сава. Да я раньше матушки появился. Ох и плакал Сава! Целовал меня… и плакал. И приговаривал, что сам бы тварюгу порешил — своими бы руками, кабы Бог ему силы дал. А я говорю: «Про Бога ничего не знаю, но ангелы были». А он: «За ангелов твоих молиться буду — во веки веков!» Вот он какой, мой Сава! — А матушка? — осторожно продолжает выспрашивать Скай. Принц мой прав: нам нынче чужие неясности за спиной совсем ни к чему — своих вполне хватает. — Было у вас время для матушки помягче версию сочинить? — Ха! Для матушки сочинишь, как же! У нее глаз знаешь какой? Орлиный! Ничего от него не скроется. Она сразу, почти с порога, просекла, что и хожу не очень, и сидеть совсем не могу. Сразу на Саву набросилась: «Что ты с моим мальчиком сотворил?!» Ну… Не мог же я ей позволить на Саву такое думать! — Не мог, конечно, — кивает Скай. — Вот! Так мы ей всю правду и рассказали. — А она? — «На могилку к нему потом сведешь, — говорит. — Помолюсь о его душе грешной. Какой-никакой, а все-таки он мужем мне был венчаным». А я говорю: «Так нет могилки-то! Поляна там. Дерн, трава». А она: «Значит, на поляне помолюсь. Все равно креста ему, ироду окаянному, никак не положено». Скай вздыхает. Думаю, долго моему принцу будет та полянка сниться. Без креста. У каждого из нас свои собственные кошмары. Чтобы отвлечь его хоть чуток от нехороших мыслей, уточняю: — А про нас что сказал? На физиономии мальчишки появляется невероятно загадочное выражение. — Сказал, что в горы сразу же ушли какими-то своими тайными ходами. Куда? Да не знаю я. Разве со мной кто такими серьезными секретами делится? — Молодец! — от души улыбается на эту невинную хитрость Скай и тут же мрачнеет: — А не потеряют они тебя сейчас? — Не потеряют! Матушка к отцовой родне пошла. Сказать: «Так и так. Отправился Марьян с Зосимом моим в горы, да оступился — и в пропасть. Как раз на Чертовом перевале». Там, знаешь, какие пропасти? Бездонные. — А поверят? — Поверят! Отчим был такой гнидой, что его даже родные братья-сестры терпеть не могли. Саву жалели очень. И матушку. Искать не станут. Похороним гроб пустой. У нас в поселке такое часто делают. Шахту завалит — и тел не достать. Пустые гробы в церкви отпевают. — А твоего отца?.. — Моего — нет. Господь миловал. На кладбище он здешнем лежит. В земле освященной. Я сглатываю. Повезло мне, выходит. В батюшкиной могилке тоже не пустой гроб стоит. Странно иногда милость Господня является, ох и странно! — Как твою матушку величать-то? — спрашивает Скай. — Любинкой кличут. А тебе на что? — Молиться за нее буду. Если, конечно, Господь Вседержитель молитвы мои услышит. Хорошая у тебя мать, правильная. И за тебя с Савой твоим буду молиться. — Благодарю покорно, — степенно откликается Зосим и тут же нарушает торжественность момента нетерпеливой улыбкой: — Ну что, пойдем? Я вас через запутанные ходы проведу, а дальше вы уже сами — не заплутаете. А сам — бегом домой. Пока матушка не хватилась. — А Сава? — на всякий случай уточняю я. — Сава про твои планы знает? — А то! Сам отпустил. И благословил даже. «Добром, говорит за добро. Это правильно!» Он такой у меня, Сава. Ему бы еще ноги, чтобы ходили… Под разговоры о замечательном — замечательном-замечательном! — Саве, которые, похоже, могут быть абсолютно бесконечными, мы и трогаемся в путь. Сперва — немного вниз, елочками-орешником, потом, петляя среди угрюмых серых скал, — вверх, в горы. Зосим прыгает чуть впереди, точно молодой козленок. Хромоты и не видно совсем, ежели не знать. Молодость — отличная все-таки штука. Если Скаю, например, после наших с ним вчерашних подвигов не слишком сподручно идти, то он это тщательно скрывает. Ото всех — и от меня, в том числе. Идет себе и идет. А я замыкаю наш маленький отряд, прикрываю, так сказать, тылы. Говоря ученым слогом, играю роль арьергарда. Если сзади на нас попробует напасть враг или какие злокозненные чудовища, уж я их!.. Я все еще продолжаю улыбаться этаким дурацким мыслям, когда Зосим прерывается посреди своей, ставшей уже привычной, болтовни и как-то негромко, но очень веско роняет: — Нам сюда. Вздрагиваю. Нет, а чего я ждал-то?! Что распахнутся перед нами тяжелые дубовые створки, чуть скрипнув массивными коваными петлями, и наш маленький, но гордый отряд торжественно вступит под высокие, освещенные мерцающим светом факелов, своды, словно созданные руками могущественных гордых духов?! Конечно, нет. Конечно! Но такого… Узкая, практически незаметная, если не вглядываться, щель в кожистых складках гор. — Я не пролезу. Я жирный. Скай кхекает, словно подавившись. — Не льсти себе, Мирко, жира в тебе, как в дядюшке — совести. Пролезешь. Я пролезу и ты. — Я не смогу. Это даже не щель, а… Крупная трещина в скале. Нет, это для трещины она крупная, а для меня… Застряну! Обязательно застряну! — Ты пойдешь следом за Зосимом. Я — за тобой. Застрянешь — я тебя вытащу или вперед пропихну. Вот и все дела. Попробуй спорить с человеком, которого готовили в короли! Теоретически, конечно, можно, но на практике… И я, обреченно вздохнув, лезу в проклятую щель. Не поминайте, что называется, лихом!
