8. Путями горных духов
7 июня 2020 г., 19:08
***
В бытность мою шутом мне приходилось слышать от дворцовых «доброжелателей», что у меня унылая лошадиная морда. Да и фигура, далекая от изысканности: костлявая, нескладная. «Мужика издалека видать!» — смеялись они. Но никто никогда, даже в пылу ссоры, не говорил мне, что у меня отвратительная жирная задница. Я уже упоминал, что ненавижу горы? Так вот: действительно ненавижу. Просто по самому факту их существования. Можно сказать, абстрактно, метафизически. Но особенно яркой, пламенной и вполне конкретной моя ненависть становится, когда вся эта каменная громада норовит расплющить меня, точно жалкую ящерицу. В этот момент страдают мои плечи, ребра, колени, но особенно — особенно! — мой гигантский зад. Именно он норовит застрять там, где все остальное с минимальными потерями проникает вперед. Чертова ловушка! Чертово уродливое тело! — Не жирный, говоришь? — шиплю я куда-то назад, где вслед за мной довольно ловко, надо отдать ему должное, продвигается Скай. Который в ответ на все мои жалобы только пакостно хихикает. Словно и не Скай вовсе, а один из тех самых горных духов. Препротивный, кстати, если верить фольклору, народец! — Не жирный, а мужественный. Взрослый. Сильный. Красивый. И ведь как врет — заслушаешься! И даже дыхание не сбилось у него, мерзавца! В этот момент я, определенно, не питаю к моему принцу никаких добрых чувств. Таким: взъерошенным, помятым и злобным — я и вываливаюсь… куда-то, где наконец можно свободно дышать. А следом за мной вываливается и Скай. — Я тебя убью! — говорю ему — и тут же целую. Наплевать мне в этот момент на глядящего на нас круглыми глазами Зосима, на всех горных духов и нетопырей, какие только есть в округе! Давно я не чувствовал себя настолько живым. Давно я не испытывал настолько оглушающей благодарности. Отец всегда говорил: «Помни, Мирко: самое страшное в горах — не обвалы, не пропасти, а паника. Накроет на ровном месте — и сдохнешь ни за понюшку табака — просто так. А тот, кто сохраняет разум чистым, выживет и выберется на поверхность даже из самой натуральной адской бездны». Горы — огромные безжалостные чудовища, забравшие жизнь моего отца, — аккурат то самое место, где я склонен от всей души впадать в панику. И если бы меня в этой чертовой щели переклинило от ужаса… Сдохли бы мы все там — не выбрались бы. Все-таки здорово, когда у тебя за спиной — твой персональный ангел-хранитель. И дух возвышается, и в панику впадать как-то неловко, и задница уже вроде не такая жирная… — Эй! Я вам не мешаю? Зосим! Мы и забыли совсем про него. А он, гляди-ка, уже и факел где-то раздобыл. Запасливый малый! И когда успел зажечь? Вроде бы я должен испытать сейчас что-то такое… покраснеть, например, побледнеть, начать заикаться… Ситуация, как ни крути, из самых неловких. Никогда не был сторонником прилюдной демонстрации чувств. Даже на ярмарках и в трактирах, где пьяные мужики безнаказанно и вполне открыто на все согласных девок лапают, и то испытывал чувство неловкости… А уж здесь! Так сказать, нос к носу… Но нет. ничего подобного. Только сияющие в полумраке глаза Ская, только его чуть припухшие от поцелуев губы, только пляска теней на его лице. У принца, как всегда, с этикетами всякими куда лучше, чем у его непутевого шута. — Извини, — кротко роняет Скай. И тоже ни капли не смущается. Когда, спрашивается, успел обрести этакую внутреннюю свободу и уверенность в правильности своих (или наших?) поступков? — Пойдемте уж… целовальщики… — бурчит, отводя глаза, Зосим. Вот кто и вправду смущен! Но хоть не возмущен или зол — и то хлеб! Ничего, зато, глядишь, самому будет чуток легче принять свои насквозь неправильные отношения с Савой, братцем сводным. — Меня дома потеряют. Аргумент! В горах каждый шаг отзывается эхом: шепотом, шорохом. Если бы не Скай, идущий за мной, я бы вздрагивал от любого внезапного звука, точно испуганный кролик. Не люблю горы. А они не любят меня. Зосим пытается что-то говорить, но его слова уходят куда-то вперед, как и мерцающий, неверный свет его факела. Именно из-за скудного освещения приходится вручить Скаю магический фонарик-«светлячок». Свет в горах лишним не бывает. Тут ногу подвернуть или даже вовсе сломать, оступившись, — раз плюнуть. Или о какой-нибудь выступ башкой приложиться. Особенно мне: я среди моих спутников — самый длинный. Хотя Скай, дай ему волю, через пару лет меня в этом вопросе обойдет. Если у него, конечно, будет эта пара лет. Обвал встречается нам где-то через час пути. (Время в этих проклятущих лабиринтах течет не пойми как: то слишком медленно тащится, то вдруг несется вскачь, закусив удила.) Вот только что факел Зосима выхватывал из тьмы черную пасть вполне себе приличного прохода, а вот и нет уже ничего — только груда камней. Зосим озадаченно присвистывает — и тут же испугано зажимает рот двумя руками. Правильно! Свистеть в горах — дурная примета. Это тебе любой старатель скажет. Не любят горы беспечных свистунов. И удача не любит. — Тут эта… старая разработка была, — словно оправдываясь, лепечет наш проводник. — Старая-старая. Еще мой дед мальчишкой был, когда ее закрыли. Ушло