Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      — Добро пожаловать, господин мой Мирко!       С отвращением дергаю щекой. Этот будет выделываться и на адской сковородке! Вот только мне нынче совсем-совсем нет дела до изысканных придворных политесов — один дьявол знает, что там творит со Скаем окаянный маг. Пропускаю все то, что относится к приветствиям и изъявлениям радости при встрече, и сразу перехожу к делу:       — Слушай, ты и впрямь веришь, будто принц убил своего отца?       Кстати и выясним, что думает обо всей этой чуши наш великолепнейший представитель благородного дворянства, а заодно и какова нынче официальная версия. Если меня, конечно, за непочтительность и дерзость не велят тотчас же вздернуть на первом же попавшемся суку (благо, суков для благого дела вполне хватает: вон сколько красавцев-дубов водит хороводы вокруг лагеря!). Впрочем, я — шут, мне можно. Будем надеяться, Марек привык относиться к моей болтовне не слишком серьезно — в лучших дворцовых традициях.       Господин Клесский хмурится. У губ — глубокая складка. Волевой квадратный подбородок — вперед. Не нравятся мои вопросы? То ли еще будет! Что я по-настоящему умею, так это выводить людей из себя. Думай, думай! Если я прав, и Скай ни в чем не виноват, то в этот миг ты сам становишься соучастником убийства законного наследника престола, твоего будущего короля. Нравится?       Марек молчит.       Не погорячился ли я? Сейчас, ей богу, не до очередной расстановки акцентов в наших отношениях. Может, все-таки нужно было как-то помягче? Но там Скай наедине с магом. И если в моих силах хоть чем-то ему помочь, я попытаюсь.       — Приказ короля — доставить принца в столицу. Это все, что я знаю.       — Чтобы сделать королем? Кажется, официальной коронации его дяди еще не было.       Опущенные ресницы. У этого сборища воинских добродетелей совершенно сумасшедшей красоты ресницы — словно у какой-нибудь черноокой заморской красавицы. Перестаралась матушка-природа. (Что за дурацкие мысли лезут в голову!)       — Не думаю. Все знают, что принц не просто так покинул дворец.       — Так я же его похитил! Разве нет?       — Появившись у нас, он не был похож на того, кто спасся из постылого плена.       Значит, Скай не использовал эту, столь соблазнительную, версию: мерзавец шут выкрал бедного слабовольного принца из дворца ради собственных темных и явно глубоко корыстных целей.       — Мало ли, не похож! Может, я — тайный адепт языческих богов и умею подавлять волю к сопротивлению?       Вдруг Марек купится на эту сверхъестественную ахинею? Господь мой Вседержитель и ты, Владычица чар и перекрестков, пожалуйста!       Презрительный взгляд. Господин Клесский разве что сквозь зубы на землю не сплевывает. И то потому, что слишком хорошо воспитан.       — Ты? Шут, королевская подстилка! Предыдущим монархом тоже так управлял, чтобы он об тебя ноги вытирал и на конюшне порол?       Похоже, я погорячился насчет собак. Этот высокомерный мерзавец не участвовал в травле не потому, что был хоть самую чуточку порядочен и человеколюбив, а потому, что брезговал. Ладно, версия с адептом темных богов провалилась. Попробуем воззвать к разуму. Вроде бы, несмотря на свой сволочной нрав и поганый язык, идиотом Марек все-таки не был.       — Ладно, ты прав. Я просто шут. Но если бы принц не сбежал тогда, его бы тоже убили.       — Да-а? — а взгляд такой снисходительно-холодный. Дескать: «Что еще скажешь? Ну и здоров же ты врать!»       — Пускай ты мне не веришь. Но подумай как следует, в чем на самом деле состоит твой долг: доставить добровольно — заметь! — совершенно добровольно сдавшегося принца в столицу, дабы там передать в руки справедливого и милосердного правосудия, или позволить хладнокровно его угробить прямо здесь, сейчас, без суда и следствия? Вы с принцем не слишком ладили, но ты человек, насколько я знаю, благородный и верный своему слову. Так что как следует подумай!       Марек думает долго — минуты три. Или все-таки где-то внутри него и до столкновения с моей языкастой светлостью жили некоторые сомнения в правильности происходящего, или у них с господином королевским магом имеются какие-то свои, глубоко личные, счеты. Но в конце концов, оторвав взгляд от пламени костра, он резко командует то ли мне, то ли моим конвоирам:       — За мной!       Не знаю, как Васил и усатый, чьего имени я так до сих пор и не удосужился узнать, а я откликаюсь на этот приказ всей своей душой, сердцем и прочим ливером. Вперед! К Скаю. Может быть, мы еще успеем.       Мы успеваем — хоть и едва-едва. Когда Марек решительным шагом влетает в палатку господина мага (к счастью, никак не защищенную от вторжения), Скай жив. Правда, выглядит так, точно с ним, забавляясь, играли все тигры и пантеры королевского зверинца. Или стая кровожадных оборотней. Одежда — в клочья. И кровь, кровь — очень много крови. С трудом сдерживаю рвущийся наружу крик. Ох и дурак же ты, твое высочество! И план твой по моему якобы спасению — тоже исключительно дурацкий!       — Мы не договаривались о том, чтобы пытать пленного. Наша задача — просто доставить его в столицу.       При звуках нового голоса Скай вздрагивает и открывает залитые кровью глаза. Похоже, мы своим появлением безжалостно выдернули его из блаженных глубин забытья, или где он там пребывал в этот исторический момент? Мой бедный принц! Мне хочется орать, бить, рвать и метать, но… Я благоразумно молчу. Сейчас господин Клесский — мое главное и единственное оружие, мой верный Дюрандаль и Эскалибур, а также зеркальный щит, отражающий взгляд змееволосой Медузы Горгоны. О-о! Взгляд господина мага тоже вполне способен превратить незваных гостей в камень. Особенно меня.       — Шут? По последним сведениям, — тут он с ненавистью косится на застывшего в немом ужасе, вызванном моим эффектным появлением, Ская, — ты мертв. Сгинул на дне пропасти.       Я пожимаю плечами. (Удивительно, но за время, прошедшее с момента моего плена, меня даже не удосужились связать. Неужели с точки зрения наших врагов шут не может представлять совсем уж никакой опасности? Чертовски обидно!)       — Ваши сведения устарели.       Едва начавшуюся перепалку прерывает сухой и решительный голос Марека, повторяющий со всем возможным занудством:       — Напомню, господин маг: речь шла о том, чтобы доставить принца в столицу для дознания. По возможности, живым.       Маг морщится. Не вовремя, ох не вовремя появился на сцене Марек Клесский со своей военной прямолинейностью! Это тебе не тонкое искусство пыток!       — Я должен выяснить, где скрываются остальные участники заговора и не будет ли сделана по дороге попытка отбить… принца.       Кажется, вместо «принца» он собирался сказать «преступника», но… Суда пока что не было, и преступление не доказано. А господин Клесский весьма чувствителен к подобным тонкостям.       — Вашими молитвами принца… — Марек выделяет титул Ская интонационно, будто бы делает на нем ударение: не бандита, мол, завалящего взяли, а особу королевских кровей, — мы можем и не довезти. Подозреваю, его величество будет сильно… огорчен.       Во взгляде господина мага отчетливо читается, что его величество будет просто счастлив, если ему вместо сомнительного племянника предъявят красноречивый и несомненный хладный труп, но в полемику не вступает. Раскол в стане противника? Это нам на руку! Прямолинейного вояку Марека его величество Исидор Милосердный тайными указаниями осчастливить не соизволил. Не любит военных? И правильно делает! При должном умении армия — это сила.       Главное, чтобы нас не пришили прямо сейчас. Путь до столицы долог — вдруг да появится шанс сбежать. В конце концов, неужели Трехликая ни с того ни с сего взяла и отвернулась от своих заблудших детей, за которыми столь долго и внимательно до этого приглядывала?       Маг может многое. В том числе, сделать так, чтобы от нас со Скаем, а заодно от всего бравого отряда вместе с его упрямым командиром остались сплошные головешки. Но это, очевидно, слишком сильно превышает данные ему сверху полномочия. Одно дело — преследуемые законом беглецы, совсем другое — отпрыск одной из самых знатных дворянских семей вместе с достаточно солидным военным отрядом. Не хочет господин наш король Исидор начинать свое и без того внезапное правление с подобного скандала! Ему теперь долго подданным доказывать, что именно он — надежда и оплот государственного порядка, которому можно и нужно доверять. А то, того и гляди, бунты вместо народных торжеств и ликований грянут, а там и до революции недалеко. Страшное это дело — революция, дюже ее монархи и прочие правители не любят.       — Я подлечу принца, — сухо роняет маг. Его шитый серебром мундир, нынче не скрытый темнотой плаща, зловеще переливается в пламени освещающего шатер очага. Зачем магу живой огонь? Силы экономит?       — Нет! — дружным хором выдыхаем мы в ответ на это соблазнительное предложение: я, Скай и, как ни странно, господин Клесский. Он все же, хоть и вояка, а не дурак! И хвала за это всем богам — бывшим и сущим! А то известно, как маги умеют лечить тех, кого страстно желают отправить на тот свет!       — Думаю, с ранами принца вполне справится и полковой лекарь. Не стоит так утруждаться его магичеству! У вас ведь есть лекарь? — заискивающе глядя в глаза Мареку, на всякий случай уточняю я.       — Имеется, — кивает тот в ответ.       Господин маг смотрит на меня с самой настоящей ненавистью. Если прежде мою скромную персону великие мира сего просто не принимали в расчет, то теперь я откровенно привлек к себе их вовсе не благосклонное внимание. Черт! И никак мне не сидится в стороне!       — Тогда… — голос мага обманчиво мягок и даже кроток, а у меня по спине проносится целый табун отвратительных ледяных мурашек, — не составит ли господин шут мне компанию за ужином этим вечером? Хотелось бы услышать и его версию событий.       