12. Колыбельная
27 июля 2020 г., 08:27
***
Мальчик, мальчик! Не ходи в лес - Там волки! Мальчик, мальчик! Не ходи к пруду - Там змеи! Мальчик, мальчик! Не ходи домой - Там женщина, Прекрасная бледная женщина В белом платье. Она ждет тебя, ждет тебя, ждет Только тебя!.. Колыбельная, которую пела мама. Или это память играет со мной, пытаясь обмануть? Какие сны приснятся ребенку от такой колыбельной? Кошмары? А в голове все крутится, крутится, крутится… Уста ее алы, Глаза ее сини, Объятия ее холодны. И она хочет обнять, хочет обнять, Прижать к своей белой груди Только тебя!.. Вообще-то я люблю сны. При моей жизни зачастую это лучший способ сбежать туда, где тебя не достанут. Где все совсем по-другому, не так как в твоей поганой реальности. Но случаются сны, что лучше бы и не снились, сны, от которых просыпаешься в слезах и с полузадушенным криком на губах. Вот и сейчас. Мне снится, что я подвешен на цепях посреди кромешных пустоты, темноты и холода. И два голоса — совсем рядом. И я не могу — просто не могу! — сказать им: «Заткнитесь!» — А принц-то наш — сопля-соплей! — Слышал, до пыток дело так и не дошло? — Куда там! Разнюнился! Во всем признался! Даже на дыбу вздернуть не успели. А ведь мастер Абаз только-только инструмент разложил. Все эти крючки, щипцы, пилы, клейма. Люблю смотреть, как работает мастер Абаз — одно сплошное удовольствие! У него даже немые начинают говорить и разом во всех смертных грехах каяться. Большой специалист! За такие слова мне хочется ему от души врезать. Ногой — в лицо, чтобы хрустнул под пяткой чужой наглый нос. Сомкнуть изо всех сил пальцы на запрокинутом хрипящем горле. Но я даже не могу протянуть к нему рук — холодные тяжелые цепи держат их вытянутыми вверх. — Да ладно тебе! Зато на казнь полюбуемся, гы! Не каждый день бывших принцев казнят! Принцы не бывают бывшими, ты, урод! Особенно, если это такие принцы, как Скай. Да и нету больше таких. Нету больше таких, слышите, вы?! — Ну что, будить уже, что ли… этого? — Буди. Да и домой пойдем. Принца королевская стража караулит, а больше во всей тюрьме — никого. Благодать! — Вот увидишь: после казни зашевелятся, красавчики! Бунтовать полезут. За справедливость кричать на этих… как их… баррикадах. Опять мастеру Абазу будет работа без продыху. И нам опять — ни по девкам, ни в кабак… Э-хе-хе… Дела наши скорбные… — Да будет тебе ныть-то! Лей! Уф-ф-ф! Вот это пробужденьице! Когда сверху — ведро ледяной воды… Ой! С-с-волочи! Словно вместе с водой на меня рушится вся боль этого грешного мира. Руки, ноги, голова. Живот? Спина? С-с-волочи! — Очухался! Отцепляй его, Матей! Да осторожно, ты, жопорук! Прошлый раз из своего кармана кандалы чинили… Ох, мужики, тяжелая у вас жизнь! Прям хочется посочувствовать и слезу пролить!.. Ан, нет! Тут и без моих слез мокро. И… х-холодно! Кандалы, удерживающие мое бедное избитое тело вздернутым к низкому каменному своду потолка, с омерзительным скрежетом распадаются на запястьях, и я тут же с грохотом рушусь на твердый, едва припорошенный прелой вонючей соломой, пол. О-о-о! Можно мне обратно в мои славный, такой уютный сон? Разве кошмар? Кажется, нынче я согласен и на кошмар. Мальчик, мальчик, не ходи в лес… — Что он там бормочет? — Да хрень какую-то. И не бормочет, а поет. Никак, помешался? — Да нам-то что с того? Сказано пленника отпустить — мы и отпускаем. А дружит он с головой или совсем разумом скорбен — не наше дело. Два дюжих молодца, в которых я наконец узнаю тюремных охранников, похожих друг на друга как братья. Может, и впрямь — близнецы? Матей и… Богдан. Точно, Богдан! Богом данный, стало быть. Не все мозги из меня тюрьма вытряхнула! Стоп. Что они там несли про принца? Какое еще признание?! — Не твое дело, парень. Отпустили тебя — беги прочь со всех ног. А про принца тебе завтра на площади расскажут. Слышишь: тук, тук, тук-тук? Эшафот строят. Это Матей. Точно. Мерзкая пропитая рожа. Или Богдан? У того рожа ничуть не краше. — Иди-иди, парень! Поскольку ноги за время пребывания в подвешенном состоянии явно забыли, как это — ходить? — и держать категорически отказываются, охранники меня попросту хватают за запястья (от боли я выдаю им весь нецензурный словарный