отсюда серебро. Ушло — будто его не водилось вовсе. Дед мне этот путь и показал, когда здоровьем совсем плох стал. Легкие у него от каменной пыли черными сделались. Кашлял много… кровью… Дед мне, как отца не стало, говорил: «Совсем плохо сделается — беги. Гиблая это штука — «королевское серебро». Всех мужиков нашего рода забрало. И тебя, Зоська, заберет. Так ты при первой же возможности беги. Нигде тебе так плохо не будет, как в этих проклятых шахтах». Потом и дед помер. Я бы и сбежал, да как мать брошу? А потом она замуж… А там Сава… Куда я без него побегу? Думал, будет выход, ежели чего. А чего? Дурак! Ну, хоть вам… А вона как… обвал. И не вчерашний, судя по всему… Старый. Молча опускаюсь на ближайший булыжник. Что тут скажешь? Мальчишка вон за всех говорит… А сам того и гляди заплачет: глаза отчаянные, голос дрожит, слова мечутся, точно ночные мотыльки, с какой-то дури прилетевшие на свет зачарованного огня. Глупые серые мохнатые мотыльки, что еще миг — и сгорят. — Мирко, подержи фонарь, мне не с руки, — говорит Скай. Скай, в отличие от нас с Зосимом, спокоен и сдержан, будто полководец перед сражением. Бродит вдоль завала, камни руками трогает, бормочет что-то себе под нос. Точно не во дворце воспитывался, а в такой вот… штольне. И вместо колыбели у него имелась личная вагонетка, в какой руду на поверхность вывозят. Когда меня о чем-то мой принц просит, я вопросов не задаю. Беру у него фонарик, свечу куда велено. Зосим заинтересованно сопит у меня за спиной. Надо же! Даже трепыхаться перестал. Вот она — целительная сила чужой уверенности! — Да! — почти ласково выдыхает Скай, и строго велит нам: — Отойдите подальше. Сейчас покатятся. Не успеваю я тупо поинтересоваться: кто это вдруг и куда катиться собрался? — как они и впрямь начинают двигаться. Камни, стало быть. Сначала, тяжело ухнув. будто вздохнув, покидает свое вполне насиженное (или належанное?) место тот самый довольно весомый булыжник, который только что столь ласково оглаживал Скай. Стекает вниз по груде своих разнокалиберных собратьев медленно и с достоинством, так что я даже успеваю крикнуть замершему аккурат на его пути принцу: — Поберегись! И принц отступает в сторону каким-то совершенно изысканно-грациозным танцевальным движением, словно и не каменное крошево у него под ногами, а паркет дворцового бального зала. И совсем неправ был мэтр Паризо, наш придворный учитель танцев, когда злобно верещал, путая иноземные и нашенские слова, что у наследного принца «обе нога — левый»! Камень с достоинством прокатывается мимо Ская и замирает возле нас с Зосимом, испуганно вжавшихся в каменные выступы обступающих нас стен. А за этим большим камнем — предводителем всех камней — начинают сыпаться те, что поменьше — сначала ручейком, а потом — бодрой такой речушкой, и как мы при этом исхитряемся не остаться без ног — ведомо только Господу нашему Вседержителю да Трехликой Тривии. Впрочем, длится все это не так уж и долго — с десяток-другой ударов сердца, а потом все замирает, будто враз окаменевший прибой, и Зосим, едва не выронив факел из враз ослабевших пальцев, потрясенно выдыхает: — И что сейчас было? — Пфе! — с великолепной снисходительностью роняет Скай, помогая мне выбраться поближе к вновь открывшемуся проходу. (Там камней, как ни странно, меньше всего. Словно все они катились-катились — да и укатились в конце концов прочь, по своим важным делам.) — Не так страшен завал, как наши представления о нем! Этот милый камушек держался буквально на честном слове. Ага, «на честном слове!» Будто я не видел, что новый лучший друг моего принца — размерами ему по грудь — закупоривал вожделенный проход крепко-накрепко, точно хорошая такая пробка — бутылку игристого вина, произведенного в далекой провинции Шампань. Ладно, кто я такой, чтобы смотреть в зубы дареным арабским жеребцам? Скай в последний раз касается камня рукой и что-то шепчет ему. Ей-ей! Я своим глазам не верю! Но губы принца, определенно, шевельнулись, а тело согнулось в легком подобии поклона. Он что, только что поклонился… камню? И… попрощался с ним? А не приложило ли вас случайно по голове каким-нибудь скальным выступом, драгоценный шут? Не иначе, видения… — Пойдем уже? — нетерпеливо дергает меня за рукав Зосим. Понятное дело: его дома ждут, ему тут с нами над загадками мироздания — в целом и недр подземных — в частности ломать голову совсем неинтересно. У него там Сава… — Пойдем, — соглашаюсь я. И Скай сдержанно улыбается: — Конечно, пойдем. Дыры, образовавшейся в завале, вполне довольно, чтобы мы все пролезли через нее без риска застрять или ободрать себе пузо. Впереди, как и прежде, идет Зосим. За ним — я. За мной — спокойный и даже какой-то безмятежный — Скай. Словно понял для себя что-то важное. Понял и окончательно решил трудную задачку. О том, что это за задачка, я даже гадать не хочу. Нужно будет — сам скажет. А может, и хочу, но попросту боюсь? — Не отвлекайтесь! — сурово наставляет нас Зосим. — Тут дальше как раз самая путаница из ходов и начинается. Отстанете — заблудитесь. Где вас потом искать? Смешной! Ни дать ни взять мудрый наставник, поучающий безответственных малолеток. Скай