Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      Наверное, элитным войскам полагается какой-нибудь особенный, элитный лекарь. Ведь гвардейцы ежедневно и даже ежечасно рискуют своими жизнями ради самого короля. Или это просто господину Клесскому так дьявольски свезло? Во всяком случае, к утру Скай еще жив. Без применения проклятой магии. И к повозке его ведут, осторожно подхватив под руки, а не волокут, точно убитого на охоте кабана.       А должны были, между прочим, таким же образом препровождать к клетке. Как и меня. Вон она, клетка, увешанная магическими замками и заговоренная от побега — почти что вся отлитая из «королевского серебра» — дорогущий артефакт. За ее цену можно не только какого-то беглого принца купить, но и полкоролевства. В придачу.       Ну так почему не в клетку?       Потому что Марек орет:       — Это чертово «серебро» из преступников жизнь тянет, чтобы они не убежали! На шута мне плевать, но принца мы не довезем! Он и так еле-еле в себя приходить начал после вашего с ним общения!       Мой несостоявшийся родственник только брезгливо и беспомощно кривит губы. Это у себя в университете он — большое начальство. А в военном отряде главный — Марек. А его не перекричать. Мастер!       — С наслаждением выслушаю ваше встречное предложение!       С наслаждением, как же! Ох, не будь Марек тем, кто он есть, уже подыхал бы — корчился на земле в жутких муках, в жарких объятиях магического огня.       — Вон, телега. Мои люди кругом поедут. В кусты под конвоем водить станут — что того, что другого. А в телеге шут за своим принцем присмотрит. Присмотришь ведь, шут?       От этих простых слов я разве что на колени перед господином Клесским не бухаюсь. И почему он мне раньше не нравился? Чудеснейшая личность! Век за него, драгоценного, буду молиться Господу нашему Вседержителю и госпоже Тривии. Быть рядом со Скаем как можно дольше, помогать ему, оберегать, воды подносить… Чем не счастье? А что счастья того — один лишь обратный путь, так в нашем положении каждый день — дар Божий, отдельной благодарности заслуживающий.       — Под вашу личную ответственность, — сухо роняет маг.       Марек только наклоняет голову.       — Слово чести!       Не то чтобы я был таким уж большим поклонником дворянства и всех этих павлиньих ритуалов, но вот сейчас — определенно, всеми руками и ногами за. На протяжении довольно долгой дороги гораздо спокойнее видеть рядом с принцем человека чести, а не очередную продажную шваль. Даже если человек чести весьма благородно ведет пойманного королевского пленника на эшафот. До эшафота, между прочим, еще доехать надо. И чем медленнее, тем лучше. Лично я туда не слишком-то тороплюсь. Думаю, что и Скай — тоже.       Так что Ская даже с некоторой долей почтительности загружают в телегу, я же без всяких напоминаний впрыгиваю следом сам. Ну как впрыгиваю… Вползаю, кряхтя, ибо измученный испытаниями организм решительно протестует. Но мысленно — впрыгиваю. И даже воспаряю. Скай! Тащат телегу два массивных пегих тяжеловоза, сено пахнет теплом и солнцем. Ох и хорошо оно — свежее летнее сено! Да и еще и плащи чьи-то старые на нем расстелили, чтобы меньше кололось. Красота!       — Привет, Мирко, — шепчет Скай, скашивая глаза в мою сторону. На большее его нынче не хватает.       Похоже, путь из палатки лекаря полностью исчерпал душевные и физические силы моего принца. Но то, что он рад мне и моей относительной телесной целости, заметно даже невооруженным глазом. А вот на лице господина мага совсем противоположные чувства. «Чтоб ты сдох! — написано там крупным каллиграфическим почерком. — Чтоб вы оба сдохли!» Э-э, господин Анжелус, Ангел мой драгоценный! Мы еще поживем малёхо!       Усилием воли господин маг разрывает диалог наших взглядов и не без изящества помещает свое немолодое уже тело в стоящий рядом с ним агрессивно черный магомобиль. (У господина мага, несмотря на возраст, никаких проблем с подвижностью! Здоровый образ жизни, не иначе.) Надо же, и впрямь — натуральный магомобиль — безлошадный, сияющий черным с серебром экипаж. Есть, есть такие у нас в королевстве! Всегда в это верил! А тут до последнего не замечал — так переглядками с потенциальным родственником увлекся. Роскошный самодвижущийся экипаж — на двух человек.       — Господин Клесский? Вы со мной?       Марек отрицательно качает головой.       — Благодарю, но мне верхом сподручней.       — Как пожелаете, — тоном, в котором отчетливо звучит опять же: «И ты чтоб сдох!» Совсем отчего-то плохо у господина королевского мага с нервами. Буквально, ни к черту!       