запас, освоенный в юности на городской окраине) и волокут вверх по ступенькам. А я только и делаю, что пытаюсь уберечь свои многострадальные колени. Должно быть, смешно оно выглядит со стороны. Правда, где она, та сторона? На мое шутовское счастье лестница из подземелий оказывается довольно короткой. Это Скаю отвели самые что ни на есть глубинные казематы, а шуту и в подвале — казенный дом. Хорошо хоть, крыс в здешних подвалах не водится. Бр-р-р! Видно, я совсем оклемался, раз могу думать о крысах. Хотя и крысы — не волки. А волки — не люди. Лежа мордой в ужасающе грязной, пусть и неглубокой — не захлебнешься! — луже, я слышу, как где-то неподалеку захлопывается тяжелая дверь. Дверь тюрьмы. Точнее, щедро обитая металлом калитка в тюремных воротах. Выходит, я и впрямь свободен? Свободен! А как же Скай?! Тук, тук, тук-тук. Словно гигантский дятел долбится аккурат в самую сердцевину моего черепа. Ну да. Эшафот строят. Что он такого наговорил этим ублюдкам, мой глупый принц?! С трудом сдерживаю просто сумасшедшее желание, бросившись назад, начать колотить в запертые двери королевской тюрьмы с просьбой впустить меня к нему, позволить завтра идти на смерть рядом. Но сдерживаю. Кто же меня впустит? Медленно становлюсь на свои несчастные, измочаленные о каменную лестницу колени и едва не падаю мгновенно обратно. Дьявол! Дьявол! Вельзевул — владыка всех висельников! Нет уж, и не такое терпели! Опираюсь на руки, затем распрямляю спину. И вот я уже не тощая свинья, обживающая вонючую лужу, а существо, носящее гордое звание человека. Хотя все равно — качает меня изрядно. Будто бы я только что обошел все окрестные кабаки. Ничего, наш город подобным не удивишь. Куда теперь? Не, ну вообще-то вопрос… риторический. Есть только один человек, который может вдруг — совершенно случайно! — оказаться в курсе всего происходящего безобразия. Потому что кто, если не он? Но ввалиться к нему вот так, благоухая тюрьмой и навозом из лужи… Это, пожалуй, чересчур. И явно не будет способствовать добыче информации. А значит… Пора вспомнить о старых знакомых. Если они живы, конечно. Времени-то с тех пор прошло… Сначала мне откровенно не везет. В одном месте лаконично отвечают: «Не было такого и нет», в другом грозятся спустить собак. К домику старой Биляны я доползаю, когда уже совсем темнеет, а надежда старательно машет крыльями, направляясь куда-то в сторону горизонта. В год смерти Горация его доброй приятельнице и коллеге по цеху мусорщиков было уже довольно много лет, да и не выглядела она никогда особо здоровой и крепкой. «Дунь на тебя — ты и полетишь!» — по-доброму смеялся над ней Гораций. «А что? И полечу!» — гордо отзывалась Биляна, покручивая над головой выгоревший, в огромных дырах, но когда-то отделанный изысканными кружевами розовый зонтик. Словно на нем старая карга и собиралась лететь. «Через горы и леса, за море-окиян». Впрочем, хрупкость эта была обманчива. Именно Биляна, вцепившись своими ручошками, удержала меня, когда я рвался спасать Горация в пылающий дом. Именно она налила потом в кружку какого-то жуткого, ядовитого зеленого цвета пойла и велела пить — до дна. Именно в ее крохотной комнате (кварталы у городской стены не могли похвастаться шикарными особняками), пропахшей алкоголем и котами, я на следующий день поклялся отомстить за смерть единственного человека, которого когда-то любил. Глупые детские клятвы! Будем надеяться, Господь наш Вседержитель не имеет привычки принимать их всерьез. Иначе… — Кого еще несет на ночь глядя?! Иди проспись, черт вонючий! — Да ладно, кто бы говорил! Жива! Жива, старая карга! Не улетела на своем розовом побитом молью и возрастом крылышке! Эх, везет же тебе, Мирко! Эх и везет! Не был бы так измотан и слаб — пустился бы в пляс. — Пошел прочь, наглец! Не то стражу позову! — Побойся бога, тетушка Биляна! Ты на меня разве что кошек своих натравить можешь. Стражи-то, поди, в этих краях до сих пор — днем с огнем. Старуха поднимает выше дрожащий в сухоньком кулачке фонарь и подслеповато всматривается в укрывающую меня ночную тьму. — Ты кто? Что-то голос твой мне кажется знакомым… — Это потому, что память у тебя всегда была отменная. Не зря Гораций так любил твои