прячет улыбку. Ходы и впрямь… чертова паутина. Наверное, дьявол, когда вот это все создавал (кто же еще, коли не он?), веселился от души. Тут — широко, хоть в шеренгу по трое, взявшись за руки, иди. Тут — опять узко-узко: не только задницу или пузо, даже нос поцарапать можно. Дальше — пологий, весь усеянный обломками камня спуск — не иначе как в самую бездну. Потом — неудобные узкие ступени — вверх. И не отставать друг от друга, не терять из виду! Повороты-повороты-повороты — натуральный Лабиринт. И Зосим со своим факелом впереди — точно сомнительной прекрасности дева Ариадна. Или… Кто там сопровождал в Аид песнопевца Орфея? Факелов, кстати, у нашего проводника по всему пути следования — изрядные запасы, так что нам, к вящей моей радости, не грозит в случае чего остаться в темноте. Нет, конечно, еще имеется магический фонарик, но на троих его света явно маловато. Он, бедняга, был приобретен, чтобы по дворцовым тайным ходам шастать, а вовсе не для спуска в эту страшенную… преисподнюю. Направо, налево, вверх, вниз… У меня начинает кружиться голова, а горы все сильней и сильней давят на сжавшееся от робости в крохотный комок сердце. И я уже вполне готов совершить какую-нибудь смертоносную глупость, как вдруг все прекращается совершено прозаическим образом. — Я бы сейчас поел, — скучающим тоном слегка подуставшего на охоте принца говорит Скай, и Зосим впереди послушно замирает, так и не сделав шага в очередное ответвление коридора. Словно бы и он как-то враз признал за Скаем право повелевать и командовать. Даже по таким вот… пустякам. Место, выбранное принцем для того, чтобы слегка подкрепить наши угасшие силы, ничем не хуже любого другого в этой чертовой бездне. Темно. Вокруг — камень. Потолок даже не очень низко, на башку не давит. Расположиться на полу можно достаточно просторно — не цепляясь друг за друга коленками. Чем-то это мне напоминает нашу со Скаем трапезу в подземном ходе, уводившим нас от римских бань. Правда, сейчас моему смятенному разуму почему-то кажется, что там было намного — просто таки в разы! — светлей. Бред, конечно. И еще одно отличие: костер развести не из чего да и незачем. Чтобы согреться в этом ледяном аду, нужно было бы спалить парочку ближайших лесов. Холод не в теле — в душе, в самой ее сердцевине. Будто заживо сходишь в могилу. Во всяком случае, у меня так. Впрочем, Скай с Зосимом, похоже, ощущают себя куда бодрей. Не особо и замерзли. Идем-то мы весьма бодро. Вон, у мальчишки даже испарина на переносице выступила. Ему бы не с нами по пещерам да подземным ходам мотаться, а домой, приходить в себя да восстанавливаться под приглядом двух любящих его людей. Отпустить бы его — да нет, мы без него заблудимся и сдохнем. Станем призраками, горными духами. Гадская жизнь, в которой нормальный человеческий поступок, продиктованный обычной жалостью — совершенно недопустимая роскошь! — Все-таки твоя матушка изумительно коптит сало! — довольным голосом прерывает принц мои философские рассуждения. И Зосим, потихоньку сияя от гордости, соглашается, что матушка — да, лучшая мастерица по этому делу у них в поселке. А какие она вяжет шали! Кажется, наш проводник способен часами разливаться соловьем восхваляя свою во всех отношениях достойнейшую родительницу, но меня, если честно, беспокоят проблемы поконкретнее. Лежащие ближе, так сказать, к нашим бренным подземным путям. — Долго еще идти? Зосим спотыкается на полуслове. Скай смотрит на меня с укоризной. Да, такой я, лишенный такта и сострадания, мерзавец. А вы чего хотели? Чертова ангела? Их не бывает! Во всяком случае, на этих путях. Дохнут ангелы в проклятых подземельях! А мальчишке пора домой. Определенно. — Так долго еще? Зосим задумчиво теребит зубами нижнюю губу. Тени от воткнутого в какую-то сомнительного вида трещину факела танцуют по нашим чумазым лицам. Мне кажется, я успею состариться раньше, чем получу внятный ответ, но в этот момент слышу тихое, не слишком уверенное: — Поворота… три. Или четыре. Там дальше по прямой, вы и без меня спокойно дойдете. Я тут давно был. Меня дедушка учил. Говорил, что ему уже поздно, а мне, глядишь, путь в иную жизнь пригодиться. — Молодец твой дедушка, — мягко улыбается Скай. А может, и не умерли ангелы. Вон ведь один из них: рядом сидит, золотом сияет… Не в крыльях ведь дело, да? — Молодец, — соглашается Зосим. — Если бы не горная лихорадка… Кашлял много… кровью. И умер. Хороший был. На несколько довольно долгих мгновений между нами повисает тишина — огромная летучая мышь. Зосим, похоже, вспоминает деда. Я размышляю: три или — ладно! — четыре поворота — это много или мало? И насколько легким будет для нас обещанный прямой путь? О чем думает Скай, никому в этом мире неведомо. Мысли ангелов — тайна великая за семью печатями, это вам любой завалящий мудрец-богослов скажет. Мой золотой ангел отправляет в рот прямо с ладони последние крошки, затыкает пробкой магическую флягу, устало поводит плечами (крылья, да?) и говорит как ни в чем не бывало: — Ну, пойдем, что ли? Сколько там, говоришь, осталось? И мы идем: где-то почти бежим, где-то — протискиваемся, оставляя на скалах кусочки одежды и