Черт! Черт! Если от принца после беседы с его магичеством едва не остались одни окровавленные лоскуты, то что сделают с шутом? И не будешь ведь в данной ситуации упирать на то, что за живого шута дают сто золотых, а за мертвого — всего пятьдесят! Разве господину ректору королевской академии интересны какие-то жалкие деньги! Ему нужно иное: влияние, власть. А власть — это информация. Во веки веков. Прощай, дорогой шут! Ты, в общем-то, был славным малым!       Скай отчаянно дергается, пытаясь подняться с окровавленного пола, на котором он то ли сидел, то ли лежал во время нашего неспешного разговора. Но даже не успевает ничего сказать, как вмешивается Марек:       — Думаю, шут вполне может отобедать с вами. Тем более, что сбежать из вашей палатки ему точно не удастся. Но… — весьма многозначительная пауза, — я надеюсь тоже присоединиться к вашей беседе.       Что, сволочь, съел?! Марек — это вовсе не шут, не безобидный пленник! Мареком Клесским можно и подавиться! А уж обеспечить за ужином увлекательную беседу, чтобы тебе было о чем подумать помимо здоровья Ская, я и сам вполне даже в силах.       — Почту за честь, — наклоняет голову маг. Седина в его коротко стриженных волосах вполне гармонирует с серебром на мундире. Матерый волчище. Но ничего, помнится, господин Клесский не только в охоте на лис являл чудеса таланта и мастерства, но и волков не особо жаловал.       Интереснейший, кстати, получается расклад! Не все так здорово в датском королевстве, как кажется на первый взгляд? Или это мы со Скаем появились и враз порушили существовавшую прежде в отряде идиллию? Славненько! Нынче нам любая смута — только на руку. «Разделяй и властвуй», ха!       — Тогда сейчас я прикажу перенести принца в мою палатку — ее, к счастью, еще не свернули. И вызову к нему лекаря. А вы отдайте распоряжения насчет ужина. За шутом мои люди присмотрят.       Усатый-почти-капрал понятливо берет под козырек, Васил осоловело хлопает глазами. Кажется, все эти наши смертельно утонченные игры для него несколько… чересчур. Но сторожить, разумеется, будет на совесть. Да и не собираюсь я никуда бежать. Скай у нас нынче, стараниями господина мага, не то что бегать — ползать вряд ли в силах. А без Ская мне свобода не интересна.              

***

      Начинается суета. Марек стремительно покидает палатку и там, на улице, коротко и зычно отдает приказы: «Лекаря! Носилки!» Выходит у него как надо — вполне убедительно, по-командирски. Я бы и сам этакого ора, случись чего, послушался.       Господин маг не кричит, даже и не говорит: нажимает камушек на перстне, что украшает довольно костлявый безымянный палец его правой руки. Агат. Черный. Знакомая система. У его величества Влада Восьмого Справедливого тоже похожий имелся. «Ко мне, шут!»       А тут не только какой-то шут — куча народа в палатку влетает и опять же без всяких указаний вслух начинает суетиться: извлекает из угла раскладной стол на четыре персоны, устанавливает его, накрывает белоснежной скатертью, расставляет приборы ровно на трех человек. Маг, Марек… и я? А мне-то казалось, что в моем случае «ужин» это такой… м-нэ… эвфемизм. (Хорошо, когда вовремя можешь вспомнить правильное слово — значит, еще не все мозги по дороге растерял.)       Дальше я не слежу. А чего за ними следить? Без меня справятся. Мне бы… Посидеть чуток. Вот. Ноги подгибаются сами собой. Тяжелый у меня нынче выдался денёк. Да и предыдущий был ничуть не лучше. Я тут посижу маленько, господа хорошие. Вы, когда нужно будет… разбудите, что ли…       — Ну ты и наглец!       Это, конечно, маг. Нависает сверху, точно разъяренная Немезида. Или как там у древних обзывали богиню возмездия?       — И вам доброго утречка!       — Поднять!       С утречком я погорячился. Судя по всему, поспать мне удалось совсем чуть-чуть — даже от блюд, расставленных на столе, все еще поднимается пар. И господин Клесский не успел вернуться. Чего так орать-то?       — А вы зачем тут стоите, остолопы?! — это уже слегка оторопевшим стражникам.       — Так оно… — начинает мямлить Васил и тут же затыкается под злобным взглядом господина мага. Такой испепелит прямо на месте — и не поморщится. Положим, мне-то известно, что без правильных слов или специальных своих приспособ господин маг не слишком опасен — магию из воздуха одной лишь силой мысли доставать сложновато. А простой народ, понятное дело, грозных магических взглядов пугается.       — Не извольте беспокоиться, ваше магичество! — буквально грудью заслоняет напарника седоусый. — Сей момент злоумышленника поднимем и поставим!       Аккуратненько, под мышки, мою еще тяжелую и неловкую после короткого, не принесшего отдыха сна тушку вздергивают на ноги. И даже зачем-то придерживают за бока. Чтобы, видать, не навернулся обратно на пол раньше времени. Ох и хороший же из тебя, солдат, выйдет капрал! А со временем, пожалуй, что и генерал. Отец-командир! И приказа не нарушил, и палку не перегнул.       Смотрю магу прямо в глаза. Роста мы с ним практически одинакового, так что обмен взглядами получается правильным, на равных. Ну что, доволен, упырь? А мог бы дать человеку поспать. Ладно-ладно! Думать о чьих-то еще нуждах, кроме своих собственных, это не про тебя.       