истории слушать. — Мирко! Фонарь летит на землю из разжавшихся пальцев и тут же гаснет, а на меня набрасывается нечто среднее между любящей бабушкой и страшной ночной фурией. — Где ты пропадал столько лет, сучий ты сын?! Удушающие объятия перемежаются подзатыльниками, от которых моя бедная голова звенит, точно пустой котелок. Каким-то чудом я исхитряюсь нашарить в пыли и прихватить с собой валяющийся на дороге фонарь. В этих краях лучше хорошую вещь без присмотра на улице не оставлять — что ночью, что днем. Как говорится: «Что упало — то пропало». А еще: «Было ваше — стало наше». Народная мудрость. — Мирко! Как же ты?.. Как же?.. Ну да, выгляжу я не очень. Если уж сама тетушка Биляна, едва только в комнате снова затеплился свет, потеряла дар речи… Красавчик! — Живой, тетушка Биляна, и хвала за то Господу нашему Вседержителю! С остальным справимся. — Справится он… За тоненькой, практически полупрозрачной от древности ситцевой занавеской в углу обнаруживается ведро с водой и таз для умываний. А еще — фаянсовый со сколотым краем кувшин в голубой цветочек. — Раздевайся! — строго велит мне тетушка Биляна и идет к плите, ставить чайник. И уже оттуда сурово добавляет: — Полностью! Твоим обноскам — только в тележке мусорщика и место. Тут я с ней полностью согласен, однако снимать штаны перед посторонней дамой… Сильно меня, однако, испортила дворцовая жизнь! — Может, я все-таки… — Чего я у тебя там не видела? — резонно возражает старушка. И вправду! Но все же… Я даже не успеваю измыслить убедительного контраргумента, когда сухая старческая рука довольно цепко прихватывает меня сквозь штаны между ног. — Ну… Так я и думала. Поверь, приходилось мне видеть и поболе. И даже осязать. Наверное, я должен обидеться. (Мужчины ведь обижаются, когда принижают их драгоценное мужское достоинство?) Но я внезапно начинаю хохотать. Нет, ну надо же! Ни капельки не изменилась! Ни капелюшечки! — Чего ржешь как конь? Штаны, говорю, снимай. Ну я и снимаю. Чего уж тут! Ей бы полком командовать, а не мусор собирать. Справилась бы не хуже некоторых моих знакомых. Все бы бравые солдаты с капралами у нее по струнке ходили. Так и получается, что сначала меня, точно младенца, моют в тазу теплой водой (пригодился вскипевший чайник), трут ветхой мочалкой, ворча мылят голову. Хорошо хоть те самые осмеянные причиндалы разрешают привести в порядок самому. И задницу. Сначала я еще пытаюсь стесняться своей исчерченной шрамами наготы, а потом просто уступаю непреодолимой силе обстоятельств. Явно тетушка Биляна не только яйца видала покруче, чем у меня. Каким еще образом я могу ее удивить? Потом меня обтирают ветхой, но чистой простыней и велят сидеть смирно. Затем настает черед порезов и ссадин. Не то чтобы хоть одна из них могла причинить действительно серьезный вред моему драгоценному здоровью (особенно в свете грядущих событий), но тетушка Биляна со зловещим выражением лица мажет все какой-то сильно вонючей гадостью, от которой спервоначалу их жжет, точно адским огнем, а потом отпускает — и тело охватывает блаженная тишина. — Спасибо, — бормочу я. — Мне бы еще одежду… — Тебе бы, сынок, поспать. Про таких как ты говорят: «Краше в гроб кладут». — Э-э! В гроб мне покуда рано. А поспать… На том свете, тетушка. На том свете… — Ладно, полежи покуда. А я тебе одежку поищу. Ну… Отчего бы не полежать? Укрываюсь все той же влажной простыней, зябко сворачиваюсь в клубок. Пять хозяйских кошек (а может, и шесть или семь, кто их считал?) приходят ко мне, ложатся, кто — под бок, кто — на голову, а кто и поперек живота. Тепло. Уютно. Замурчательно…***