собственной шкуры, где-то ползем, больше напоминая себе чешуйчатых гадов, чем представителей гордого племени людей. Сначала я еще считаю повороты, потом — сбиваюсь. А потом слышу, как Зосим наконец выдыхает: — Здесь. Ему, бедолаге, в этом пути пришлось труднее всех — к концу он уже ощутимо хромает и не сдерживает рвущихся сквозь зубы совсем недетских ругательств. Как он проделает обратный путь один, без нас? Бог весть! Я не буду об этом думать! Не буду — и всё. Чертова война за трон, начатая не нами! Чертов выбор, о котором мы не просили. — Спасибо! — очень серьезно произносит Скай. Думаю, имейся у него власть, из горы в свой родной поселок Зосим выпал бы уже полным дворянином при наградах и титулах. И это было бы ничуть не страннее шута, ставшего рыцарем через прикосновение ржавого железного прута. Но у Ская нынче нет никакой власти, кроме той, что дает нам обычная человеческая благодарность и сказанное вовремя доброе слово. Власть над сердцами — это, полагаю, не так уж и мало. У меня же со словами так себе, не очень, поэтому я лезу на самое дно своей значительно похудевшей за время наших странствий котомки и извлекаю оттуда небольшой сверток, в котором, замотанные в замурзанною невзрачную тряпицу, молчаливо ждут своего часа два серебряных бубенчика, срезанных мною перед побегом из дворца с шутовского разноцветного колпака. Я думал, они пригодятся нам со Скаем по ту сторону гор, но… Похоже, есть тот, кому они нынче гораздо нужнее. — Вот, — говорю, с трудом проглатывая скопившуюся во рту слюну с противным привкусом пепла и каменной пыли. — Возьми. Там, внутри, спрятаны кусочки настоящего заговоренного королевского серебра. Мне их… подарили. Когда они звенят, жизнь кажется проще и лучше и хочется улыбаться. А еще… Я думаю, если их продать, то денег хватит, чтобы вылечить твоему брату ноги. Или их можно обменять… на услуги мага. Я так думаю. Скай смотрит на меня, широко распахнув глаза. В мрачном сумраке пещеры считать выражение его лица не представляется возможным. Ладно! С этим можно будет разобраться, когда Зосим уйдет. Когда мы останемся одни. А пока… — Я не могу это взять! — в голосе Зосима одновременно восторг и ужас. Еще бы! То, что лежит сейчас у меня на ладони, стоит ничуть не меньше, чем дом, в котором живут мальчишка и его семья вместе со скотиной, яблонями и прочим приусадебным хозяйством. А с виду — безделушка бестолковая… — Я… не за награду! — Это называется благодарность, — Скай забирает у меня тряпицу, аккуратно заматывает в нее радостно поблескивающие бубенчики, не забыв перед этим несколько раз их встряхнуть. Легкий перезвон летит по пещере, отражаясь от мрачных каменных стен, заставляя внутренности горы вибрировать в унисон с нашими внезапно посветлевшими душами. Мы улыбаемся. И гора улыбается вместе с нами. Такое вот маленькое чудо. Теперь я совершенно уверен в двух вещах: Скай ничуть не против моего беспечного подарка, и Зосим обязательно доберется до дома. Просто не имеет права не добраться. Такое оно — «королевское серебро». Таков он — мой Скай. Сверток исчезает у мальчишки в кармане, и мы понимаем, что настало время расставаться с нашим, самой Тривией посланным, проводником. Прощание выходим быстрым и скомканным. Зосим еще пытается что-то нам объяснить про неожиданности и трудности впереди. (А они будут — тут даже не сомневайтесь!) Мы уже почти не слушаем. Мы уже почти там — у выхода из пещеры. По ту сторону гор. А Зосим… Зосим уже почти дома. Напоследок я еще успеваю шепнуть ему в самое ухо (по правде сказать, довольно грязное ухо): — Только… не пытайся продать бубенчики сразу. Обожди, пока суета вокруг принца уляжется и королевский маг уберется обратно в столицу. Зосим понимающе кивает. Вот так! Не настолько уж здорово мы со Скаем шифровались, если даже простой деревенский мальчишка считал наши тайны на раз-два. Ну ничего! Не с этой стороны, полагаю, нас, если что, ждет беда. В конце концов Зосим все-таки уходит, унося с собой факел, а мы остаемся со своим фонариком-«светлячком» и обещаниями, что «там, дальше, факелы еще будут», и долго потом вслушиваемся в неровный шорох шагов, удаляющихся прочь по каменному полу пещерного лаза. — У него все будет хорошо! — пытается ободрить меня Скай. — Он сильный. Я пожимаю плечами. Что мы можем сделать? Ничего. Нам бы со своими путями разобраться. И все-таки хочется верить, что владычица ночи и перекрестков Трехликая Тривия будет приглядывать за петляющим сейчас в недрах гор мальчишкой. И все и вправду будет хорошо.***