Марек улыбается в ответ почти счастливо. И весь он — воплощенные благость и довольство, словно не ему пришлось полночи воевать с господином магом, разбираться с умирающим принцем и пытаться относительно мирными методами вытряхнуть хоть какую-нибудь информацию из строптивого шута. Я бы, кстати, его пожалел, если бы у меня не болели так ребра и иные детали организма после близкого знакомства с тупыми носками его форменных сапог. Форменные кавалерийские сапоги — это вам не благородные изделия из лайковой кожи, созданные, чтобы полировать во время балов дворцовые паркеты. И ударная сила у них — ого-го! Хотя, учитывая ситуацию, в которой довелось побывать Скаю, мне еще очень сильно повезло.       Устраиваюсь поудобнее на сене. Путь у нас, если по дороге в сторону гор судить, весьма неблизкий. Одна радость — под землю опять лезть не надо, махнем через перевал. Посозерцаем мир с высоты, будто могучие, вольные птицы. Читал я как-то грустное стихотворение, переведенное с неведомого мне языка, про молодого орла, томящегося в неволе. «Мы вольные птицы! Пора, брат, пора!» Вот и мы с принцем нынче — те еще орлы, мечтающие улететь к растакой-то матушке. Мечты, мечты!..       — Держите, сударь, лопушок.       Знакомые, однако же, лица! Седоусый будущий капрал. И «лопушок» у него в руках знатный. Выгибаю вопросительно бровь: что за ботанические интересы?       — В горах солнечно. Сгорит его высочество, как есть сгорит. А вы его лицо лопушком скройте, вот и ладно выйдет.       Дурак я, дурачина! Так возрадовался, Ская живым увидев, что про солнце и не подумал вовсе.       — Премного, — отвечаю, — благодарствую. А можно еще несколько? Боюсь, одного на целый день будет мало. Да и мне пригодится.       Вот начнет полуденное солнце непривычную к нему макушку жарить, доводя до полного помешательства и потери сознания, тут и вспомнишь с нежностью про свой шутовской колпак. С бубенчиками.       Миг — и я счастливый обладатель целой охапки сочных, крепких лопухов. Хочешь — изображай из них модную шляпу, хочешь — зонтик мастрячь. Не пропадем!       Скай тоже замечает нашу возню — глядит с интересом, улыбается солдату тихо и ласково своими разбитыми, в кровавой коросте, губами. Благосклонно улыбается, по-королевски. С такой улыбкой не то что капралом — герцогом могут сделать. Ежели, конечно, при этом оказаться поближе к трону, а не к эшафоту. Но все равно улыбка хорошая. И будущий капрал, сразу видно, заметил ее и оценил — улыбается в ответ.       Сплошная благость, ежели бы не Марек с господином магом. Тем наши лопушиные переглядки — просто острый серп к… хм… горлу. Впрочем, почему-то мне кажется, что господин Клесский суровость больше изображает (видывал я игру и получше), а вот маг и впрямь сейчас взорвется, точно пороховая бочка с подожженным фитилем.       — Мы едем или нет?!       — Впе-е-еред! — командует Марек настолько громко, что я даже слегка втягиваю голову в плечи, а в горах, похоже, сходит пара-тройка снежных лавин и срывается вниз десяток камнепадов. И только Скай, как ни странно, продолжает улыбаться — светло и ясно. И глаза у него — цвета утреннего неба над нашими шальными головами.              ***       Телега… Давненько я не ездил в телеге. Парадная королевская карета — тоже не сахар, но не до такой же степени! Трясет — жуть. Хоть сено и облегчает тяготы пути, а все же это не рессоры. Хотя Скай каким-то чудесным образом и исхитряется заснуть. Наверное, сказывается болезненная слабость. Дивно пообщался с ним вчера ночью господин маг, чтоб его… как там Зосим говорил?.. черти на том свете раскаленной кочергой в зад сношали! Вот!       Но дышит. Дышит мой принц — и слава за то Господу нашему Вседержителю и доброму лекарю господина Клесского! Лекарь у него, как выяснилось, из мавров. Подходит то и дело к повозке, бормочет что-то сам себе под крючковатый, ястребиный нос: не то арабский, не то латынь — и не разобрать. Потом покивает довольно головой, выпоит Скаю очередную порцию какой-то травами пахнущей дряни из медной кружки — и снова в свою легкую холщовую кибитку, которой сам же и правит. Хотя я бы от такого скорее ожидал, что он на злобном тонконогом жеребце красоваться будет. Смуглая кожа, хищный профиль… Ему бы пошел… этот… белый… как его… бурнус! И караван надменных верблюдов. И несколько смуглых жен с глазами газелей, с ног до головы в шелках и золоте. Целый сборник сказок «Тысяча и одна ночь» — в одном человеке. И при том — лекарь хороший. Это самое главное, конечно.       