Мальчик, мальчик! Не ходи в лес - Там волки! Мальчик, мальчик! Не ходи к пруду - Там змеи! Мальчик, мальчик! Не ходи домой… Черт! И ведь не хотел — а заснул! А все тетушка Биляна со своей воркотней и котами — ведьма старая! У меня, между прочим, из ценного в этом мире — одна нынешняя ночь да завтрашнее утро. Потому что… Слышите? Тук, тук, тук-тук… Даже ночью строят. Труженики! А казнят у нас по традиции в полдень. — Чего тебе не спится, дурень? Подорвался куда-то, понимаешь… Сидит, согнувшись, у очага, подслеповато щурясь, починяет одежку огромной ржавой иглой. В глазах внезапно делается влажно. Вот ведь никогда не знаешь, где встретишь настоящую человеческую доброту! Хотя и не дело это, конечно, на пустом месте слякоть разводить. Раз шут — должен смеяться, а не плакать. Да как-то не выходит. — Не могу, тетушка. Дел — невпроворот. — Деловой какой нашелся! Нет чтобы со старухой поболтать! Где ж тебя носило столько лет-то? И не сказал ничего! — В другой раз, тетушка Биляна! В другой раз — непременно! Подумаешь, еще одна невыполненная клятва! Одной больше — одной меньше. Все равно для таких, как я, в аду специальный круг имеется. Особо отвратительный. — Эх, не увидел тебя таким Гораций… Вырос-то как! Красавчик! Ухмыляюсь. Красавчиком и в юности не был, а уж теперь!.. Даже король наш покойный, Влад Восьмой Справедливый, в постель свою не за миловидность взял, не из внезапно взыгравшей похоти, а чтобы лишний раз власть над человеческой жизнью показать да слабостью чужой потешиться. Но Биляна говорит это от сердца и любя, и я целую, прощаясь, седую, пахнущую котами и старостью макушку. — Спасибо, тетушка. За все спасибо! За приют. За заботу. За тепло, которого мне так откровенно не хватало в последние годы. За одежонку вон… вполне приличную, а главное — совершенно чистую. За то, что на мгновение получил возможность снова почувствовать себя маленьким мальчиком. — Господь наш Вседержитель с тобой, Мирко! Возвращайся. Молча кланяюсь этой замершей с фонарем в руке на пороге своего домика крошечной женщине — куда почтительней, чем кланялся когда-то королю. Ночной город — странное место: опасное — и спокойное. Опасное для тех, кто прет напролом и чувствует себя укрытым тьмой, точно плащом-невидимкой. Такой непременно сыщет каких-нибудь неприятностей на свою чересчур беспечную задницу. Не воры и бандиты, так городская стража озаботится. И спокойное, если знать, чего опасаться, и ни на мгновение не терять бдительности. Как я. Но поплутать все же приходится, сбивая со своего следа любого возможного преследователя, даже если тот — лишь плод моей излишне разыгравшейся паранойи. С каждым пройденным кварталом дома становятся выше, а улицы — шире и чище. И самое главное — ночную тьму то тут, то там рассеивает свет солидных чугунных фонарей. Я уже говорил, что по ночам не слишком жалую свет? В любом случае, на свету или во тьме, главное — вести себя уверенно, словно именно ты имеешь полное право находиться в этом месте именно сейчас. Ну, вышел человек поздней ночью прогуляться, и что тут такого? Может, у него бессонница? Или хозяин послал своего слугу по важному делу. Насколько я знаю, комендантский час у нас еще никто не объявлял. Хотя, если сюжет и дальше станет развиваться подобным путем… Что нам известно о паранойе короля Исидора Милосердного? Советником он был не из храбрых. Нужный мне особняк не просто выступает, а практически вываливается передо мной из переплетенья теней и света на небольшой четырехугольной площади. Сдержанный, без кичливой позолоты и вычурных украшений в виде атлантов, кариатид и смеющихся похотливых фавнов — само воплощение спокойной, грозной силы. Девиз над входом: «Вернее верных». Все как полагается старинному дворянскому роду. Но мне-то что прикажете делать с этим неприступным совершенством? Просто подойти к дверям — и постучать? Часы на центральной площади недавно пробили два часа. То-то моему ночному визиту обрадуются обитатели сей громады: от хозяина до слуг! С другой стороны… Вот этот высокий кованый забор вокруг просто напрашивается на то, чтобы попытаться его штурмовать. Аккуратненько, легче кошки или голубя. Не ты ли, Мирко, некогда грезил о карьере канатоходца? И даже взял парочку весьма полезных уроков до того, как загремел в шуты. Хорошо бы, конечно, в ограду не оказалось встроено каких-нибудь пакостных магических маячков. Не успеешь коснуться — поднимется вой, словно по зимнему снегу за тобой гонится стая голодных волков. Впрочем, если он и поднимется, то хозяин уж точно выглянет посмотреть на виновника торжества. Осторожно касаюсь решетки рукой. Тишина. Уф! Теперь — дотянуться до ближайшей кованой завитушки. По-прежнему тихо. Раз — завитушка, два — завитушка, быстро вверх — на руках… Черт! Острая пика, прямо как настоящая — и аккурат в