Оказывается, самое страшное для меня в горах — это отсутствие времени. Ни дня ни ночи. Вечная темнота. И тишина. Несмотря на те звуки, что издаем мы сами, страшная, давящая на уши и сердце тишина. Это Зосим, что ли, шумел у нас за троих? Без него даже начинает казаться, что слышишь чей-то тихий шепот, словно сами горы пытаются разговаривать с тобой. Зовут куда-то, уговаривают, угрожают… Тут и остатками ума тронуться недолго. А я бы и тронулся, если бы не Скай. Идет позади меня и не умолкает ни на минуту: то древние дворцовые сплетни вспоминает в таких красочных и смачных деталях, что я только диву даюсь; то книги, когда-то читанные, начинает пересказывать; то в философские рассуждения о природе власти пускается. Последнее меня озадачивает больше всего. Никогда я не замечал за своим принцем нездоровой тяги к политике. Думал, он только и мечтает, что о том, как подольше не оказаться на этом самом окаянном престоле. А он, похоже, не только не мечтал, но уже и целую политическую программу исхитрился разработать. И неплохую, кстати, программу. Мне нравится. — Я бы запретил преследовать ведуний. Несправедливо это. Неправильно. Ничего плохого в их магии нет. Просто она от привычной нам мужской… отличается. Господа маги все больше с предметами да материей дело имеют. Сложную сеть заклинаний на флягу, скажем, или силки накладывают, кусочком «королевского серебра» усиливают-стабилизируют-закрепляют. И — в дело. А женщины… Женщины с эфирами дело имеют. Чистое слово. То, про которое сказано: «В начале было Слово». Понимаешь? Главное — не в предмете, а в желании, в мысли. Поэтому из женщин выходят отличные знахарки. Пошептать над болезнью, поводить руками, энергию в нужную сторону перенаправляя, травками-корешками больного поотпаивать — и готово. Мужчинам такое не дается. Вот и воюют наши медикусы со всяческими болячками исключительно силой науки, а не магии. А вот если ведуний обратно легализовать, да еще и в университет им доступ открыть… — Женщин? В университет?! — не выдерживаю я подобного чересчур уж откровенного потрясения основ. — В магический университет?! — Да какая разница! — отмахивается на ходу Скай. — Хоть в магический, хоть в обыкновенный. Что ты так всполошился-то? — Да тебя господа ученые лично на площади сожгут за такие нововведения! Известно ведь: женщина-маг или женщина-математик — суть надругательство над божественным промыслом! Ладно, мать, возлюбленная, хранительница очага… Но это!.. Так ты еще, пожалуй, разрешил бы женщинам носить брюки! — А почему, собственно, нет? — уже на полном серьезе огрызается Скай, совершенно не замечая в полумраке моей глумливой шутовской ухмылки. Дразнить принца — иногда дюже полезно для здоровья! От собственных дурацких мыслей только так отвлекает. — Почему женщина не может надеть брюки? Где в священных книгах написано, что Господь наш Вседержитель против подобной формы одежды? Судорожно пытаюсь припомнить цитату из Книги Книг. — «Да не уподобятся они мужам, да не наденут они дерзновенно мужское платье…» — Да во времена, когда писались эти строки, все мужчины ходили без штанов! В штанах щеголяли только дикие германские варвары! — наконец взрывается Скай, а я беззвучно хихикаю, прикрывая рот рукой. — Что-то я не припомню мужиков, желающих студить свои драгоценные яйца в женских юбках только потому, что так ходили в прежние благословенные времена! — Говорят, шотландские горцы… — пытаюсь я продолжать спор и не выдерживаю — срываюсь в сумасшедший хохот. Уж больно забавно хорохорится принц, отстаивая некие абстрактные женские свободы, которым никогда и ни за что не найдется места в нашей с ним реальности. Забавно и… восхитительно! — Ах ты ж гнусный провокатор! Скай яростно вжимает меня спиной в холодный камень, да так, что я довольно чувствительно стукаюсь о гору затылком, лопатками и копчиком, и откуда-то нам под ноги шаловливым ручейком осыпается мелкое каменное крошево. Когда-то в одном новомодном романе я прочитал восхитившую меня тогда фразу: «Он с удовольствием выбил его телом всю пыль из древних дворцовых шпалер». Вот точно так же — с удовольствием! — Скай выбивает мною вековую пыль из древнего камня гор. Или это только осколки щебня? Водится ли в горах пыль? Его лицо близко. Его дыхание — продолжение моего. А потом они смешиваются. Трудно найти в мире менее подходящее для поцелуев место, чем эта проклятая адская бездна, но… Но принц плевал на сие в высшей степени справедливое утверждение. Почему-то он свято убежден, что нынче нам с ним любое место вполне подходит для поцелуев. И кто я такой, чтобы спорить с принцем? — Когда мы с тобой отсюда выберемся, и жизнь наша начнет хоть чуть-чуть входить в колею, я заставлю тебя надеть килт! — на полном серьезе предупреждает Скай, едва мы с ним все-таки находим в себе силы чуток оторваться друг от друга. — Клянусь. А потом проверю, что там получается с яйцами. Очень досконально проверю. А то знаю я вас, подлых горцев! Сплошные враки. Мне сразу же хочется ответить, что проверки можно начинать прямо сейчас, но я давлю в себе этот явно несвоевременный порыв. У нас нынче со всем на свете напряг: с кроватями и чистыми простынями, с водой для омовений, с силами, но главное — со временем. Сколько еще займет путь сквозь мрачные недра этой проклятущей горы? Что ждет нас там, на выходе? Хватит ли на весь этот путь еды? А воды? А света? Когда начнет потихонечку иссякать подпитывающая флягу и фонарик-«светлячок» магия? Зосим что-то говорил про водоемы и склады факелов, но почему-то нам до сих пор не попадалось на пути ни того ни другого. Рискнем ли мы лечь поспать, чтобы дать себе хоть немного отдыха, если уж не покоя? Тысячи вопросов — и ни одного ответа. Сфинкс, достававший бедных путников своими загадками возле славного города Фивы, удавился