Наверное, со стороны наши с господином магом переглядки ощущаются как-то не так, опасно ощущаются, потому что даже приученные ко всему королевские солдаты делают почти незаметный шаг назад, прочь, подальше от летающих между нами молний. А господин маг тянет руку к висящему на поясе и тоже расшитому серебром черному кожаному футляру — дабы выхватить оттуда какой-нибудь особо пакостный магический артефакт и показать некоторым вконец зарвавшимся нахалам, кто здесь главный. Это Ская ему запретили трогать, а меня — нет.       И я уже внутренне готовлюсь к тому, чтобы безвременно и безвинно превратиться в унылую горсточку серого легкого пепла, как, на мое счастье, в палатку вваливается господин Клесский.       Вид при этом у Марека настолько того… бледный, что во мне все отчаянно сжимается в предчувствии страшного, и я с головы до ног покрываюсь холодным потом. Покуда собственная смерть рядом ходила, разве что по голове не гладила, даже испугаться толком не успел, а когда речь о Скае зашла…       — Принц будет жить, — резко бросает Марек, глядя мне прямо в глаза.       И я позволяю себе облегченно выдохнуть. А вот господин маг напротив — выдыхает разочарованно, разве что зубами от ярости не скрипит. Сволочь! Поживет еще Скай — тебе назло!       — Ну что, — радостно, будто и не заметив наших вздохов и переглядываний, потирает руки Марек, — к столу?       Не прост же ты, однако, командир! Совсем не прост!       Мареку от входа не видно, а я так явственно читаю на лице господина мага, что тот с превеликим удовольствием угостил бы своего незваного гостя жабами. Меня — на дыбу али в ласковые объятия «железной девы», а Мареку — суп из жаб. Ядом как следует сдобренный. Без всякой там изысканной франкской кухни.       Но воспитание — страшная сила, и маг произносит почти спокойно:       — Дорогие гости, прошу к столу.       Маг и Марек садятся напротив друг друга, я, естественным образом, оказываюсь между ними. За моей спиной стараются дышать как можно реже и незаметнее мои конвоиры. Сомнительное, с любой точки зрения, удовольствие: вот так топтаться возле роскошно накрытого стола и жадно вдыхать запах не самых простых блюд, которыми изволит тешить свой желудок господин маг. Я хотя бы имею возможность поесть. Так ведь?       — Ешь, Мирко, не стесняйся, можешь руками, — добрейшим голосом произносит господин Клесский.       Экая все-таки сволочь! Куда уж нам, мужичью, уметь пользоваться ножом и вилкой! Но за приглашение спасибо! Можно, конечно, и руками — после ползанья по пещерам отсутствием столовых приборов меня смутить сложно, но вилкой все же куда удобнее. А ножа пленнику предусмотрительно не положили. Правильно! Вдруг я злодейским образом порешу великого мага и подающего надежды военачальника (а заодно и двух бравых солдат) ножом для разделки курицы? Или перепилю рыбным? По сравнению с нами, боевыми шутами, японские убийцы-ниндзя — просто малые дети.       Ладно, курицу и впрямь можно руками. Курица, кстати, у них вкусная, будто во дворце. Пряная и румяная, с корочкой. Кажется, увлекшись, я начинаю слегка урчать, потому что господин маг вздыхает крайне неодобрительно. А господин Клесский даже не скрывает ехидной улыбочки. Смейтесь-смейтесь! Посмотрел бы я, как вы будете есть после марш-броска по пещерам с крайне скудным запасом продовольствия! А тот, кто живет в черном озере? А полеты над бездонной пропастью? То-то же!       Кормят у господина мага вполне сытно: та самая курица, несколько видов салатов, что-то копченое, порезанное столь тонко, что спокойно можно вставлять в дворцовые окна вместо витражей. Вина, по понятным причинам, мне не предлагают, да я и не прошу. Мне на мою усталость сейчас чего-нибудь чуть крепче воды — и прощай, Мирко! Сразу под стол. Позорище!       Когда приносят десерт: корзину с местными фруктами и сладкий пирог — господин маг решает, что настало время обещанного разговора. А поскольку командир явно лишний при нашем с его магичеством интимном общении, то в дело все-таки идет волшба. Как бы невзначай маг берет в руки солонку, выполненную в виде металлической обезьянки, зажимающей лапами уши, и поворачивает ее голову против часовой стрелки. Едва взгляд обезьяны-солонки останавливается на Мареке, как тот замирает буквально на середине фразы (что-то из армейских басен и придворных сплетен). Подозрительно затихают и солдаты за моей спиной и, кажется, даже перестают дышать. Остается надеяться, когда все закончится, их не забудут «включить» обратно.       — Ну-с, драгоценный шут, теперь ваша очередь говорить.       Расплывчато. Изо всех сил прикидываюсь ничего не понимающим дурнем.       — О чем?       — О жизни. Например, какой злой рок свел вас с принцем? И куда вы с ним спешили с таким, достойным лучшего применения, упорством? Поверьте, откровенность и стремление к сотрудничеству — в ваших собственных интересах.       