мой многострадальный зад!.. Тс-с-с!.. Собаки? Собачки? Собаченьки? Тишина. Спасибо тебе, госпожа Тривия! Тогда — вниз. Едва успеваю нырнуть в ближайшие кусты, как мимо ограды проходит, о чем-то громогласно переговариваясь, патруль. Еще раз спасибо, Госпожа! Видимо, правду говорят, что дуракам везет. Дальше — совсем просто: короткими перебежками от одной тени — к другой. На мое счастье теней в это время суток в парке куда больше, чем островков света. Почти все окна в доме темны, кроме одного, углового, на втором этаже. Готов спорить на что угодно — хозяйский кабинет. Почему я так в этом уверен? Сердце, чтоб его, усиленно намекает! Стало быть, мне — туда. Только вот как? «Как, как»! Дерево — здоровенный, в три моих обхвата, кряжистый дуб из тех, что принято называть фамильными. Сук, протянутый, словно большая, щедрая рука в сторону балкона. Дверь, выходящая на этот самый балкон, плотно закрыта, но мне туда и не надо. Зачем, если вокруг здания идет такой замечательный, буквально предназначенный для романтических ночных прогулок, карниз? Я, понятное дело, не слишком уверен в его прочности, но чутье подсказывает мне, что строили в этом доме на века. Жаль, конечно, будет, если навернусь. Убиться с моим нынешним везением не убьюсь, но вот поломаюсь — как пить дать! С другой стороны, авось на шум падения и выглянет тот, кто жжет свечи в хозяйском кабинете. «Не один путь, но все пути»? Хотя для моих планов, право, логичнее было бы оставаться целым. Сегодняшней ночью жизнь не заканчивается — за нею следует завтрашний день. Единственным совершенно внезапным препятствием по дороге к заветной цели становится за каким-то дьяволом выросший на том самом карнизе тоненький клен. Нашел тоже место — на высоте второго этажа! Маленький-то маленький, всего мне по грудь, по сути, совсем прутышек, но вот перебраться через него там, где нет практически никакой опоры рукам, да и ногами не слишком разгуляешься, оказывается задачей не из простых. Я трогательно прижимаю его к груди, словно потерянного век назад и лишь теперь чудесным образом обретенного брата, и молюсь, чтобы именно сейчас не вздумал подуть ветер. Однако госпожа Тривия, похоже, все еще присматривает за мной, потому что в результате мы выживаем оба: и я, и клен. Я даже шепчу ему: — Пока! — прежде чем двинуться дальше по карнизу к заветному окну. При взгляде через полупрозрачные, едва подсвеченные изнутри шторы комната кажется пустой. Массивный письменный стол, на котором стоит канделябр с тремя свечами и лежит целая россыпь каких-то бумаг, темные шкафы, забитые книгами, — по стенам. А вот хозяин… Хозяина нет. Куда-то отлучился? Мне же легче! И я решаю рискнуть. — Стой где стоишь и держи руки на виду! — убийственно-спокойным тоном произносит Марек Клесский, когда я, в последний момент запнувшись о широкий подоконник, не слишком грациозно вваливаюсь в комнату, и направляет на меня пистолет. — Ты меня ждал, — отмечаю я очевидный факт и улыбаюсь господину Клесскому как последний дурак. Марек пожимает плечами. — Конечно, ждал. Едва ты коснулся забора — сработали магические сторожа. Не держи меня за идиота, шут. — Тогда уж «господин шут», — с самой серьезной миной поправляю его я. — Незадолго до нашего ареста его высочество принц Искандер изволил посвятить меня в рыцари. — Принц не может посвящать в рыцари. Он не король. — Только принц — единственный законный наследник престола в этом чертовом королевстве. И ты это отлично знаешь. Иначе не разговаривал бы сейчас со мной один на один, а попросту велел слугам выставить меня вон. Или же позвал стражу. — А может, я ее сейчас и позову? Смиренно развожу руками. — Зови. Меня только что выпустили из тюрьмы. Возвращение обратно станет вполне… закономерным. Никто не удивится. Когда мое сердце устает отсчитывать повисшие между нами мгновения, Марек опускает пистолет и как-то очень по-человечески вздыхает. — Как же ты меня достал, шут! Когда ты наконец уже сдохнешь? — Вот об этом я и пришел с тобой поговорить. Еще один вздох. Нет, я и в самом деле достал господина Клесского по самое не могу! — Ну тогда проходи. После стольких дней в седле я, знаешь ли, предпочитаю комфорт. — Ничего не имею против комфорта. Вина