Небо над нами плывет медленно, тяжеловозы ступают уверенно и неторопливо, рядом с повозкой о чем-то беззлобно переругиваются стражники. Знакомые все лица! Вон — усатый. Вон — Васил. Иногда заглядывает Марек с привычно высокомерной физиономией.       Голова Ская на моих коленях. Тяжелая. Большую часть пути он спит. Хорошо, что не без сознания. Сон лечит. Это и араб говорит. Когда снисходит до нас, простых смертных, и изволит изъясняться на понятном обычным людям языке. Один лопух я держу над лицом принца, второй нахлобучил себе на макушку. А что? Без мозгов — совсем пропаду. И так иногда — дурак-дураком.       Лопухи лекарь одобрил. Пробормотал что-то про раненого и врачебную кибитку, но командир рявкнул на него:       — Приказ не обсуждается! — и больше об этом речи не заходило.       Ну вот и впрямь: почему телега, а не кибитка? Чтобы господину магу из своего самодвижущегося экипажа было удобнее осуществлять надзор за ценным пленником? Чтобы мы со Скаем круглые сутки оба — как на ладони? Никаких побегов, никаких заговоров.       Мысли медленные, точно знойное марево, колеблющееся над дорогой. День вступает в свои права — очередной убийственно жаркий день. Середина лета. Ничего, поднимемся в горы, там будет попрохладнее.       О конце нашего путешествия, о том, что случится, когда мы все-таки прибудем в столицу, я изо всех сил стараюсь не думать. Еще несколько суток пути? В наших условиях это — практически вечность. Вот он я, вот он Скай. Можно перебирать его легкие волосы, безбожно испачканные кровью и пылью, осторожно, когда никто не замечает, касаться расслабленного запястья, делая вид, что считаю пульс. А что? Я умею. Гораций научил. Странно чувствовать, как под твоими пальцами бьется чужая жизнь. Пока что бьется.       Я не буду об этом думать. Кинжал у меня отобрали. В тщательном обыске люди господина Клесского по-настоящему знают толк. И если еще вчера у меня имелись некие наивные иллюзии о возможности успешного побега, то сегодня я просто стерегу сон Ская и смотрю на небо. И на горы, само собой, тоже смотрю. Приятно все-таки посозерцать этакую красоту… как бы сказать?.. снаружи.       Когда круглое, отчаянно слепящее глаза солнце достигает зенита, отряд делает привал. С удовольствием отмечаю, что господина мага сей факт не только не радует, а просто-таки сказочно раздражает. Бесит. Что, не терпится получить свое вознаграждение? Подозреваю, король будет щедр. Однако вон Марек как раз и не спешит. Точно не государственных преступников в столицу везет, а на воды движется, здоровье поправлять. В окружении друзей, родных и вооруженной до зубов челяди. С личным лекарем, похожим на арабского шейха. Ох и непростой ты человек, Марек Клесский! Ох и непростой!       Вот и сейчас с самой скучающей миной вежливо интересуется: не желаем ли мы облегчиться, пока есть такая возможность. Проснувшийся от резкой остановки телеги и поднявшейся вокруг бивуачной суеты Скай заливается жарким румянцем и кивает. Порастрясло беднягу? А краснеть чего? Впрочем, это мы с ним за время наших совместных странствий достигли, можно сказать, практически запредельной степени интимной близости, а Марек Клесский с его поганой, никуда не девающейся ухмылочкой — совсем другое дело. Хорошо, что хоть сам, лично, высочайшую особу в кустики не сопровождает. С такого почета Скай, пожалуй, ничего бы сделать не смог — и попросту лопнул.       Меня следом за принцем не пускают — вежливо, почти под локоток, отводят на другую сторону дороги. Не из повышенной стыдливости, надо думать, а чтобы совершенно исключить любую возможность побега. Господин Клесский — предусмотрительная сволочь! А то вдруг мы со Скаем в четыре руки конвоирам — по башке, и нырк — в очередную пещеру? Только нас и видели…       — Не извольте беспокоиться, господин шут! Делайте дела свои не торопясь. Я отвернусь.       Усатый. С одной стороны, и верно: куда я без Ская, коли уж даже сдаваться в лапы погони за ним следом приперся? С другой… Что-то все же подозрительно заботливого и деликатного конвоира послала мне Трехликая. В чем подвох?       — Мы знакомы?       Дела ничего, подождут. А вот информация, как учил меня Гораций, для умного человека никогда не бывает лишней.       — Вы меня не знаете, — загадочно отвечает усатый, — а вот я с вами очень даже знаком.       — Это как?       — Сын у меня на дворцовой кухне служит. Теодор. Помните такого? Рыжий, в веснушках весь. В матушку. Супруга моя тоже там, на кухне.       