Дурацкий колпак с бубенчиками

      9. Стеклянный шар падает, падает…              

***

      Знаете, есть такой, довольно сомнительный, если честно, сорт везения — когда тебе ничего на свете не удается сделать как следует: ни влюбиться, ни совершить подвиг, ни подохнуть. Особенно — подохнуть. Проклятый инстинкт самосохранения! «Жить! Жить!» — вопит измученный организм. Веревка, в которую ты за каким-то чертом вцепился мертвой хваткой, вторит ему зловещим потрескиванием, а пропасть, затаившаяся внизу, жадно вглядывается своими слепыми черными глазами в то, как жалкая букашка трепыхается на самом краю, отчаянно и совершенно безнадежно, зачем-то в очередной раз пропихивая в практически схлопнувшиеся от ужаса легкие новый глоток воздуха. Пальцы второй, свободной, руки изо всех сил скребут по черному камню скалы, но не находят ни единой, даже самой завалящей, трещины, достаточно глубокой, чтобы за нее зацепиться.       — Мирко! — мечется где-то наверху надрывный крик Ская.       Молчу. В подобном положении слишком глупо орать в ответ. Слишком… пафосно, что ли? Да и что орать? «Спасите-помогите!»? Бессмысленно. «Прощай, моя бессмертная любовь!»? Фу! Экая пакость! С подобным — только на театральные подмостки. Актер из меня даже на сомнительном пике театральной карьеры был ничуть не лучше, чем шут.       Вся моя верность Скаю, которому не нужно — совершенно, совершенно не нужно! — именно сейчас приближаться к чертову крошащемуся от малейшего нажатия краю обрыва, отчаянно борется с гадким, каким-то нутряным, животным: «Жить! Жить!» Любой ценой — и наплевать на последствия! Мгновения кажутся вязкими и горькими, будто перестоявший гречишный мед, и между ударами сердца спокойно помещаются одна-две вечности, наполненные колким холодом льда.       Однажды я видел сон. В этом сне по моему телу медленно ползла змея. Остроглавая шарка, степная гадюка. Дергаться нельзя — укусит. Кричать тоже нельзя: почувствует вибрацию — укусит. И тогда — неизбежная смерть. Можно только шептать: «Помогите! Уберите ее!» Но никто не слышит.       Вот и сейчас, будто в том сне, я чувствую, как медленно-медленно по моему телу ползет-переливается ласковая волна смерти. И ни звука, ни шороха. Все ближе и ближе.       — Мирко! — Черт! А я уже почти уговорил себя разжать наконец пальцы! — Какого хрена ты молчишь, Мирко?!       Кажется, мой принц по-настоящему взбешен! И… Почему его голос слышен так близко?       — Руку, руку давай! — дальше — что-то уже совсем нелитературное, больше подходящее пьяному извозчику, чем сиятельному принцу. А я и не догадывался, что мой Скай подобные слова знает, да еще и столь ловко умеет из них складывать затейливые конструкции.       От изумления — не иначе! — все-таки тяну ту самую, не занятую веревкой, руку вверх — и наши пальцы соприкасаются. Самыми кончиками — но соприкасаются!       А как же смертельная боязнь высоты? Скай, ты в своем уме?! Этакие трюки, пожалуй, куда опасней нашего давешнего вальса над пропастью!       Все же мне хватает мозгов не озвучивать свой прямо-таки рвущийся из груди вопль, а вместо того поинтересоваться сквозь зубы:       — Что ты делаешь?       — Спасаю тебя, дурака!       — Но ты же упадешь!       Да, так прямо и брякаю: «Но ты же упадешь!» Мышцы напряглись — мозги отключились.       Сверху раздается что-то вроде короткого кхеканья. Не сразу понимаю, что это была весьма странная попытка смеха. Скай, смеющийся, зависнув вниз головой на краю бездонной пропасти? Господь мой Вседержитель, я хочу это видеть!       Изо всех сил тянусь вверх и опять задеваю рукой только самые кончики пальцев. Нет, не судьба!       — Под тобой — деревяшки, оставшиеся от моста, висят. Используй их как лестницу!       — А если оборвутся?       — Значит навернемся вниз вместе! Делай же уже что-нибудь, пока я не блеванул отсюда на твою дурную башку!       Вот это да! Похоже, мой принц окончательно растерял последние остатки своего дворцового воспитания! Звучит, конечно… выразительно.       Скребу ногами по стене, пытаясь зацепить ими указанную деревяшку и не обрушить при том вниз всю хлипкую конструкцию. Ничего! Только камень.       Опять оно — мое безумное везение: одна «ступенька» — сильно ниже, а другая — выше. И что делать? Правая рука, все еще мертвой хваткой вцепившаяся в ненадежную веревку, бывшую когда-то перилами, просто умоляет дать ей отдых: разжать уже наконец измученные пальцы и сдаться. Снизу что-то ласково шепчет бездна, сверху яростно изрыгает самые злобные проклятия Скай. Так себе… выбор.       — Мирко! Давай, ленивая скотина! Тянись!       — Не могу…       — Можешь!       — Не могу…       — Можешь! Погоди, я сейчас…       Дальше слышится непонятное шебуршание, а потом моя протянутая вверх рука выхватывает из воздуха что-то до боли знакомое… Нет, не пальцы Ская, а лямки его заплечного мешка. Точно! Вот я дурак! Если руки коротки, следует их удлинить! Только бы у Ская хватило сил вытащить меня на этой ненадежной привязи! Все-таки я несколько тяжелее моего принца. Лишенные изящества мужицкие кости — чтоб их! — и задница. Не получилось бы наоборот: не я к нему — на край обрыва, а он со мной — в чертову бездну…       Но эти все красивые рассуждения — так, мельком, на поверхности. А изнутри рвется по-прежнему — густым, утробным рыком: «Жить! Я хочу жить!»       — Держись уже как следует, сучий потрох!       Ох я и держусь! Тянусь, подтягиваюсь вверх, напрягая измученные до последней степени мышцы, цепляюсь ободранными коленями за каменную стену в поисках дополнительной деревянной опоры и искренне размышляю: за что бы еще уцепиться зубами? Зубы-то остались совсем не у дел… О! Вот под колено, кажется, попала та самая деревяшка — уцелевший кусок моста. Выдержит? Не выдержит? Треск рвущейся под моей правой рукой веревки сейчас не услышит разве что полностью глухой. Или Скай, который волочет меня наверх, точно мешок гнилой картошки, и ругается так, что даже горное эхо смущенно краснеет и стесняется повторять его слова. Наверное, потому я пропускаю момент, когда веревка решительно обрывается, деревянная опора ускользает из-под ноги, а я остаюсь висеть довольно уродливой Арахной, удерживаемый только силой воли Ская, милостью трехликой богини и хлипкой лямкой вещевого мешка.       — Руку! — слышится сверху, и я, отчаянно рыча, ломая ногти в попытке зацепиться еще хоть за что-нибудь, толкаю себя вперед — и вверх, врезаюсь подбородком в не вовремя возникший на пути моего движения скальный выступ и все-таки выхватываю из пустоты теплую ладонь Ская. Есть! Есть! Получилось.       Дальше — почти просто. Меня волокут, я изо всех сил помогаю — и вдруг все заканчивается. И наступает блаженная тишина. Мы лежим рядом на самом краю проклятой скалы: я и мой принц. И держимся за руки, словно дети, нашедшие друг друга в темном глухом лесу. Мешок Ская окончил свои дни на дне той пропасти, что так жаждала слопать меня. И мой составил ему компанию. Деньги, одежда, фляга, силки и прочие полезные магические штучки — все кануло если не в Лету, то уж наверняка в какой-нибудь черный Коцит. Один фонарик-«светлячок» до сих пор светит нам, стоя на каменном ледяном полу пещеры. Храбрый солдат несуществующей уже армии. Злобные подземные боги получили свою жертву.       И все же я счастлив так, как не был счастлив еще никогда. Я жив — и жив Скай. И мы с ним находимся ровно на том краю пропасти, который нам был нужен. На том, где нас ждет выход из мрачного чрева гор. В новую жизнь. В жизнь.       — У тебя кровь, — почти шепчет Скай сорванным в отчаянном крике голосом. И тянется ко мне.       — Где? — так же тихо уточняю я. Голос, силы, здоровое любопытство и переживания за собственное драгоценное здоровье — все осталось там, на дне пропасти, рядом с другим немудрящим нашим скарбом.       — Вот, — теплая ладонь гладит меня по лбу, и я морщусь: больно. При жесткой встрече камня и лба вполне ожидаемо пострадал именно лоб. — Теперь станешь похож на волшебного единорога.       — Или просто на слегка побитого шута, — улыбаюсь я. — Ничего, до свадьбы заживет.       — Это до чьей еще свадьбы? — сурово сводит брови Скай, а я вспоминаю, как совсем еще недавно мы так же вдвоем шутили по поводу его несостоявшейся свадьбы с дортманской княженкой Ясминой. И еще не раз будем шутить. Вот оно — счастье!       — До твоей, до чьей же еще! Ты у нас принц, хоть и бывший. И собой хорош. За тебя любая пойдет. А я всего лишь шут. Да еще и битый изрядно. С рогом на лбу.       Мне легко шутить, мне хочется улыбаться (хоть и больно). Меня не просто вытащили за шкирку с того света — ради меня совершили натуральный подвиг. Как ради какой-нибудь драгоценной прекрасной дамы. То, что сделал Скай, когда ринулся меня спасать, позабыв про свои страхи и чуть не загремев вниз вместе со мной… Никто и никогда такого не делал ни ради Мирко, ни тем более — ради королевского шута. Никто и никогда.       — Я люблю тебя, — говорю ему, едва шевеля губами, а он отзывается:       — Я тоже тебя люблю.       Не так я хотел это сказать и не так мечтал услышать. Но, если вдуматься, какая, в сущности, разница?       Скай смотрит на меня, а я смотрю на Ская, и глаза у него в этот миг (хоть в пещере по-прежнему темно) цвета весеннего неба над далеким северным островом. Вся тьма, что жила в них, ушла, сгинула, растворилась.              