нальешь? Я и сам понимаю, что изрядно наглею, но неформальная, так сказать, обстановка наших переговоров настраивает на легкомысленный лад. Мягкое, обитое темно-зеленым бархатом кресло, мерцающие свечи в старинном канделябре, сам Марек, одетый по-домашнему — в шелковый халат, мягкие брюки и рубашку с расстегнутым воротом… — Отчего бы не налить? Вопреки ожиданиям, он не зовет слугу, а сам достает откуда-то из-за потертых книжных фолиантов, явно скрывающих куда более прозаический тайник, бутылку почтенного вида, штопор и два бокала. — От маменьки прячу, — поясняет он, поймав мой изумленный взгляд. — У нее, видишь ли, навязчивая идея, что я сопьюсь, как мой отец, и непременно окончу свои дни в канаве. Вот и наезжает периодически с внезапными проверками. От полной невозможности и даже совершенной сказочности происходящего у меня начинает кружиться голова. Марек Клесский, эта высокомерная дворянская сволочь, зачем-то раскрывает передо мной — опальным шутом, другом опального принца — самые что ни на есть личные и даже будто бы неприглядные подробности своей жизни. На всякий случай щипаю себя за бедро. Уй! Больно! Нет, все-таки не сон. И не бред. Хотя похоже. А раз так, приходится играть по новым, странным правилам. Торжественно поднимаю бокал. — Здоровье принца! Пожав плечами, мой визави приподнимает свой бокал в ответ. Хранимое в столь великой тайне вино вполне ожидаемо оказывается кислым и к тому же немного горчит. Марек довольно жмурится. Все ему нипочем. А я вот, согласно своему плебейскому происхождению, всегда предпочитал сладкие вина или, скажем, ягодную деревенскую наливочку. Но это не мешает мне осушить бокал в два глотка и расслабленно откинуться на спинку кресла. Теперь, когда все ритуалы, принятые среди благородных собеседников, соблюдены, можно и поговорить, не так ли? — Что ты знаешь про Ская? — Про кого? Недоумение господина Клесского вполне искренне, а я мысленно даю себе тумака. Точно! Это же только для меня он Скай, а для остальных… — Что ты знаешь про принца Искандера? Марек переплетает под подбородком свои аристократичные пальцы, а на губах у него появляется знакомая, слегка глумливая усмешка. — Ах так! Оказывается, «Скай»? — Не выводи меня из себя, а то!.. — Что, вызовешь меня на поединок, сэр шут? Вздыхаю. Вот ведь дрянной характер! И у него, и у меня. А ведь я пришел просить о помощи. Да еще и о такой помощи, что ого-го! — Нет, просто в морду дам. Потом пожалею, конечно. Но будет поздно. Забыли, ладно? Надеюсь, он не заставит меня ползать перед ним на коленях. Было бы неприятно. Хотя ради Ская я бы и на коленях поползал и сапоги походные, тупоносые, вылизал до полной чистоты. Ничего такого Марек мне, хвала Господу нашему Вседержителю, и не предлагает. Только смотрит задумчиво, будто изучает редкую заморскую животинку в королевском зверинце. Хорошо хоть не кривится брезгливо. Договариваться о важном с тем, кто тебя презирает — дело дохлое. Лучше уж откровенная ненависть. — Забыли. Только ты все-таки не слишком увлекайся, шут. Я по ночам, конечно, добрый и снисходительный, но не стоит проверять меня на прочность. Могу и сорваться. Понятливо киваю. Это все ночь, да-да. Просто ночь, горько-кислое вино, отсутствие сна и нервы — ни к черту. У всех присутствующих. — Больше не буду, клянусь! Так что там… с принцем Искандером? Марек хмыкает. Хмыкает, скотина, и наливает нам еще по бокалу. Старое вино — на усталость и боль от побоев… К утру я буду напоминать грязную тряпку, обоссанную свиньями. Но не принять сейчас эту оливковую ветвь мира… — Здоровье принца! — Здоровье. В камине пылает огонь, за окном — монотонно и жалостно надрывается какая-то ночная птица. Может, даже и соловей. По моему разумению, в саду господ Клесских вполне могут петь как раз соловьи. Впрочем, я ничего не понимаю в птицах. — Почему ты вдруг решил, что я в курсе происходящего с принцем? Я всего лишь тупой вояка. — Потому что когда ты разговаривал с королем… я имею в виду предыдущего короля, а не этого… нового… он всегда слушал тебя с интересом. А покойный государь наш Влад Восьмой Справедливый, надо отдать ему должное, терпеть не мог дураков. Марек странно косится на меня и, кажется… краснеет? В