В веснушках? Пожалуй, что и помню! Смешной паренек — весь как яичко крапчатое, солнцем в обе щеки расцелованный. И матушку его видал — Кирица. По булочкам с изюмом большая мастерица — дай Бог ей всяческого здоровья! Но при чем тут я?       — Однажды болезнь какая-то во дворце приключилась — почти все слуги животом страдали. Наверное, сготовили для челяди чего-то не слишком подходящего — из отбросов… А Тео — ничего. Здоров. Некогда ему было поесть в тот день — так замотался. Его и послали государю прислуживать. Он переволновался — жуть! Ну и расколотил от усердия любимый королевский бокал рубинового стекла. И быть моему оболтусу битым — десять плетей, как минимум! — только вы сказали, что это ваша вина — вы разбили.       А! Ну так бы сразу и обозначил ситуацию: десять плетей за бокал. Шут — всем известно! — создание страшно неуклюжее. То шар стеклянный, то иное стекло драгоценное… Никто и не усомнился. Мне привычно, а малец и помереть мог от подобного явления королевского правосудия.       Рука сама собой тянется почесать старые шрамы на спине. А ведь давненько дело было…       «Это у тебя крылья режутся!» Смех Ская — точно серебряная песня моих шутовских бубенчиков. Послушаешь — и жить легче.       — Так что… Мы, конечно, люди простые, но добро помним.       — Бежать поможешь? — на всякий случай интересуюсь я. А что? Попытка — не пытка, спрос — не беда.       Усатый враз суровеет, в глазах появляется стальной блеск.       — Считайте, что я этого не слышал! Отпустить — не отпущу, а до столицы довезу в целости и сохранности.       Отличный из тебя, мужик, выйдет капрал! А к старости, вполне возможно, что и генерал. Если господин Клесский с его несомненными талантами доберется до поста маршала.       — Прости, пошутил. Дурацкая шутка, но на то ведь я и шут. Зовут-то тебя как? Раз мы в некотором роде не чужие друг другу люди?       — Траяном кличут.       — Отличное имя, — серьезно киваю я. — Вполне себе императорское.       На этом светскую сторону общения можно закончить и приступить к тому, к чему уже давно призывают меня природа и собственный ливер. Жизнь арестанта к раздумьям да сантиментам не шибко располагает: есть возможность — отдай долг матушке-природе. Когда еще в другой раз получится? Это тебе не горный лабиринт, где буквально за каждым поворотом, как в той поучительной побасенке, «и корчма, и сеновал».       Тезка императора пристально сморит в противоположную от меня сторону, за что я ему искренне благодарен. Шут или пленник… И у того и у другого мало возможностей сохранить такую хрупкую штуку, как чувство собственного достоинства.       Будем надеяться, Скаю с его конвоирами тоже хоть немного повезло. Все-таки не шут какой-нибудь — принц. Пусть и объявленный ныне государственным преступником.              

***

      Не повезло. Когда мы встречаемся у походного костра, Скай молчаливый и мрачный. И уже не красный от стыда, а белый от ярости. Я бы на месте его тупых конвоиров прямо сейчас начал пламенно молиться Господу нашему Вседержителю, чтобы принца как можно скорее предали мучительной смерти. А то ведь выживет, станет королем — и припомнит. С виду, возможно, Скай — кроткий и мягкий, но характер у него на самом деле — железный, а память — хоро-о-о-шая!..       — Как ты?       — С-с-свиньи!       По ругательству можно определить многое: издевались, комментировали. Но рук не распускали. И то хлеб. Беззащитный человек в полной твоей власти — страшное искушение. Власть и безнаказанность. По себе знаем. (Шрамы чешутся, да. И если бы дело ограничилось одними шрамами!..) Даю себе слово поговорить на эту тему с Мареком. Пока вина принца не доказана и приговор не вынесен, Скай — наследник престола, будущий (или, по крайней мере, возможный) король. Не дело унижать короля — даже если у тебя к нему имеются старые личные счеты. Сам принц с господином Клесским выяснять отношения не станет — вылезает-таки из него неизвестно откуда взявшаяся дворянская гордость в самый неподходящий момент. А я… Мне что? Могу и брякнуть… разное. И оплеуху за свои слова схлопотать. Я шут. Шутам все позволено — даже королям правду в лицо говорить. Или даже не правду — истину. С улыбкой. Если собственной шкуры не жалко. А мне для Ская ничего не жалко: ни души, ни шкуры.       