***

      К вожделенному выходу из пещеры мы тащимся медленно, точно два калеки, подпирая друг друга плечами и то и дело норовя сползти на пол — дают о себе знать явно перетруженные там, на обрыве, мышцы. Похоже, этот, последний, отрезок пути занимает ровно столько же времени, сколько и наши предыдущие петляния во тьме подгорного лабиринта.       — Как думаешь, — рассеянно любопытствует Скай, чьи мысли явно заняты сейчас чем-то куда более серьезным, — мы выберемся из этой ненасытной утробы на свет божий где-нибудь внизу, у самого подножия, или судьба занесла нас поближе к небу?       — Лично я поставил бы на небо, — пыхчу я в ответ. — Мы, разумеется, и вниз спускались, но больше вроде бы ползли слегка вверх. Хотя доподлинно все эти чертовы пути знают только дьявол да великая Тривия.       Кстати, о близости к небу говорит и тот факт, что через не слишком большое, явно скрытое снаружи камнями или же очередным скальным выступом, отверстие выхода мы видим не зелень травы или маскирующих лаз кустов, а чистейшей воды небесную синеву. Солнце уже явно перевалило за полдень, и теперь на легчайших, точно почти невесомые мазки кисти великого живописца, перистых облаках можно разглядеть благородные отблески предзакатной меди.       — Надеюсь, где-нибудь поблизости есть ручей, — бормочу себе под нос я. — После подвигов пить хочется просто адски. Фляжку теперь, где бы она ни была, уже не достанешь.       — Хорошо, что все обошлось, — отзывается, улыбаясь мне бледной, едва заметной улыбкой, Скай и делает последний шаг вперед, к свободе.       Шагает и каменеет: спиной, затылком, даже кончиками волос — всем собой.       — Что там? — не выдержав, спрашиваю я у этого камня.       — Господин маг с солдатами.       Стеклянный шар медленно, но неотвратимо летит к отполированному до зеркального блеска мрамору королевских покоев, чтобы рассыпаться в мелкое крошево осколков.       (Эту диковинку — стеклянный, довольно крупный, шар со снегом внутри и высокими шпилями сказочного замка, словно вышедшего из легенд о Камелоте, государю Владу Восьмому Справедливому торжественно презентовал кто-то из множества послов, прибывавших ежедневно к нашему двору в поисках выгодных контрактов, связанных с поставками «королевского серебра». Шар жил в монаршей спальне на специальной, довольно вычурной, кованой подставке и вызывал у меня страстное, совершенно невозможное желание взять его в ладони и хорошенько потрясти, чтобы взглянуть на волшебные башни сквозь настоящую метель. Да только кто бы мне позволил трогать своими грязными мужицкими лапами подобное чудо?       И вот однажды я не удержался. Король самым непререкаемым тоном велел раздеваться и ждать его в постели, а сам остался выпить с братом. Да-да, с тем самым, которого ныне следовало именовать Его Королевское Величество. Я, конечно, послушно ждал, ибо тягу к сопротивлению из меня к тому моменту успели весьма успешно выбить, но братская пьянка всерьез затянулась, в королевской постели было холодно (там обитали довольно отвратительные воспоминания), даже теплые пуховые одеяла ни капельки не грели, а шар манил и мерцал на своей нелепой, совсем не подходящей ему, подставке. И я решился.       Метель взвилась мерцающими хлопьями, где-то внутри зазвенели бубенцы несущихся по снежному тракту саней, каркнул черный ворон на вершине вековой ели…       — Что это ты делаешь, шут? — обманчиво мягко прозвучал за плечом королевский голос. А я и не услышал, как мой монарх вошел…       Рука дрогнула, и шар полетел вниз.       На память об этом эпизоде мне осталось несколько весьма впечатляющих шрамов на спине и парочка неправильно сросшихся ребер. Государь наш Влад Восьмой Справедливый не посчитал нужным беспокоить королевского лекаря ради какого-то ничтожного шута. И битое стекло из спины мне пришлось извлекать самому.)       Через мгновение, равное, приблизительно, одному удару сердца, я и сам могу убедиться: так точно! И не просто какой-нибудь маг, а глава Королевской магической академии — собственной персоной. Видно его, сволочь, как на ладони. Стоит, облаченный, несмотря на летнюю жару, в длинный черный плащ поверх шитого серебром мундира, а рядом с ним в позах разной степени расслабленности — тот самый отряд королевских солдат. О котором мы столько слышали во время странствий. Думали, помог волшебный туман — не догонят. Думали, горы укроют. Не вышло. Верно говорят: от судьбы не уйдешь.       