комнате слишком темно, чтобы утверждать наверняка, но… — Я никогда и не прикидывался, что дурак. Просто военный. Куда пошлют — туда и иду. Долг, присяга, «Гвардейцы, впере-е-ед!» — Пф-ф! Не прибедняйся! Ты не просто военный. Ты чертовски амбициозный военный. Хочешь, раскрою твой самый главный, самый тайный секрет? — Во взгляде моего собеседника на мгновение мелькает тень натурального ужаса, и мне кажется, Марек вот-вот закричит: «Нет!» Что-то такое я мимоходом зацепил внутри него, за что-то болезненное дернул. Знать бы еще, за что? Но уже через мгновение лицо господина Клесского спокойно и безмятежно, будто у какой-то античной статуи. Аполлон там или Гермес. Ну и хорошо. Зачем нам сердить потенциального союзника? — Ты хочешь стать самым молодым маршалом в истории. А для этого… для этого тебе надо не только замечательно воевать и совершать подвиги. Тем более, где ты их насовершаешь в отсутствие войны? В мирное время, чтобы победить, нужно владеть самым главным оружием — информацией. Не так ли, господин Клесский? — Знаешь, шут, иногда мне хочется ткнуть в тебя распятием и прочитать молитву, изгоняющую бесов. Или позвать священника. Как можно более безразлично пожимаю плечами. — Зови. Или просто прими на веру, что я тебе не враг. И я совершенно даром отдам тебе любую информацию, какую захочешь. Оп! Похоже, я не ошибся с крючком! — Какую информацию, шут? — Какую захочешь. Впрочем, сам понимаешь: мои последние сведения о столичной жизни довольно серьезно устарели. — И что это за сведения? — Марек по-прежнему расслаблен и показательно вальяжен, но пальцы его стискивают хрупкую ножку хрустального бокала так цепко, что она вот-вот переломится пополам. — О том, как умер король. — Все знают, его убил сын. Хотел побыстрее занять престол. — Не совсем. Государь наш Влад Восьмой Справедливый скончался после того, как выпил из кубка, поданного ему любящим братом. — Твое слово — против слова короля. — Мое слово — против слова короля. Твоя очередь. — Из тебя вышел бы неплохой торговец. Ты никогда не забываешь о своих интересах. — Подозреваю, куда лучше, чем шут. И все же? Хотелось бы теперь услышать новости немного посвежее. — Принц подписал признание в убийстве отца. И добровольно отдал своему дяде священный серебряный венец. Тот, без которого тебя никто не признает королем, будь ты хоть сто раз наследник. — Его принудили! Заставили под пытками! — Никаких пыток не было. Меня позвали в качестве свидетеля — еще одно условие принца. Хотя я так и не понял: почему именно я? «Потому что Скай, наивный дуралей, в тебя верит». — Ты говоришь, пыток не было… — И те двое, в подвале тюрьмы, тоже говорили именно об этом. — Но может, к нему применили магию? Магию ведь ты распознать бы не смог? Марек снова подливает вина в наши бокалы. Странно, но мне оно больше не кажется таким уж противным на вкус. Должно быть, я уже достиг того странного состояния организма, когда можно, не морщась, пить даже жидкий огонь. — Принц не выглядел ни одурманенным, ни измотанным безмерными страданиями. По сравнению с тем, каким мы с тобой его видели… хм… когда… — он не заканчивает фразы, но на меня опять обрушиваются воспоминания, из-за которых я до сих пор не могу спокойно спать по ночам: весь искромсанный, словно его драли своими ядовитыми когтями тридцать три злобных мантихоры, Скай и склонившийся над ним господин королевский маг. Чтобы отвлечься от всплывшего перед глазами жуткого зрелища, коротко роняю: — Я помню. И? — Признание было добровольным. Он сам этого хотел. Но имелись условия. Разумеется. Условия. Иначе я все-таки решил бы, что Скай так или иначе тронулся умом. — Первое. Я уже говорил: свидетель. То есть я. И мой полк будет охранять эшафот. Второе: всю информацию он передаст только своему дяде. При личной встрече. — Неужели, король?.. — Пришел как миленький. И даже изволил довольно долго беседовать с племянником наедине. Конечно, принц был скован по рукам и ногам, а я стоял прямо за дверью камеры, но… Чтобы не сорваться и не завыть в голос, сглатываю ставшую вдруг вязкой и горькой слюну и уточняю: — Чую, было еще и третье. — Третье… — Марек смотрит на меня пристально, изучающе, словно ученый на доселе