Пару мгновений я и впрямь борюсь с острым желанием рассказать этому милому человеку все, что знаю. Наверняка, обезьяна, зажимающая уши, была не единственным магическим артефактом, который столь умело задействовал хозяин званого ужина. Нет ли там, где-нибудь под столом, изображения похожей твари, что болтает без умолку? Тем более что история моей великой любви и фантастических приключений, определенно, заслуживает, чтобы ее услышало как можно больше народу! Господа маги, короли и королевы, военные и мастеровые, селяне и селянки. А уж актеры просто обязаны сыграть нечто трогательное и возвышенное про любовь принца и шута! Простой люд на площади будет рыдать от восторга и заламывать руки от сопереживания! Пожалуй, я сам и напишу пьесу. В стихах. Гораций уверял, что, когда я перестаю валять дурака, мой слог не лишен приятности.       Гораций!       М-да… Эк меня занесло!       Словно одного воспоминания о мусорщике, который стал моим ангелом-хранителем, вполне довольно, чтобы морок рассеялся, а я снова смог думать и действовать здраво. Во всяком случае, пламенное желание исповедоваться конкретно перед вот этим представителем сословия магов у меня исчезает начисто.       Я смотрю в его благообразное, даже некоторым образом красивое лицо и отзываюсь, стараясь звучать как можно спокойнее:       — Я человек простой. Люблю сказки. Дозволите, господин маг?       Господин маг выгибает бровь (куда это вдруг поволокло скованную магией неведомую тварюшку?), но отвечает вполне благосклонно:       — Отчего бы не дозволить? Я уважаю фольклор.       — Жили-были два брата…       — О? — господин маг изображает сдержанный восторг. Ему бы в артисты — с такой богатой мимикой! Пропадает ведь настоящий талант! — Это сказка про королей?       — Нет, — отвечаю ему прямым взглядом, — про магов. Братские чувства, знаете, в любой среде хороши — не только у венценосных особ.       Господин королевский маг сводит к переносице брови и мрачнеет на глазах. Что, уже разлюбил фольклор? Так быстро? Впрочем, я и сам понимаю: выбранная мной тема из разряда тех, о которых в моем нынешнем положении лучше помалкивать. Но заткнуться никак не могу. Что-то шепчет мне, что, как только я перестану рассказывать свою «сказку», тут же снова включится проклятущая магия и из моих уст рекой польются баллады и поэмы о моей со Скаем великой любви. А еще сонеты, рондо и — ах да! — романы. Обязательно в стихах. Короче говоря, куда ни кинь…       Ладно, зато Ская я своей «сказочкой» не подставлю. Нам только обвинений в содомском грехе для полного комплекта не хватает. Поэтому…       — Жили, — говорю, — были два брата. Старшего звали… ну, пусть его звали Гордан. Хорошее имя, как по мне. А вам нравится?       Маг не отвечает — только смотрит на меня по-прежнему пристально и вроде бы слегка испуганно. Не может такого быть! Ведь не может? Наконец его мрачно сжатые губы размыкаются только для того, чтобы уронить:       — Дальше!       — А младшего… Младшего назвали Ангел. Говорят, имя мальцу очень шло. Если вы, конечно, не считаете, что ангелы должны быть поголовно блондинами. Потому что младший был черный, как… Как вороненок.       Маг вздрагивает. Не смотрел бы на него пристально, ни за что бы не поверил, что вот этот надменный каменный истукан способен вздрагивать, точно от меткого попадания за шиворот ледяного январского снежка. Ага! Проняло! То ли еще будет!       — Старший, впрочем, тоже уродился черненьким. Правда, конечно, не таким красивым. Хотя я его знал уже совсем седым. Но люди-то болтали. Говорят, мать у мальчиков была цыганкой, в которую за каким-то чертом угораздило влюбиться их почтенного и вполне благопристойного батюшку.       На лице моего собеседника — маска. Привычная уже мне неподвижная маска, вроде тех, что в древности носили греческие актеры, игравшие Эсхила, Софокла, Еврипида или лукавого Аристофана. Но под этим внешним спокойствием… Не надо заканчивать академий по части душеведения, чтобы увидеть, как внутри господина мага сходят с ума, бесятся и мечутся мятежные вихри. Зацепил я тебя, подлая сволочуга? Зацепил?       — Впрочем, матушка-цыганка в этой сказке ни при чем. Умерла она, рожая младшенького, — мир ее бедному праху! Отцу же мальчиков было совсем не до их воспитания. Говорят, он был уважаемым купцом и все свои силы отдавал на зарабатывание денег. Мамки-няньки, разумеется, в семье не переводились, но тепла и близости от них… Сами, небось, знаете. Ну и так вышло, что старший любил младшенького за всех — и был для него всем.       У братьев и помимо кровной связи имелось много общего: например, тяга к знаниям и книгам. Мальчики довольно рано договорились, что обязательно пойдут учиться в университет. Причем старший мечтал о словесном отделении, а младший — о факультете математики. Уж очень хорошо ему давались цифры! И их не смущала разница в возрасте — целых пять лет. «Пустяки! Я тебя непременно дождусь!» — обещал Гордан. А Ангел… Тут я не совсем в курсе, но, подозреваю, Ангел говорил, что он подготовится к поступлению раньше — он ведь такой способный!       Господин маг брезгливо морщится.       — Ты становишься скучным, шут! Обещал сказку, а выдаешь… какие-то семейные хроники.       