Внимательно разглядываю обстановку, решившись даже чуток высунуть нос из нашего сомнительного убежища. Может, они тут временно — на территории чужого государства? Может, постоят-постоят и уйдут?       Нет, вряд ли. Вон, расположились основательно: палатки походные почти идеальным кругом, лошади у коновязи, на кострах пища готовится. Ждут, стало быть. Как догадались? Как выследили? Или не выследили — просто новоявленный наш монарх слегка перестраховался? Все возможные места пересечения границ сторожить послал? Не дурак ведь, ох не дурак! А горная дорога — единственный путь в Дортманское княжество — где-то здесь и проходит…       Только бы это не значило, что Зосим им в лапы попался! Маги пытать умеют — даже немой заговорит. Не подставил ли я мелкого своим прощальным подарком? И как теперь жить с подобным знанием, если это и вправду так?       А внутренний голос негромко отвечает: «Недолго и несчастливо».       Впрочем, возможно, Зосим здесь и ни при чем. Просто везение у нас со Скаем такое — со всех сторон сумасшедшее: из пропасти выбраться, верной смерти избежать, пути себе напрочь назад отрезать, чтобы на обычный патруль нарваться. Поймали бы Зосима, он бы ведь им не только про нас поведал, а и про вход (или выход?) из горы тайный.       А эти вверх, на гору не глядят — все больше глазами по равнине шарят — малейшее движение стерегут. Нет, врете! Не добрались вы до нашего маленького проводника! Встретился Зосим со своим Савой. Все у него будет хорошо. Я верю.       Но, хотя для Зосима выводы мои определенно оптимистичные, нам со Скаем от этого ничуть не легче. Нас покуда не видят — по сторонам смотрят, но стоит начать спускаться… Будем мы на фоне этой горы — точно пауки на только что побеленной стене дома. Брать можно голыми руками. Или магией исподтишка приложить — одно мокрое место останется. Или огоньком поджарить… Насколько я помню, господин королевский маг — большой затейник и специалист по горяченькому.       Вот ведь влипли!       — Наверное, ночью будет легче спуститься.       Ах, как мне хочется обнадежить сейчас моего бедного усталого принца! Сказать, что да, ночь скроет нас надежнее любой магии от чужих недобрых глаз. Что солдаты попросту уснут, а мы слетим стремительно вниз — и шр-р-р! — малыми птицами, бесшумными нетопырями…       Только не похожи эти солдаты на тех, что не выставят караулов. И господин королевский маг на пентюха деревенского, доверчивого и ленивого, совсем не похож. Наверняка какие-нибудь магические ловушки по всей округе успел понатыкать… Вроде безвременно канувших на дно пропасти магических силков. Идите сюда, глупые кролики! Здесь вам рады! А рагу из тех кроликов получается — просто объеденье!       Интересно, новый король приказал нас в столицу возвернуть или наоборот — втихаря прикончить и где-нибудь в ближайшей роще прикопать — как мы отчима Зосима прикопали? Надо отдать должное княжеству Дортманскому, вид со склона горы открывается вниз: на дорогу и рощи вокруг — вполне пасторальный. Прикапывай кого хочешь — на доброе здравьице!       — А капитаном у них в отряде, — вдруг вклинивается в мои невеселые размышления Скай, — сам Марек Клесский. Редкостная, между прочим, скотина. Меня ненавидит всей душой.       Как говорится: «Ежели уж повалили хорошие новости — открывай пошире ворота!»       Этого Марека я и сам в бытность свою дворцовую отлично знал. Принца он и впрямь за человека никогда не считал. Дескать, куда тут всяким байстрюкам, хоть и королевских кровей, до нас, прирожденных дворян, чей род восходит не иначе как к Ромулу и Рему! А может, и дальше, к беженцам из самой Трои, о коих некогда пламенно писал богоравный Вергилий. Впрочем, до членовредительства или — упаси Господь! — дуэлей между принцем и его благородным подданным дело никогда не доходило — ограничивалось всяческими ехидными подколками и ядовитыми комментариями. Трепетный Скай, чуток пообщавшись с Мареком, старался спрятаться как можно глубже в недра замка, а уж если никак не получалось воздержаться от придворных забав, рядом с молодым господином Клесским притворялся глухим на оба уха и слепым на оба глаза. Получалось, само собой, не всегда. Тем более что, в отличие от наследного принца, молодой Клесский был чуть ли не с рождения дивно хорош в верховой езде, сражениях на шпагах и в стрельбе из пистолетов. А господин наш король Влад Восьмой Справедливый частенько приводил его в пример принцу как образец всевозможных дворянских добродетелей и врожденного благородства.       