Казалось бы: сложное ли дело — нужду справить? Что большую, что малую. В романах про такое и не пишут. Там в основном про любовные страдания, военные подвиги, чудеса всяческие да коварные интриги. Где вы видели в книгах героя, который бы периодически удалялся «до ветру»? Сир Роланд, например, хитроумный Одиссей или же Нестор Славный? Они и едят-то редко, не говоря уже о прочем. Но вот подумалось мне вдруг: именно в такие простые моменты человек наиболее уязвим. Нет у него привычной брони из одежды, воспитания, культуры… Даже самый-самый напыщенный богач, имеющий в своем распоряжении с десяток украшенных бриллиантами золотых горшков, испражняется отнюдь не золотом. И пахнет соответственно. А в момент очищения кишечника выглядит, наверняка, смешно и жалко. Или есть такие, что измыслили способ испражняться возвышенно и величественно?       А когда человек слаб и жалок и занят отнюдь не душой, его можно брать, что называется, голыми руками — и унижать по полной. Это ведь простой народ у нас ко всякому унижению привычный, а что касается дворян да принцев… Тут и до петли дело может дойти. Нет, надо все-таки поговорить с Мареком. Если такое Скаю придется переживать каждый день, никакие травки горбоносого лекаря не помогут. Сломается принц. Еще до столицы сломается — и не захочет жить. Тогда уж лучше господин маг с его отвратительными магическими пытками. Хотя что это я? Нет, маг — никогда не лучше.       Ну и уже в скорости я беседую с Мареком, который, следуя привычному расписанию, подъезжает к нашей телеге, чтобы проверить охранников и взглянуть на принца: не помер ли, болезный? Принц, к счастью, просто спит, хотя спит неспокойно — кусает во сне губы и скорбно хмурит выгоревшие брови. Ничего, и это пройдет. Зато разговору моему с господином Клесским мешать не станет.       Свои идеи по поводу предметов низменных и их роли в нашей жизни я излагаю Мареку предельно кратко и сдержанно, без всяких изящных экивоков. Не дурак — поймет. (И когда это я вдруг так уверовал в его разумность? А вот уверовал, однако.) И Марек понимает. Кивает в ответ, коротким рыком призывает к себе Скаевых конвоиров. Значит, не по его инициативе те над принцем решили поизмываться. И то — хлеб! Может, господин маг постарался? Да нет, не похоже. Этот едет в своем магомобиле и даже не оглядывается в нашу строну, будучи полностью сосредоточен на каких-то важных материях. Не иначе как о воспитании подрастающего поколения в стенах вверенного его отеческим заботам университета мыслит. О магическом будущем королевства нашего печется. А значит… Значит, ребята по собственной инициативе повеселиться решили. Начисто забыв, что в армии… Что? Правильно! Инициатива-то как раз и наказуема.       Во всяком случае, вырываются эти двое из ласковых командирских объятий не просто бледными, а даже, кажется, чуть в синеву. И больше уже в течение всего пути ни к телеге нашей, ни к Скаю не приближаются. Ай да Марек! Быть тебе маршалом! Если в тюрьме или ссылке раньше не сгноят. Умных и честных у нас почему-то не шибко жалуют. Или это везде так, и грех клеветать на отечество?       На следующей остановке к солдатам, сопровождающим уже заранее приготовившегося к худшему Ская в места общения с Мировым Разумом, присоединяется араб-лекарь. У которого, это ясно даже мне, никак не забалуешь. Только дурак будет ссориться с полковым лекарем — ему, может быть, тебя с того света однажды вытаскивать. А? Да и стыдиться пациенту лекаря не приходится — всяким видел. Отличное решение! Ну а со мной так и остается Траян. И меня это вполне устраивает.       Днем — дорога, на ночь — привал. Господин маг закатывает в негодовании глаза и хрустит тонкими нервными пальцами. Наверное, представляет, как сворачивает Мареку шею при помощи особо гадкого проклятия. Впрочем, за господина Клесского я не сильно переживаю: там такая шея — не каждый свернет! Даже и с проклятием.       Палатки не ставят. Спим мы по-прежнему в телеге, а остальные — на земле. Где изволит почивать господин маг — я совершенно без понятия. Да и неинтересно это мне, по правде сказать. А Марек дрыхнет со всеми — у костра, предварительно проверив дозоры и грозно сверкнув очами на охраняющих нашу телегу часовых.       Ночной привал хорош тем, что перед сном кормят горячим — наваристой похлебкой из общего котла. А то не первой свежести хлеб с козьим сыром успел-таки уже за время пути изрядно осточертеть. А похлебка — это вещь! Словно шкурками королевского горностая — прямо по сердцу. Вернее, по измученному странствиями желудку. Я и раньше подозревал, что королевских солдат кормят на марше вполне неплохо, а сейчас и вовсе в этом уверился. Без изысков, конечно, но вкусно и сытно.       