бы от зависти. Эдип, ау! — Пойдем, что ли? — понятливо уточняет Скай, заглядывая мне в глаза. И я, тяжело сглатывая и честно пытаясь погасить охвативший непокорное тело огонь, отвечаю: — Конечно! Вперед, мой принц! Тут в сказках принято говорить «долго ли, коротко ли»… Нынче звучит точно про нас. В горах нет времени. Я ведь уже упоминал об этом? Мы идем. Останавливаемся на привалы. Аккуратно, чрезвычайно рачительно, подъедаем принесенные Зосимом запасы съестного. (Которые, сволочи, все равно подъедаются гораздо быстрее, чем мне бы хотелось.) Один раз даже исхитряемся ополоснуться в подземном водоеме. Честь открытия этого мрачноватого, по правде сказать, местечка принадлежит как раз мне. Отошел, что называется, по нужде в едва заметный боковой отнорок — и напоролся на влажно поблескивающую в свете волшебного фонаря, который держал Скай там, в главном коридоре, водную гладь, казавшуюся совершенно бесконечной в горном мраке. Может, так оно и было. Никто, само собой, не ринулся искать берега у подземного озера. Скай моему открытию искренне, даже как-то по-детски, обрадовался. Приученный вначале заботливой матушкой, а потом довольно сибаритской дворцовой жизнью всегда держать тело в чистоте он сильно маялся, если не удавалось как следует умыться хотя бы раз в день. И волшебная фляга в этой ситуации оказалась весьма слабым подспорьем. Конечно, в ледяную черную воду мы с принцем не лезем — не совсем уж проклятые горы лишили нас обоих разума, но раздеваемся по пояс и от души плещемся, оттирая с лиц и тел грязь, пот и вездесущую горную пыль. Усталость отступает, возвращается бодрость и светлый взгляд на ситуацию. А еще — желание смеяться, дурачиться и брызгать друг на друга водой, как будто мы все еще купаемся в теплом лесном озере, и над нами плывут облака, озаренные последними лучами неторопливо стекающего за горизонт солнца. И вот как раз в этот момент веселья и полной душевной гармонии в черной глубине что-то глухо булькает, словно там, на дне, вздыхает кто-то невидимый, но огромный, и тугая ледяная волна набегает на нас, захлестывая ноги почти до колена. Мы в ужасе отшатываемся прочь, едва успев прихватить свои немудреные пожитки и только чудом не погасший фонарик-«светлячок». Не надо быть мудрецом и пророком, чтобы точно знать: в этот момент в головах у меня и Ская ворочаются на удивление схожие мыли о том, что в древние времена, до прихода Господа нашего Вседержителя, на этой земле обитала не только Трехликая Госпожа, но и другие, куда менее благосклонные к смертным боги. А уж под землей… Короче говоря, даже если это и не так, и некто огромный не ворочается там, в глубине подгорного озера, прислушиваясь к жалкому трепыханию двух людских сердец, и сие явление прекрасно могло бы быть объяснено при помощи, допустим, натурфилософии, лучше мы со Скаем побыстрее рванем прочь, ступая тихо, будто тени с берегов Ахерона. Две маленькие, смертельно напуганные тени. Следующий участок пути мы преодолеваем стремительным бегом, путаясь на ходу в деталях натягиваемой на влажные после купания тела одежды и только чудом избегая фатальных последствий в виде сломанных конечностей и пробитых голов, и наши сбившиеся дыхания мечутся под сводами горных проходов целой стаей сошедших с ума нетопырей. Хорошо еще, что по пути нам не приходится следить за разнообразными тайными знаками и считать повороты. Дорожная примета, выданная перед уходом Зосимом, всего одна: «Держитесь самого широкого коридора. Он выведет». Ну мы и держимся. Собственно, после недавних событий сворачивать куда бы то ни было в сторону нет никакого желания. Требуется два стремительных перехода и полтора перекуса, чтобы паника, одолевшая нас там, возле подземного озера, наконец отступила. Никто никого не преследует. Никто не покушается на наше порядком обтрепанное спокойствие. Горы молчат… каменно. Знаю, эпитет — так себе, но иначе и не скажешь. Удивительно, но эта, прежде так пугавшая меня, тишина теперь кажется практически благословением. У Ская на губах во время остановок можно различить измученную улыбку. А потом в небольшой нише совсем рядом с полом мы обнаруживаем охапку заботливо припасенных кем-то факелов, и жизнь снова начинает играть огненными, яркими красками. Самое время чуток отдохнуть фонарику-«светлячку». Кто знает, на сколько еще хватит магии вложенного в него кусочка «королевского серебра»? В конце концов силы у нас заканчиваются одновременно и как-то враз. Скай, едва шаркавший подошвами по камням, оборачивается и робко, совсем не по-королевски, интересуется: — Послушай, Мирко, как ты думаешь… не могли бы мы?.. И я заканчиваю за него, но уже без вопросительной интонации: — Отдохнуть. И мы падаем прямо там, где стоим, словно две довольно жалкие кучки лохмотьев, и засыпаем почти мгновенно, тесно прижавшись друг к другу в поисках спасения от неизбежного холода, которым дышит гора. Хорошо хоть факел перед этим я исхитряюсь плотно воткнуть в очередную груду камней. Спать в полной темноте… Последняя мысль, которую мне все-таки удается додумать перед тем, как окончательно провалиться в сон: «Хотя бы одному надо покараулить… Первая стража — моя…» А дальше, как говаривал некий принц Датский из трагедии господина Шакспера, «дальше — тишина».***