Короче, ежели судьба или кто другой там, наверху, готовили Скаю сюрприз — тот, определенно, удался. Принц, чье лицо практически не дрогнуло, когда он обнаружил, что вместо свободы там, за горами, нас ждет плен и, вполне возможно, жестокая смерть, теперь выглядит бледным и каким-то сломленным. Точно этот самый Марек гораздо страшней даже начальника Королевской магической академии. У каждого из нас свои демоны.       — Ну а ты, Мирко, что думаешь о господине Клесском?       Что я думаю? С этим у меня нынче сложно. Что может думать жалкий королевский шут об одном из самых блестящих молодых вельмож королевства? Выдаю первое же, пришедшее в голову:       — Он никогда не травил меня собаками.       Вот уж чудная эпитафия вышла бы при случае! «Он прожил достойную жизнь и никогда не травил собаками королевского шута». На самом деле, мало есть у меня в знакомых придворных, о ком я бы имел желание со всей искренностью сказать разом столько хороших слов.       Губы Ская кривит невеселая ухмылка.       — Думаю, это зачтется ему… на том свете.       — А нам — на этом… — шепчу в ответ я. — Сколько бы нам этого света еще ни осталось.       — А сколько осталось?       В точку! Как долго еще мы протянем тут, лишенные еды, воды и тепла? Или сформулируем по-другому: насколько велики шансы выжить при попытке спуститься?       Отвечаю с кривой усмешкой:       — Сколько ни осталось — всё наше.       Как всегда, с юмором у меня не очень. И что за дурак сделал меня придворным шутом? Во всяком случае, Скай не улыбается, только зачем-то уточняет:       — Ну и что теперь?       Скай — он иногда вообще такой: спрашивает, не подумав.       — Теперь? — задумчиво отвечаю я и слегка касаюсь рукой его светлых, выгоревших на солнце почти добела, волос. — Теперь мы умрем.       А вот на это он вдруг смешливо фыркает, будто на самую что ни на есть забористую шутейку.       — Ох и оптимист ты, Мирко! Всегда умеешь настроение поднять!       Пожимаю плечами: что есть, то есть. Призвание, однако! Подхожу поближе, обнимаю руками подрагивающие в беззвучном внутреннем смехе плечи. Я никогда не увижу, каким высоким и сильным ты станешь мужчиной. Я никогда не узнаю, каким бы ты мог стать королем. Прости!       На один короткий миг Скай едва заметно подается навстречу, в мои неловкие объятия, прижимается к груди, словно ища защиты и опоры, а потом резко отстраняется, делает сразу два шага назад.       — Прости, но я не собираюсь умирать. Не теперь.       До чего же я люблю эти властные нотки в его голосе!       — Как скажешь, твое высочество.       — Мы дождемся полной темноты и пойдем вниз. Там ступени, вырубленные в скале, — я видел. Снизу они не заметны, но при должной ловкости спуститься можно. Пойдем медленно и тихо. Нынче новолунье, света будет мало, вверх они не глядят.       Я киваю: хороший план. Ничуть не хуже любого другого. Действительно, умирать здесь, наверху, тихо и покорно, даже не попытавшись встрепыхнуться? О нас еще станут слагать баллады — будто о лорде Байроне! Маг? Плевать я хотел на всех магов мира!       Скай словно слышит мой злой и решительный внутренний монолог, потому что продолжает ровно с того места, на котором остановился я у себя в голове:       — Главное, не связывайся с магом. Ты ему ничего не сделаешь, а он может. — Ты даже не догадываешься, мой принц, насколько он может! — Просто сдавайся. Из плена, если что, сбежим. А от смерти не убежишь.       Послушно киваю. Да я бы сто раз сдался в плен и даже умер бы с превеликим удовольствием, если бы знал, что это поможет Скаю спастись. Какова задача любого правильного рыцаря? Защищать сюзерена, не щадя живота своего. Моего тощего живота ей-ей на такое благое дело совсем не жалко! А уж если учесть, что я не просто рыцарь, а… как бы это сказать правильно?.. любовник? возлюбленный? амант? То и прав на то, чтобы закрыть Ская собой, у меня, соответственно, в разы больше, чем у самого благородного рыцаря на свете.       Все это я Скаю, понятное дело, не говорю. Кто же подобными словами разбрасывается? Только наипоследнейший хвастун и враль. А я лучше сделаю, если придется.       — Ну и чем мы займемся, покуда солнце еще не село? Поспим, набираясь сил перед последним рывком?       — Поспать, конечно же, дело доброе! — загадочно блестя глазами соглашается Скай. — Но у меня имеется предложение получше.       О! Кажется, и у меня теперь… имеется получше.       Губы — к губам, тело — к телу. Если бы я мог выбирать, мне бы хотелось умереть вот так — целуя Ская. Но кто же меня спросит?       — Знаешь, — слегка задохнувшись, роняет Скай, когда в поцелуях все-таки наступает небольшой перерыв: мышцы дрожат, ноги подгибаются к чертям, сердца колотятся, будто сошедшие с ума, — я целовал достаточно много женщин. — Мне хочется ударить его, но я держусь из последних сил. Кто там недавно поминал мои не слишком удачные шутки? — Мне даже говорили, что в поцелуях я совсем неплох. Если не врали, само собой. Когда ты наследный принц, правда — редкая гостья в твоей жизни. Но так, как с тобой… Только ты, фактически одними поцелуями, заставил меня танцевать над пропастью.       Ничего себе комплимент!       — Ты — моя пропасть, — хриплю в ответ. — Ты — мой танец. И знаешь… над бездной всегда танцуют вдвоем.       Здесь слова, по понятным причинам, заканчиваются. Не очень-то они, если честно, нам нужны. Потому что вот она — настоящая магия! Когда мои губы прихватывают бьющийся пульс на запрокинутом горле Ская. Когда его, каким-то образом пробравшиеся под рубашку, пальцы вычерчивают таинственные знаки в районе моей поясницы, пуская по коже целые россыпи обжигающих искр.       — Что? — мне, ей богу, сложно вернуться обратно в реальность, когда Скай о чем-то спрашивает посреди всего этого сумасшедшего волшебства.       — Ты позволишь?.. — терпеливо повторяет принц и, не дожидаясь ответа, одним плавным движением стекает вниз, прямо к моим ногам. Чтобы оттуда, снизу, взглянуть на меня тихо, уверенно и жарко — глаза в глаза.       Я никогда не думал, что однажды он будет стоять на коленях передо мной. Я никогда, даже в самых разнузданных своих снах, не видел, что его руки решительно и как-то… сноровисто будут тянуть с моих бедер грязные, превратившиеся за время наших подгорных приключений в жуткое тряпье штаны. Я никогда…       Я и сейчас не думаю (все мысли исчезли разом), не вижу ничего вокруг, кроме Ская у моих ног, не могу выговорить ни одного внятного слова. Потому что он уже все за меня решил. Потому что его рот влажен и щедр, хотя и не очень-то умел. (Уй! Зубы!) Но это только добавляет блюду остроты. Главное — все-таки удержаться и не начать толкаться навстречу. И я держусь — из последних сил. Задыхаясь, смотрю на него сверху вниз и почти пропускаю момент, когда за моей спиной, разнося в пыль камень пещеры, небо, солнце и самую вселенную, расправляются наконец огромные золотые крылья. И я взлетаю.       — Мирко… Мирко! Ты в порядке? Ты… жив?       Возвращаться обратно, в основательно потемневший полумрак пещеры, почти больно. Никогда еще меня так не прикладывало обычным, казалось бы, телесным наслаждением. Ха! Обычным! Почему-то сразу вспоминается пара-тройка историй про святых, которые испытали натуральный божественный экстаз от встречи с представителями высших сил. Например, с ангелами. Если это было хотя бы отдаленно похоже на то блаженство, что подарил мне Скай… Богохульство? Ну и пусть. Пусть.       — Мирко?       Я лежу на полу. Пол холодный и жесткий. Скай… слегка испуганный. Почему?       — Ты лишился чувств, словно юная барышня на королевском балу.       — Это от счастья. Перед барышней стоял на коленях сам принц. И не только стоял, если мне будет позволено уточнить.       Он целует меня. Его губы горячие, влажные и чуть соленые. От слез? Я заставил моего принца плакать? Вот ведь дурак! Даже самого простого сделать правильно не могу. Впрочем… Кое-что все же могу. Еще Гораций среди прочих прописных истин усердно вбивал в мою непутевую голову, что каждый порядочный человек платит свои долги. А я, выходит, запомнил.       Так что теперь наступает черед Ская выгибаться, стонать и взрываться в моих руках. И я делаю все, чтобы и за его спиной расправились золотые крылья. Или, может быть, серебряные? Цвета «королевского серебра».       Потом мы целуемся. Медленно, сладко, никуда не спеша, ощущая на чужих губах свой собственный вкус. Благодарно? Пожалуй, что так.       — Пообещай мне, что постараешься выжить, — дремотно шепчет Скай, уже почти привычно сползая мне в подмышку.       — И ты, — показательно строго отзываюсь я.       Но ответа уже не слышу. Сон приходит к нам на мягких лапах, укутывает снегом, кружит в волшебном вальсе метели, возносит к изящным шпилям белого замка. (Почти как в Камелоте.) Где-то далеко, то ли под дугой стремительных саней, то ли на чьем-то пестром шутовском колпаке, поют-разливаются серебряные бубенцы.       Когда я просыпаюсь, мне холодно, на улице темно, а Ская нет. Вообще нет. Нигде.              