А после — сон. Принц расслабленно сопит у меня на плече. Вымотанный длинным-длинным днем и долгой, не самой комфортной, дорогой я тоже позволяю себе заснуть, препоручив все заботы о нас уже доказавшему свою эффективность Мареку, Господу нашему Вседержителю и загадочной Тривии — владычице дорог, перекрестков, черных собак и ночи. Будь что будет, да?       С рассветом — подъем и снова в путь. Так мы и едем себе: завтрак, чуток размяться, затем — успевшая уже опротиветь телега, остановка в полдень, обед, опять телега, ночной привал.       Я все жду, когда станем проезжать тот славный городок, где судьба однажды свела нас с госпожой Агнией. Чтобы… Может, взглянуть издалека? Попрощаться? Но никаких городов, поселков или деревень нам не попадается. Магия или просто другая дорога? Как говаривал весьма уважаемый моим Горацием древнегреческий мудрец Ксенократ Халкидонский: «Не один путь ведет в горы, но все пути». И с гор, стало быть, тоже.       С каждым последующим днем Скай чувствует себя все лучше и лучше: времени на сон ему требуется ощутимо меньше, силы возвращаются к нему, а энергия требует выхода.       Ну а я разве против? Коротать дорожные дни за разговорами гораздо приятнее, чем просто созерцать довольно, надо сказать, однообразные после спуска с гор сельские пейзажи.       Снова беседовать со Скаем и даже смеяться — после того, как он несколько дней лежал рядом бессмысленной неподвижной куклой и дышал с трудом — самое натуральное счастье. Хотя, чем он живее и бодрее, тем трудней мне вспоминать времена, когда между нами не существовало ничего, кроме простых доброжелательных отношений. И убедить не только разум, но и тело, что вот этого горячего, сумасшедшего, яркого не было, нет и не будет — задача отнюдь не из простых. Но я стараюсь. И Скай старается тоже — изо всех сил. Даже спит он теперь не на моем плече, а забившись под противоположный борт телеги. Говорят, только во сне тело не врет, и мы делаем все, чтобы не выдать нашу самую страшную тайну. Какая, в сущности, разница, если придется так или иначе умереть? Не хочется гореть на костре. Меч между нами почти вещественен, будто в старинных романах. Аскалон, Эскалибур или Дюрандаль.       Мы говорим о чем угодно. О чем угодно, только не о… Не о Зосиме. Не о нас двоих. Не о том, что ждет впереди. Впрочем, тем для разговоров вполне достаточно. Мы просто возвращаемся к привычному. Так уже было — во дворце. Даже оставшись наедине с лучшим другом или возлюбленным, помни: у стен есть уши. Разве что не такие очевидные, как многочисленные уши окружающей телегу охраны. У той ушки — не просто на макушке. Они большие и развесистые, будто у слона из королевского зверинца. И все направлены в нашу со Скаем сторону. Подозреваю, кстати, что их интересую вовсе не я — когда еще придется находиться столь близко к практически монаршей особе?       Сначала больше болтаю я, а принц слушает, иногда вставляя тихие реплики. Вспоминаем двор, древние, уже изрядно протухшие, сплетни, даже вдовствующую герцогиню Рицкую, которой на своем первом балу Скай исхитрился отдавить ногу.       — Не знаешь, старушка еще жива? Что-то давненько ее не было видно.       — Да ты что, Мирко?! Она же аккурат перед Рождеством в третий раз вышла замуж. Говорят, жених младше ее на сорок пять лет. Какой-то разорившийся дворянчик.       — Представляю, как весело прошла их первая брачная ночь!       — Ф-у-у! Даже и представлять такое не желаю!       Однако, чем дальше, тем длиннее и серьезнее становятся наши с ним разговоры.       — Ты когда-нибудь думал, что и в самом деле можешь стать королем?       — Еще бы! Были времена, практически только об этом и думал.       — И? Про женскую магию я помню. А в остальном? Каким тебе виделось твое будущее после восхождения на престол?       Скай морщится. Он, вообще-то, несмотря на титул, парень простой. Официально-высокопарные обороты вроде «восхождения на престол» бесят его несказанно. Да и мне об этом прекрасно известно. И почему бы немножко не потеребить моего принца? Чем злее, тем здоровее, — так говаривала когда-то моя матушка. Злость не дает человеку погрузиться в жалость к себе, любимому. Особенно, если злости той — совсем чуток, точно острого перца в пряной похлебке с мидиями.       — Ну, Ми-и-ирко! Неужели тебе и впрямь интересна этакая прекраснодушная чушь? Где сегодня — я, а где — престол?       — Пока дышишь — не зарекайся! — А это уже житейский афоризм от Горация. Так и прёт из меня нынче чужая мудрость. Но что поделать, если своей не накопил? — Тебе трудно рассказать, что ли? Я вот, например, уже четверо суток болтаю, практически не умолкаю — мозоль на языке натер.       