не известную миру букашку. Вполне возможно, что и смертельно ядовитую букашку. — Третье и дураку понятно, — киваю я. — Чтобы отпустили шута. Совсем-совсем отпустили, сняв с него все обвинения. Так? — Догадливый, — как-то невесело улыбается Марек. — Интересная картинка получается: второй раз принц жертвует своей драгоценной жизнью и репутацией ради… шута? Кто ты такой, шут, и что связывает тебя с принцем? «Скай! Какой же ты дурак! Ты, ты — дурак! А вовсе не я! Роскошно на тебе смотрелся бы мой шутовской колпак. С бубенчиками». — Дружба, — говорю со всей твердостью, на какую способен. — Впрочем, тебе этого не понять. «И еще любовь. Но этого тебе не понять тем более». — Дру-у-ужба? — издевательски тянет Марек. — Между принцем и шутом? Здоров же ты врать! — Я же говорил, не поймешь… Медленно выдираю себя из объятий теплого, уютного кресла и с сожалением думаю, что дальнейший наш разговор с господином Клесским и вовсе не имеет никакого смысла. Каким бы неплохим и даже, возможно, вполне понимающим и порядочным человеком он ни был для своих, я для него на веки вечные останусь существом низшего сорта, не стоящим ни веры, ни внимания. Чем-то вроде скунса или крысы. Помоечной крысы. — Стоять! Куда собрался?! Нет, все-таки с таким голосищем на плацу да на марше — самое место. Сразу хочется вытянуться по стойке смирно и задержать дыхание. И на вопрос отвечать предельно честно: — Обратно в окно. А потом — через забор. Отпустишь? Или все же позовешь стражу? — Мы еще не закончили, шут. Машинально поправляю: — Сэр шут. Но какая разница? Ты же считаешь, что я кругом лгу. — А ты попытайся объяснить. — Ладно. — Забираюсь обратно в уже ставшее практически родным кресло. Все-то у меня в этой жизни по-дурацки. Даже слинять с достоинством не удается… — У тебя с математикой как? Чем хорош господин Клесский? Все его чувства крупными буквами написаны на лице. Вот сейчас он мечтает дать мне в рожу. За наглость. Но сдерживается. Наверное, это хороший признак, а? — Три года в Сорбонне. Мол, сам делай выводы, если знаешь, что такое Сорбонна. («В чем я лично сомневаюсь… шут».) Но мне, по счастью, про эту цитадель мудрости слыхивать и даже читывать приходилось, поэтому киваю уважительно. Не ожидал от Марека таких серьезных свершений. — Тем более. Итак, что у нас в условиях задачи? Дано: один мальчик, только что потерявший мать. — Скай собственноручно убил бы меня за то, что вываливаю перед совершенно посторонним да еще и почти врагом настолько личные детали его биографии, но… Буду надеяться, Скай никогда не узнает о том, что я сдал его с потрохами Мареку Клесскому. — Один король-отец, который видит в сыне только нежеланного, но неизбежного наследника. Одна королева-мачеха. Все, что тебе надо знать про данного персонажа, описано в сказках. В этом случае сказки не врут. И куча придворных «доброжелателей», изо всех сил оттачивающих на новоявленном принце свое остроумие и вытирающих об него ноги. Знакомая ситуация? Кажется, Мареку хватает совести слегка покраснеть. Или это просто вино. Что я понимаю в благородных винах? — И еще имеется шут. Такой себе вполне обыкновенный шут — одна штука. Который однажды стаскивает мальчика с окна за миг до полета. А вот сейчас — точно не вино: брови Марека стремительно ползут вверх. Не знал? Никто не знал. Кроме шута. — И тут, очевидно, случается знак плюс: принц плюс шут. Потому что у шута с друзьями плохо и у принца тоже не хорошо. Больше пяти лет мы были друзьями. Единственными по-настоящему близкими друг для друга людьми. Только мы вдвоем — против целого мира. Ты способен это понять? Кажется, я тоже выпил слишком много вина. Марек пристально изучает свои сцепленные в замок пальцы. Огромные резные часы, похожие на готический собор — от пола до потока — мерно отсчитывают минуты. Я почти исхитряюсь задремать под их мерный ход, когда вдруг слышу: — У меня тоже был друг. Когда нам было по шестнадцать, он погиб, защищая меня в дурацкой уличной драке. Чего ты хочешь, шут? И вот тогда я с чистой совестью наконец озвучиваю то, за чем, по большому счету, и вломился столь нагло посреди ночи в этот огромный мрачный особняк: — Я хочу, чтобы ты дал мне возможность попасть на эшафот.