***

      Что я там совсем недавно вспоминал про разбившийся шар? Вот теперь он точно разбился. И не шар с никогда не существовавшим замком, а целый мир. Мой мир.       Потому что каким бы дураком я ни был, а не заметить суету внизу попросту невозможно: мечутся огни, сворачиваются палатки, ржут лошади. «Мавр сделал свое дело», да?       К чему солдатам караулить горы, если у них в руках то, за чем они пришли — принц Искандер? Беглец, преступник и убийца собственного отца. Почему-то я совершенно уверен: именно так будет выглядеть конечный вердикт, вынесенный королевским судом — милосердным и справедливым. Кстати, Исидор Милосердный — отличное прозвание для нового короля.       Скай, Скай! Да что же это?! Ведь из нас двоих именно я дурак! Я, а не ты! Да как же такое взбрело в твою исключительно светлую во всех остальных отношениях голову?!       Нет, ну в самом деле! «Пообещай, что постараешься выжить!» И как же это я не понял, что задумал мой совершенно сумасшедший принц!       Зато теперь весь его дурацкий, но при том неимоверно благородный замысел, точно сошедший со страниц средневекового романа про Карла Великого и рыцаря Роланда, раскрывается передо мной четко и ясно, будто я гляжу на него в магический окуляр.       Ни на мгновение не верил мой принц в то, что мы незамеченными спустимся вниз из нашего сомнительного убежища и избежим погони! Ни на единое мгновение! А стало быть… Стало быть, надо поступить как та рыжая лисица, что, жертвуя собой, уводит охоту подальше от норы с беспомощными лисенятами. За кем охотится господин королевский маг? Ясное дело, не за шутом. Ему нужен принц. Всем нужен принц. Дядюшка жаждет спать наконец спокойно, зная, что единственный законный претендент на престол полностью и окончательно устранен с дороги. А значит…       Если принц Искандер как бы случайно попадется в лапы посланных аккурат за ним солдат, да еще и складно соврет, будто шут окончил свои жалкие дни на дне горной пропасти… Никто не станет искать того шута! А уж оплакивать не станет тем более. «Покойся с миром!» — и все дела.       А принца Искандера, разумеется, коли уж на месте не шлепнули (я буду верить именно в такое развитие событий, изо всех сил верить!), потащат в столицу. Чтобы там казнить максимально кроваво и зрелищно. Кто-то ведь должен оказаться виновен в смерти нашего любимого монарха, Влада Восьмого Справедливого.       Шут же… Шут после ухода охотников двинет вглубь Дортманского княжества и за его пределы, чтобы там, за семью горами, за семью долами (или даже морями, почему нет?) прожить как-нибудь свою шутовскую жизнь. На принцессе он, конечно, не женится, чай, не особа королевской крови, но мужика себе подходящего, глядишь, и найдет. Или даже бабенку, не слишком умную и довольно сговорчивую, которая приохотит его к женской ласке, сведет в храм и детишек нарожает мал-мала меньше за долгую совместную жизнь. Так, да?       Ох и дурак же ты, принц Искандер! Будто мне нужна эта клятая жизнь — без тебя!       Ну ничего… ничего… Мы еще посмотрим, чья возьмет! При этом я весьма ясно отдаю себе отчет: меня не готовили в убийцы или в тайные лазутчики. Я шут и только шут. Мне не пробраться незамеченным туда, где держат Ская. Не выкрасть его, одной левой вскрывая заговоренные замки. А значит…       Камень крошится под моими ногами, выскальзывает из-под пальцев израненных еще там, в пещере, рук. Стараюсь производить как можно меньше шума — глупо сдохнуть от чьего-то испуганного выстрела, сделанного буквально наугад, в темноту. Остается надеяться, что солдатам нынче не до меня. Как и господину королевскому магу. В голове почему-то крутятся строчки из гомеровой «Илиады», которые Гораций когда-то давно читал мне по ночам, отгоняя периодически заглядывавшие «на огонек» кошмары.       Тут Диомеду Тидиду богиня Паллада-Афина       Силу и смелость дала, чтобы он отличился меж прочих       Храбрых ахейцев и славой украсился самой великой.       Пламень ему вкруг щита и вкруг шлема зажгла неугасный,       Блеском подобный звезде той осенней, которая в небе       Всех светозарнее блещет, омывшись в водах океана…       Чем я, спрашивается, не Диомед? Вот пламень неугасный мне, конечно, нынче совершенно лишний. Магический фонарик-«светлячок» так и остался одиноко стоять в полумраке пещеры. Может, пригодится тому, кто когда-нибудь пойдет следом. А мне он ни к чему. Да и спрятать его некуда: ни котомки, ни приличных карманов. Темнота — лучший друг шутов и тайных лазутчиков.       