Незаметно для охраны, демонстрирую Скаю кончик того самого болтливого языка, коротко и довольно развратно касаясь им своей верхней губы. (Словно и не губа вовсе, а… совсем другое.) Если специально не приглядываться, не заметишь. Разморенная полуденным солнцем охрана, качаясь, дремлет в седлах. А вот принцу теперь точно будет не до сна — воспоминания кружат над нами как мухи. Или мухи — сравнение некрасивое? Придворные поэты не одобрили бы? Ладно, пусть кружат как бабочки. Огромные такие, коричнево-серые ночные мохнатые мотыльки, что прилетают летом на свет лампы.       Скай коротко сглатывает и на всякий случай перемещается от меня подальше — к относительно безопасному в плане телесного соприкосновения левому бортику телеги. «Не поздно ли бояться за свою честь, мой принц?» — ехидно думаю я. Впрочем, может, это он вовсе даже мою честь оберегает. Больше не подернутый туманной поволокой болезненного забытья взгляд у него — хищный, волчий, несмотря на всю свою небесную ясность. Будь мы по-прежнему одни, как во время наших странствий, совсем не принцу пришлось бы опасаться за целостность своего драгоценного седалища. А я бы и не сопротивлялся. Жаль только, что все это отныне из разряда совершенно несбыточных мечтаний… И тайных снов.       На всякий случай запрокидываю голову и прикрываю лицо очередным сорванным во время привала лопухом. Доигрался! А ведь сам начал, первый! Пылает моя физиономия так, что лопух, очевидно, должен мгновенно высохнуть до состояния бесполезной трухи. Однако же ничего, держится. Живучий! Совсем как мы со Скаем.       И с чего у нас с ним разговорчик-то завертелся? Со светлого будущего?       — Так каким тебе виделось твое царствование?       Скай улыбается. Гляжу на него завороженно: чудеса да и только! Ни следа страсти, ни следа голодной, жаркой тьмы. Только небо далекого острова в глазах, только свет на изможденном болезнью лице.       — Коротким.       — Неожиданно.       — Нет, правда. Я никогда, знаешь ли, не думал, что стану править долго и счастливо.       — Жена, дети… — я стараюсь, чтобы прозвучало утверждением, а не вопросом. Но обманщик из меня, особенно рядом с принцем, так себе. Перед ним я — открытая книга. И он читает меня, даже не касаясь кончиками пальцев.       — Ну-у… — тянет все еще продолжающий улыбаться Скай. Хохмочки ему, понимаешь ли! — Скорее, оппозиция.       — Кто?!       Нет, я, конечно, слыхал прежде такое слово, в газетах заграничных оно часто встречалось, но в нашей благословенной стране под тяжелой рукой государя Влада Восьмого Справедливого… Короче, не здешний материал. Совсем.       — Оппозиция.       — Да где ж ты ее возьмешь, ежели за малейшее недовольство полагается наказание быстрое и мучительное — от плетей до рудников на неопределенный срок, а там — и до смертной казни? Люди приучаются быть… — машинально касаюсь тонкого рубца на своей шее, — рабами.       Ошейник. Спасибо, что не для постоянной носки, а так, в качестве затейливого аксессуара. Вообще, мне всегда казалось, что я был нужен государю нашему не столько ради плотских утех (женщин он все-таки ценил много больше), а для демонстрации своей беспредельной власти. Воистину беспредельной. На то он и был король.       Лицо Ская темнеет. Принц тоже, хоть и в роли всего лишь невольного свидетеля, пару раз соприкоснулся с этой милой стороной королевских развлечений. Бессильного свидетеля. Того, кто не может ничего изменить в существующем порядке вещей. Мой принц.       — Но ты-то, Мирко, сумел выжить и не стать рабом.       — Каюсь, слишком глуп, плохо поддаюсь воспитанию. Король покойный, твой отец, частенько сокрушался по данному поводу.       На пару-тройку ударов сердца между нами виснет тишина. Нехорошая такая тишина, просто-напросто пропитанная темным ядом прошлого. Тени от ресниц на бледной щеке Ская, яростно прикушенная нижняя губа. Затем он справляется с собой и произносит тоном, который, по всей видимости, должен изображать нечто легкомысленно-беспечное:       — Не думаю, что ты настолько уникален, Мирко. Обязаны где-то существовать и другие. Те, кто тоже читают газеты. Контрабанда, в конце концов, — страшная сила! Или такие, как… наша спасительница из Нижних Чернушек.       Я вспоминаю Агнию и улыбаюсь понимающей улыбкой. Нижние Чернушки, ага.       — Вполне возможно, что ты прав.       — Я прав, — убежденно кивает Скай. — Люди — существа живучие. И способность сопротивляться давлению у них в крови. А я… Я бы их нашел.       — А потом?       — А потом вместе с оппозицией я бы создал парламент.       Мои глаза медленно, но верно перемещаются на лоб. Нет, я, конечно, знал за принцем некоторую… склонность к авантюрам, но чтобы так!..       — Но это же…       — Король царствует, но не правит. Как тебе, а?       Зябко ёжусь.       — По правде сказать, не очень.       — А по-моему, довольно забавно. Потом можно и вовсе отречься. И наследниками обзаводиться при таком раскладе не обязательно.       Ехидно приподнятая светлая бровь. «Зачем нам с тобой какие-то бабы, Мирко?»       — Не думаю, что от рабов до парламента — такой уж быстрый путь. Даже при чутком руководстве. А ты, уж прости, ни разу не политик.       — Я научусь, — очень серьезно обещает Скай. — Какие мои годы! У меня, если вдуматься, для осуществления сих грандиозных планов — все время мира.       И на миг я ему верю. Все время мира — это хорошо. Чертовски здорово!       — А церковь? Полагаешь, будет стоять в стороне и смотреть, как ты экспериментируешь?       — А церковь мы потихонечку… отодвинем. Пусть занимаются душами и не лезут в политику. И в качестве меры давления пригрозим забрать в пользу короны монастырские земли.       — То, что ты предлагаешь — это война. И не забудь про магов.       Скай приподнимает с лица очередной, успевший уже слегка подвянуть, лопух и ищет глазами господина мага. Тот, как и положено особе его самоощущения и значимости, — впереди, на своем черно-серебряном магомобиле. Ни разу за все время нашего путешествия эта зверюга не сломалась и не потребовала хоть чем-то ее «прикормить». Без сомнения — магомобиль. Работает на «королевском серебре».       — А этих… — усмехается недобро Скай, — я шантажну ценным ресурсом. Не зря столь необходимое господам магам серебро называется «королевским». Ну и деньги — непременно в образование и науку. За ними — будущее. Долго еще соседи станут терпеть, что мы практически единолично сидим на таком немыслимом богатстве? Война не за горами, друг мой Мирко. Это только вопрос времени.       Последнее звучит как-то совсем безысходно.       Я глубоко вздыхаю. От открывшихся перед моим внутренним взором перспектив начинает слегка кружиться голова.       — И чего тебе, твое будущее величество, не живется спокойно? Не зря ведь говорят: традиции и основы. Так сказать, скрепы. А ты своими экспериментами страну до революции доведешь.       — Лучше революция, чем стать таким… как мой отец! — решительно отзывается Скай. — Но, похоже, сэр Мирко, ты меня все-таки недооцениваешь. Может, и обойдется без революции.       — Черт! А я так мечтал пожить спокойной жизнью простого рыцаря! Замок, курочки… королевская пенсия…       Принц уже почти хохочет. Кто сказал, что я не умею быть смешным?       — Веселитесь?       Гадский Марек! Вот кто одним словом может сдернуть с небес на землю!       — Размышляем о будущем, — очень спокойно отзывается принц, сдергивая с головы лопух и демонстративно обмахиваясь им, словно изысканным кружевным веером в гишпанском стиле, из тех, что вошли в моду среди наших дам аккурат в прошлом году.       — Будущее — это прекрасно, — насмешливо тянет Марек. — Тем более, что у вас двоих оно, к несчастью, очень определенное и, как на мой вкус, довольно короткое. Завтра въезжаем в столицу.       Занавес.       Марек, беззаботно насвистывая, устремляется вперед — поболтать о чем-то важном с господином ректором, а мы остаемся — опустошенно молчать и бессильно смотреть, как наливается предвечерней синевой глубокое летнее небо.       Народная мудрость гласит: человек — будто птица — отовсюду стремится вернуться в родное гнездо. Так Эней грезил о покинутой Трое, так Одиссей рвался назад, на Итаку. Но только вот все это совершенно точно не про меня: век бы ее, родину проклятую, не видать! Что такое столица? Очень большой город. Неприступный королевский дворец. Два университета: простой и магический, некоторое количество церквей и один великолепнейший центральный собор. А еще — тюрьма и площадь, на которой играют бродячие артисты и устраивают казни. Говорят, в соседних государствах потихонечку отходят от этого варварского развлечения для толпы, жадно созерцающей чужие мучения и смерть. Говорят, время делает человека более гуманным. Но сие не про нас. Здесь, как и в прочих областях бытия, мы держимся корней: нет — модным либеральным тенденциям, да — прилюдному отсечению головы. Или повешенью. Или… Интересно, мечтали бы о возвращении Эней с Одиссеем, если бы точно знали, что на главной площади родного города их ждет эшафот?