Сколько длится этот сон, больше похожий на провал в бездну, неизвестно. Но просыпаемся мы, хоть и полностью окоченевшие (руки-ноги долго не желают выполнять простейших указаний мозга, а спина гневно протестует на каждое, даже самое элементарное движение), зато совершенно отдохнувшие. И желудки наши, судя по их бодрому урчанию, вполне готовы к очередным подвигам по поглощению пищи. Вот только из пищи у нас, как выяснилось, всего-навсего пара кусков уже успевшего порядком зачерстветь хлеба и все та же ледяная вода из зачарованной фляги. Не слишком роскошный завтрак, право слово! В свете вновь зажженного факела (предыдущий, пока мы спали, успел окончательно догореть; хорошо, что мы прихватили с собой парочку — про запас) я вижу глаза Ская — темные и скорбные, точно у святого с выложенных золотом византийских мозаик. Куда только делась так зачаровывавшая меня в прошлой жизни яркая небесная голубизна? Исчезла — будто и не было. Всю выпили проклятые горы. Мне сразу становится мучительно стыдно, вина давит на плечи не хуже камня, окружающего нас со всех сторон, и я начинаю говорить прежде, чем удается подключить к этому процессу еще не до конца проснувшийся разум: — Ничего-ничего! Вот выберемся отсюда и закатим в ближайшей же таверне пир — на весь мир! У меня и кошелек с некоторым количеством золота и серебра на черный день припрятан. А мы его — не на черный, а вовсе даже на светлый! Скай на мой энтузиазм не отзывается. Державшийся до сих пор молодцом принц будто перегорел, исчерпал запас питавшего его внутреннего огня. — Думаешь, мы когда-нибудь отсюда выберемся? — спрашивает он и зачем-то добавляет: — Живыми. Мне хочется по привычке пошутить начет двух призраков, что будут по ночам вылетать их горы, жутким воем пугая мирных селян, обитающих в долине, но я вовремя прикусываю свой болтливый язык. Не до шуток сейчас моему измученному принцу. Тем более таких дурацких. Пауза затягивается. — Только не ври, Мирко! Я же знаю, когда ты врешь. Он и вправду знает. А я… Что я могу сказать?.. Только… — Смотри! Смотри! Там — свет? Вот и не верь после этого в чудеса, милосердного Господа нашего Вседержителя и добрый пригляд госпожи Тривии! Впереди, как в легендах о переходе за край, нас и впрямь встречает свет. Сначала — совсем крохотное пятнышко, едва разжижающее густой подземный сумрак, делающее его мягче и как-то… терпимее, с каждым шагом оно становится все крупнее и ярче. Там, с другой стороны Королевских гор, светит солнце. «Господь мой Вседержитель! — истово молюсь я. — Если мы только выберемся отсюда… если только выберемся отсюда живыми… Клянусь больше никогда в жизни — ни ногой! — ни в одну растреклятую пещеру! Даже чтобы попросту укрыться от дождя. Или забрать настоящий разбойничий клад. Даже ради звания Первого маршала или Королевского мага! Клянусь!» — Ты знаешь, я вспомнил, — почему-то шепотом роняет Скай, но даже шепот его проходится по моим будто бы обнаженным нервам алмазным напильником из тех, с которыми работают оружейники и ювелиры. — Мы попадем в Дортманское княжество. Страна маленькая, но гордая. С тамошней королевской семьей я даже шапочно знаком: были они пару лет назад у нас с визитом. Папенька мне княженку Ясмину в жены сватал. — Ой ли, так уж и сватал? — показательно хмурюсь я, изображая жгучую ревность и все положенные в подобной ситуации негативные эмоции. Р-р-р! Чисто Отелло, венецьянский мавр! Впрочем, я тоже этот визит отлично помню, как и то, что бедная засидевшаяся в девках княженка была лет на десять старше Ская и поразительно дурна собой. И нрав имела скверный. У нашего женолюбивого монарха, должно быть, просто язык не повернулся решительно приказать своему единственному наследнику вступить в брак с этаким сокровищем. Несмотря на весьма ощутимые выгоды подобного союза в некой исторической перспективе. — Еще как! — смеется Скай. — С их стороны гор тоже кое-какие рудники с «королевским серебром» имеются. А еще — алмазы с изумрудами — по мелочи. Золото они в своих реках неплохо моют. Вино делают просто роскошное. Папенька от такого приданого точно не отказался бы! А если два государства со временем объединить… Я только собираюсь весьма убедительно объяснить ударившемуся в воспоминания о возможном свадебном марьяже принцу, что никаких контактов с его бывшими знакомыми из Дортмана мы нынче поддерживать не станем, как Скай замирает внезапно, точно добрый арабский скакун, поймавший грудью пулю прямо посреди своего вольного бега. Вдруг плотным пологом обрушивается тишина, и я отчетливо слышу, как напряженно стучит мое испуганное сердце. Или это просто кровь бьется в ушах? — Мирко, там… мост… Точно! Мост. Подвесной, веревочный, протянутый бог весть когда с одного края пропасти на другой. А пропасть — на то и пропасть, что не перепрыгнуть ее, не обойти иным путем. Как-то невнимательно, похоже, слушали боги мои отчаянные молитвы. Или это кто-то из них настолько скверно шутит, а? Один я бы рискнул — перебрался бы туда, к свету, но Скай… Скай высоты не просто не любит, а боится ее — до натуральной