Только вот брезгливость эта наносная, так же как и скука. Может, кто другой и поверил бы, а я с моим актерским прошлым и солидным опытом придворной жизни всяческую фальшь в игре просто нутром чую. Врете вы, господин маг! Врете — и не краснеете!       Но, соблюдая правила игры, изображаю, не вставая с места, изящнейший поклон, разве что воображаемыми серебряными бубенцами пол палатки не мету.       — Сие только присказка, ваше магичество! Сказка-то вся впереди.       В этот момент я, как никогда, напоминаю сам себе нескладную, довольно костлявую Шахерезаду. Словно стоит мне прекратить хоть на миг «дозволенные речи» — и нынешняя ночь станет в моей жизни последней.       — Ну что ж, рассказывай!       — Коли вы такой уж большой любитель фольклора, то наверняка знаете народную пословицу про то, что человек предполагает, а Господь наш Вседержитель — располагает? Так и братья могли сколько угодно придумывать, как будет выглядеть их дальнейшая жизнь, а случилось… то, что случилось. Вы любите кошек, ваше магичество?       — Терпеть не могу!       Вот теперь можно поклясться на чем угодно, что господин маг искренен — его аж перекашивает всего, и пальцы, до этого меланхолично (ну, или притворно меланхолично) вертевшие бокал с красным вином, едва не роняют драгоценную (особенно в походе) хрустальную штуковину прямо на стол.       — А котят? Котята — это же сплошная милота! Все любят котят!       — Не зарывайся, шут! — не просто грозный голос — натуральный рык. Да что я такого сказал-то?!       — Ладно. Хоть вы почему-то не любите этих очаровательных созданий, все началось именно с них. Вернее, с одного котенка. Может, чудесное пушистое существо на день именин подарил Ангелу любящий отец, может, добросердечный Гордан подобрал пищащего от голода и холода заморыша на улице — теперь уже никто не скажет. Но в доме появился котенок. О породе его не скажу ни слова. Был ли то роскошный перс или загадочный сиамец, меланхоличный англичанин или же помоечник обыкновенный… Неважно. Для нашей истории сие роли не играет. Только котенок поселился в доме. И вот однажды, когда отец уехал на целый день по делам, читавший в библиотеке Гордан услышал жуткий крик. Сначала он подумал, что это кричит Ангел, и побежал со всех ног к нему в комнату. Но это был не Ангел. Посреди комнаты стоял объятый пламенем котенок и изо всех сил кричал. Что удивительно, ни комната, ни замерший в углу Ангел от огня не пострадали. Думаете, животные не умеют кричать? Еще как умеют! Попробуйте, например, поджечь кошку…       По лицу господина мага пробегает гримаса, будто его сейчас стошнит. А бокал он все-таки предусмотрительно поставил на стол. Достал я тебя, бедный? Или еще не совсем?       — Хотя о чем это я? Ни один приличный человек не станет ради собственной забавы мучить несчастных животных. А уж тем более — поджигать их. Но Гордана поразило даже не то, что котенок кричал, нет! Котенок стоял на месте и горел. Вот если бы вы горели или, скажем, я — мы бы метались, катались по полу от боли, пытались хоть как-то сбить или погасить пламя. А котенок стоял, точно был не живым существом, а чучелом из тех, что в виде трофеев украшают охотничьи домики. Вы любите охоту, господин маг? Вот и я не люблю.       Кстати, это я сейчас вам все долго и подробно рассказываю, а тогда… Гордан не раздумывал ни секунды — просто бросился сверху на несчастную зверушку, всем собой, своим довольно крупным телом сбивая огонь. И ему это удалось — пламя погасло. Но — увы! — помощь все равно опоздала. Через пару мгновений котенок умер. Гордан не хотел в это верить! Отчаянно не хотел верить! Всем сердцем возжелал он, чтобы маленькое невинное создание избежало цепких лап злой и мучительной смерти. Прикасался к котенку руками, шептал что-то, просил не умирать. И тут произошло настоящее чудо: казавшийся совершенно мертвым котенок всхлипнул, коротко мявкнул и закашлялся, выталкивая из легких клочья черного дыма. А ожоги на его теле стали исчезать, да так и исчезли полностью, оставив после себя только проплешины на шкурке — точно от лишая. Как вам моя сказка, господин маг? Понравился финал? Все любят счастливые финалы!       — Складно врешь, шут.       Голос у господина мага — будто у старого ворона. Да и сам он за время моего рассказа словно исхитрился постареть лет… на двадцать. Куда делся тот холеный властный мужчина, который перед нашим феерическим появлением с таким явным удовольствием мучил моего Ская? Старик. Кто бы доверил сейчас этой развалине руководить университетом? На воды! На воды! Ходят слухи, будто горные минеральные источники и лечебные грязи творят чудеса.       — А говорили, кошек не любите! — самым заботливым тоном подливаю я масла в этот черный огонь. — А сами вон как испереживались-то! Хороший вы человек, господин маг!       — Это все, что ты имеешь сказать? Дурацкие небылицы про кошку? Больше ничего нет?       — Отчего же, — пожимаю плечами. — Есть и еще. Только вы уверены, что хотите?..       — Продолжай!       — Этот день стал в семье купца днем странных событий и великих открытий. История с кошкой не была случайностью или необъяснимым чудом. В братьях проснулась магия. Ангел потом признался, что ужасно разозлился на кошку, которая не хотела приносить ему в зубах тряпичный мячик. Вот дурак, правда? Кошки — это же не собаки, чтобы мячики таскать. Но он разозлился. И крикнул: «Да чтоб ты сгорела!» И кошка вспыхнула. Делов-то! А Гордан изо всех сил пожелал, чтобы она жила. И, по-видимому, произнес правильные слова. Думаю, это и впрямь было сродни чуду — способность воскрешать мертвых. Хотя сам Гордан считал, что никакого чуда не произошло: просто животинка находилась на той тонкой грани между жизнью и смертью, с которой легко соскользнуть в небытие, но еще можно вернуться обратно. Если кто-нибудь потянет тебя. Вот он и потянул.       — Никому не интересны твои псевдонаучные теории, шут! Так что там с братьями?       — Наверное, способности к магии достались братьям от их матери-цыганки. Разумеется, в почтенном купеческом роду отца ничего подобного до того не водилось. Впрочем, отец, узнав о новости, был горд. Магов, сами понимаете, в нашем королевстве любят и ценят. Так что мальчишек отвели в магическую академию. Представляете, в ту самую, которой нынче вы, господин маг, имеете честь руководить! Там их способности исследовала целая комиссия ученых мужей, магов и медикусов. А потом… потом… — На этом моменте у меня всегда почему-то перехватывало горло: неважно, обсуждал ли я историю двух братьев вслух с Горацием или же просто перебирал про себя запавшие в сердце эпизоды.       — Воды? — заботливо каркает господин маг и лично вкладывает мне в руку стакан с прозрачной и совершенно ледяной водой, будто только что сбежавшей с крутых горных отрогов. Так хочет услышать продолжение?       Впрочем, я не сопротивляюсь — только благодарно киваю. Повесть, как известно, сильно сушит горло.       — А потом выяснилось, что дар младшего, Ангела, совершенно мужской. Он воздействует на предметы и только через них — на объект. То есть несчастный котенок не сам собой вспыхнул — на него упала горящая свеча. А вот старший, Гордан… Гордан оказался целителем. Мужчина — носитель проклятой женской магии, противной Господу нашему Вседержителю и осужденной Матерью нашей Церковью. И полагался ему за спасение несчастной котейки костер. А что вы хотите? Времена полвека назад были суровые, костры горели только так. Если бы не благодетельный король Влад Справедливый…       — Не отвлекайся, шут! Так что там, казнили твоего Гордана?       — Нет. К счастью, отец Гордана и Ангела был очень богатый человек. Сколько и кому он раздал взяток — о том ныне не ведомо, но, видимо, много. Потому что сожжение на костре заменили для Гордана обрядом выжигания магии. Имелись в ту пору в магической академии и такие умельцы. А сейчас имеются?       Если прежде мне казалось, что мой высокородный собеседник как-то плохо выглядит, то теперь я понимаю, насколько ошибся: при упоминании о гнусном обряде он делается вдруг похож даже не на утопленника, пролежавшего парочку дней на дне холодной реки, а на натурального призрака из самых страшных человеческих кошмаров. Не нравится рассказ? Если честно, мне тоже.       — Я не буду вам объяснять, что именно чувствовал восемнадцатилетний мальчик, когда из него выжигали то, что составляло, как оказалось, самую его суть. То, что он только-только успел обрести — и почти сразу же потерял. Думаю, это все равно что обрезать крылья птице, едва научившейся летать. Да еще и отец сказал: «Иди прочь! Я отрекаюсь от тебя. Твое присутствие, запятнанное скандалами и слухами, послужит помехой на пути светлого будущего твоего брата». Ну или что-то в этом роде. За точность не поручусь. Вот Гордан и ушел. Жил на окраине города, занялся сбором мусора. Даже имя поменял — слишком уж прошлое сделалось ему постыло. С этих пор его знали как Горация. Много пил. А однажды подобрал на улице полумертвого, избитого мальчишку и стал для него больше, чем отец.       — А как же Ангел?       Это смешно. Нет, он и в самом деле спрашивает:       — А как же Ангел?       Обхохочешься.       — Ну, думаю, Ангел сначала плакал. Даже однажды в сердцах едва не поджег отчий дом. Требовал вернуть брата. Но потом пошел учиться в академию и утешился. Мальчик оказался способным не только в математике, но и в магии. Так что вперед продвигался весьма успешно и карьеру сделал неплохую. Только… Только вот брат, про которого он, как выяснилось, ни на единый миг не забывал, никак в эту сияющую жизнь не вписывался. В какой-то момент Ангел, которого теперь именовали почтительно, на латинский манер, Анжелусом, пожелал забыть. Выкинуть этот жалкий, воняющий помойками и преждевременной старостью осколок своего прошлого за борт. Но Гордан… Простите, Гораций был человеком упертым. Он появлялся в доме брата снова и снова, разговаривал с ним, выговаривал за что-то, гладил бывшего мальчика по стремительно седеющей голове. Он был толстый, грязный, часто нетрезвый — и ужасающе, до отвращения честный. Он говорил: «Не делай так. Это неправильно! Ты же хороший мальчик, Ангел! Ты же совсем не такой!» Не удивительно, что однажды ночью его жалкий домишко, стоявший возле городской стены, сгорел за пару минут, будто огромный факел — вместе со всем своим содержимым. И спящим Горацием. Ваша стихия ведь по-прежнему огонь? Не так ли, господин ректор?       — Почему он не ушел из города и не оставил меня в покое?! Я ведь предлагал ему деньги! Много денег! — хрипит господин маг и царапает своими ухоженными ногтями собственное белое горло, словно желая выцарапать из него мешающий дышать крик. Даже мне становится не по себе. Даже для меня, видевшего многое, это… слишком. Но, увы, я не целитель и не могу ему помочь. Мне не досталось проклятой ведьминской магии.       — Я его спрашивал. Честное слово, как раз об этом спрашивал. И знаете, что он мне ответил? «Много магии — много власти. А власть, она, знаешь ли, из любого душу вытряхнет. Иногда мне кажется, только я еще удерживаю в нем человека. Без меня он станет настоящим чудовищем». Понимаете, что бы ни творил братец (а творил он ого-го сколько всякого, можете мне поверить!), Гораций видел в нем того маленького мальчика, которого когда-то сажал на горшок и учил читать. Того, кто жался к нему, спасаясь от страха и холода ледяными зимними ночами. Знаете, есть такая штука — любовь. Впрочем, куда вам…       — Ты! Ты! Это ты — тот щенок, которого он спас?!       — Я. Он ведь вечно спасал какую-нибудь живность: то котят, то щенков.       — Я думал, ты сгорел там, с ним. Никто не должен был уйти. Магический огонь трудно погасить.       Господин маг как-то мгновенно успокаивается, стоит только снова возвернуться к моей скромной особе. Действительно, шут — сошка мелкая. Куда ему против королей и магов.       — А меня не было дома. Сбежал, чтобы выпить с мальчишками какой-то отвратительно пахнущей дряни, которую гнали у нас в трущобах. Период взросления у мальчиков — сложная штука. Гораций бы меня, разумеется, не пустил. Но он в тот день как раз встречался с братом, а после этого его всегда тянуло залить свои воспоминания. Но я видел, как горела наша хижина. И я слышал, как он кричал. Не хуже той кошки, надо полагать. А еще… — наверное лицо мое в этот момент искажает довольно неприятная гримаса, — еще я видел вас. Как вы подняли руки — и с кончиков ваших пальцев сорвался огонь. Не было ведь никакой свечи, правда? Клятая женская магия — огненный дар, который вы так ловко научились прикрывать разными магическими штучками. Огонь, который всю жизнь пожирает вас изнутри. И Гораций знал. Но никогда никому не сказал. Вы же были его кровиночкой — драгоценным младшим братиком. Вы заслуживали счастья.       Кажется, по моему лицу текут горькие, злые слезы. Во всяком случае, вижу я почему-то плохо, а нос и горло забиты целым морем соплей. И никакой этикет на свете не в состоянии помешать мне ухватить со стола накрахмаленную до хрустящей твердости белоснежную салфетку с вышитыми вензелями и вытереть свою грязную зареванную физиономию, а потом еще смачно, совсем не куртуазно, высморкать в нее же свои отчаяние и боль.       — Ну и как вам история, господин ректор? Или мне, как единственному воспитаннику вашего безвременно почившего брата, позволено называть вас по-семейному: дядя Анжелус?       Лицо дяди Анжелуса перекашивает ужасно не идущая его гладким, благообразным чертам гримаса чистого, ничем не замутненного гнева:       — Мразь! Да я тебя!       Странно. Я думал, он уже никогда не вернется к прежнему себе. Ан нет — вернулся. И вполне успешно!       — Надеюсь, вы помните, что в рукаве шутовского камзола может обнаружиться еще несколько неучтенных козырей? — спрашиваю я самым любезным тоном и для наглядности картинно взмахиваю в воздухе расслабленной кистью правой руки. — Вдруг после моей внезапной трагической смерти или тщательно спланированного исчезновения на свет божий выплывет еще какая-нибудь неприятная правда? Поверьте, в тайной копилке полным-полно интереснейших секретов. И не только моих. В нашем королевстве, конечно, нет жадных до сплетен газет, но разве людям обязательно нужна бумага, чтобы покопаться в грязном белье своего ближнего? Итак, мы поняли друг друга… дядя Анжелус?       — Мы поняли, — наклоняет голову господин королевский маг и ректор магической академии. — Пока ты молчишь, шут, ты жив.       Ну-у… Допустим. Хотя бы на какое-то время.       — Мертвый, я буду куда языкастее живого.       — Хорошо.       — И принц! Не забудьте про принца!..       В ответ — выразительное молчание. Принц — отдельная статья торга. Понятно.       Голова ничего не желающей слышать обезьянки проворачивается против часовой стрелки.       Нервно потягиваются, тяжело вздыхая от отступающего напряжения, солдаты.       Господин Марек Клесский обескураженно смотрит сначала на мою зареванную физиономию, потом на слегка помятого мага. (Сколь непохож этот одетый в черное с серебром старик на того холеного, величественного господина без возраста, что встречал нас сегодня в своей роскошной палатке!) А затем произносит хоть и привычно светским, но при этом слегка неуверенным тоном:       — Кажется, ужин удался.