Мерный ритм стиха, схожий с ритмом набегающих на берег волн (хоть я никогда в жизни и не видел моря), изгоняют из мыслей все лишнее, заставляют тело двигаться медленно, текуче, плавно. Без всяческой, никому не нужной в данный момент, суеты. Вспоминаю, как Гораций усмехался, поглаживая своей огромной натруженной ладонью меня по волосам: «Вот это поэзия, сынок, а не ваши новомодные штучки!..»       На губах моих играет улыбка, когда я раздвигаю руками растущие у подножья горы кусты и, нисколько не таясь, резво и споро шагаю в сторону лагеря. Главное сейчас — успеть. И — опять-таки! — не словить по пути шальную пулю от руки какого-нибудь слабонервного стражника. Остается надеяться, что в элитные королевские войска не берут слабонервных.       — Стой! Кто идет? — не пуля, только оклик.       Замираю на месте дворцовой статуей. Не лебезить, не трястись, держаться уверенно и раскованно. Нагляделся, поди, столько лет обитая при королевском дворе. В людях, имеющих право повелевать другими людьми, вот эта врожденная уверенность в себе работает лучше любой, самой значимой бумаги с печатями или дорогих одежд. Тон и осанка. Эх, где мое театральное прошлое? Неужто так и осталось за пыльными кулисами?       — Приветствую, любезнейший! Как бы мне увидать твоего командира? Или господина мага, на худой конец?       Хм, прозвучало неплохо! Во всяком случае, бравый, широкоплечий молодчик, выше меня на целую голову, замирает и погружается в размышления на пару-тройку красноречивых мгновений. Думай-думай! Оно, говорят, весьма пользительно!       — Будет господин маг со всякой швалью подзаборной общаться!       Пожимаю плечами. Ну да, конечно, костюмчик у меня нынче не для придворного политеса. С другой стороны…       — А ты не суди по внешности! Принца сегодня взяли — тоже, поди, не в шелка одет был?       — Так то принц!       Эх, парень, не быть тебе капралом, не говоря уже о генеральских чинах!       — Ты чего потерялся, Васил?       Рядом с моим тугоумным собеседником вырастает второй солдат — пониже и пожиже его сложением, но зато возрастом явно постарше, уже седина в усах виднеется, даже неверный свет факелов не скроет.       — Да вот, бродит какой-то. Говорит, что к командиру ему надо. Или к господину магу. Как будто командиру нынче заняться нечем, кроме как со всякими оборванцами беседовать.       Седоусый усмехается, окидывает меня острым взглядом маленьких глаз-угольков и произносит уверенно, с растяжечкой:       — Да ничем особым командир и не занят сейчас. У костра сидит, звезды созерцает. Господин маг, тот, кажись, к пленному пошел пообщаться. А командир тогось… свободен.       У меня в груди словно отчаянно кувыркаются сразу несколько колючих ледяных ежей. Господин маг, стало быть, беседует со Скаем? Наедине? Ох, не к добру подобные беседы! Совсем не к добру!       — А, может, этого того… в расход? — верзила не унимается.       — А если он и есть шут, за которого господин наш король большие деньги сулил? Тебе золото лишнее, что ли?       — Согласен на командира, — роняю небрежно, чтобы привлечь к себе внимание двух спорящих сторон. — И да, я — тот самый шут.       — Тогда вперед, господин шут, — уже без тени сомнений решает седоусый. И в голосе его мне слышится нечто странное, до боли смахивающее на уважение. Пересекались мы с ним прежде, что ли? В прошлой жизни, во дворце? Или впереди меня уже бежит моя недобрая слава? Не разобраться сейчас. Не до того.       Хорошо уже, что не бьют и руки не связывают, а самым будничным образом препровождают мою дурацкую светлость в центр суетливо сворачивающегося лагеря, не забывая, правда, тыкать в спину дулом магического ружья наипоследнейшего образца. Рядом плетется, о чем-то недовольно вздыхая, великан Васил. Не переживай, парень! Может, с тобой даже и наградой поделятся. По-братски. Или нет? Очень сильно этот усатый похож на будущего капрала. А в капралы, как известно, дураков не берут.       — Пойман злоумышленник! — по всем правилам рапортует будущий (или потенциальный?) капрал, выталкивая меня на свет. — Похоже, тот самый шут, который, по словам его высочества, в горах сгинул.       Сидящий у костра Марек Клесский отрывается от мечтательного созерцания звезд и улыбается своей извечной, довольно паскудной, надо сказать, высокомерной улыбочкой.       — А ведь и впрямь шут! Добро пожаловать, господин мой Мирко!