истерики. Даже сознание потерять может. Ему что на мост, что сразу — головой вниз, на дно — совершенно едино. И когда вот это странное, полугнилое дощато-веревочное нечто колышется под ногами и норовит в любой момент оборваться…. Сдохнем мы со Скаем оба на нашем крае пропасти, глядя, как свет, тот, что впереди, зовет и манит, впитывая всем своим существом проникающий в безысходный подгорный мрак свежий ветер свободы. Ну что ж… Некоторым историям просто не суждено иметь счастливых концовок. Или?.. — Послушай, мы обязательно туда доберемся. — Нет… — Скай даже не говорит уже, а, задыхаясь, чуть слышно бормочет. Куда делся тот принц, почти король, который мчался спасать Зосима, молча копал убитому по его приказу мерзавцу могилу, вел меня через горы и разговаривал с камнями (а камни, что характерно, его слушались)? Передо мной опять испуганный до последней степени, отчаявшийся дитёныш, когда-то стащенный мной с широкого замкового подоконника; тот, кого я однажды по собственной дурости пытался выгуливать по крышам. Дитёныш, птенец, едва не выпавший из гнезда. Только я люблю его и таким. Я люблю его… всяким. Ну же! — Иди ко мне! Похоже, настало мое время быть сильным. И не сомневаться. Ни единого мгновения не тратить на сомненья. Сомненья убивают волю и размягчают разум, заставляя натянутые канатами мышцы превращаться в пошлое, дрожащее от любого дуновения бланманже. Готовили у нас раньше на королевской кухне. Гадость! — Иди ко мне, Скай… Будто слепой, принц шагает в мои объятия, закрыв глаза и плотно сжав губы. Точно мотылек — к живому огню, точно змея, что ползет на зов факира, заунывно дующего в свою дудочку. Гораций про такое рассказывал. С первого раза поцелуй получается какой-то… поверхностный, односторонний, но я никуда — совершенно никуда! — не тороплюсь. И вскоре мой ледяной (вернее, временно заледеневший) принц слегка оттаивает. Закидывает руки на мои плечи, проводит ладонью по волосам, горячо дышит и даже слегка постанывает, притираясь ко мне всем телом. И я отвечаю ему тем же: обнимаю, выдыхаю, постанываю… И делаю шаг вперед, в сторону моста. Крошечный, практически незаметный шаг. Так я мог бы, случись мне оказаться в спальне его высочества, подталкивать своего прекрасного возлюбленного в постель. Шажок… еще один… и еще… Вот оно! Белые простыни, пуховые перины. И никакого сена, слышишь? Не знаю, что он в этот момент слышит, но, когда нога Ская касается зыбкого дощатого настила, принц вздрагивает и весьма решительно пытается выкрутиться из моих объятий. Только я его не отпускаю. Умереть вместе, целуя друг друга, — прекрасная, на мой взгляд, идея! Или не умереть, а все-таки добраться до противоположного края чертовой пропасти? Идея еще лучше! Мы же везунчики, за нами присматривает сама Трехликая! Вперед! — Тише, мой хороший, тише! — шепчу в его все еще приоткрытый рот, глажу между лопатками, спускаюсь бесстыжей рукой ниже… Есть! Скай снова забыл про мост. Простое волшебство любовных объятий позволяет нам сделать еще один шаг. А потом еще один. И еще. Это похоже на тот совершенно неприличный танец, который перед гибелью короля только-только начал входить в моду у нас в столице. Почему-то маги и церковь единодушно объявили его дьявольской мерзостью, а молодежь с упоением танцевала при каждом удобном и даже не слишком удобном случае. Раз-два-три… Раз-два-три… Мне всегда казалось, что в таком, с виду довольно простом, деле главное- как можно крепче обнимать партнершу за талию и не давать себе сбиться с такта. Раз-два-три… Ничего! Мы со Скаем когда-нибудь обязательно станцуем этот вальс по-настоящему, а пока… ну, вот хотя бы урезанный вариант: ни разлетов, ни поворотов. Главное — держать друг друга крепче и не сбиваться с такта. Раз-два три… Раз-два-три… Скай плавится в моих руках, губы его — пьянее вина, руки его везде: где можно и где нельзя… И мы почти доходим. Нам остается всего лишь пара-тройка шагов (не настолько уж и длинным, как выяснилось, был этот мост), когда я слышу звук, едва различимый, но при этом резкий, словно щелчок спускового крючка в полной тишине. А потом еще. Так рвется веревка, не выдержавшая испытанием временем и внезапно обрушившейся на нее двойной человеческой ношей. Со мной уже было подобное однажды там, на площади, когда я своей грудью поймал пулю, предназначавшуюся королю. Время словно замедляется, растягиваясь, превращая мгновения, за которые нужно принять единственно верное решение, в минуты, если не в часы. В изумительно быстро заканчивающиеся часы. Вдвоем нам не спастись. Но можно попытаться спасти короля. Единственного короля, которого знает мое сердце. Короля Искандера. Ская. А чтобы спасти, нужно отпустить. Изо всех сил отпихиваю его от себя, спиной кидаю вперед, к жесткой определенности такого близкого края пропасти. Туда, где уже совсем не важно, выдержат ли хлипкие, гнилые веревки. Успеваю заметить странную смесь недоумения и ужаса на бледном дорогом лице. Даже в этой безумной ситуации Скай продолжает отчаянно сжимать в руке единственный оставшийся у нас источник света — магический фонарик-«светлячок». Успеваю подумать: «Прости!» И тоже лечу. Но не вперед. Вниз.
