Дурацкий колпак с бубенчиками

***

      Сколько себя помню, всегда любил лето. Летом можно особенно не заморачиваться с одеждой — не замерзнешь. Летом можно гулять на улице сколько влезет и рвать со свисающих через заборы веток яблоки и абрикосы. Летом можно купаться в первой попавшейся речке или, если хватит наглости, дворцовом пруду — вместе с лебедями. Летом даже я по большей части отчего-то чувствовал, что жизнь удалась. Летом я встретил Ская. Летом мы познали друг друга в самом что ни на есть библейском смысле этого слова. Летом познакомились с Агнией и Зосимом. Ну и совершенно внезапного, ничуточки не понятного Марека Клесского можно тоже приписать причудам лета.       Сегодня я впервые по-настоящему ненавижу лето. Хотя, наверное, следует все же от души поблагодарить Господа нашего Вседержителя за то, что нынче с неба не льется противный ледяной дождь и не сыплется мокрый снег. День — как на заказ. Над головой — синева, какую пишут на византийских иконах. Ни облачка. Народу на площади — тьма. И такое впечатление, что все глазеют исключительно на меня. Правда, на самом-то деле, кому я сдался? Сегодня я — один из многих. Просто стою в самом первом ряду и жду. А вот гвардейцы в роскошной парадной форме, охраняющие высокий помост — дело совсем другое. Помнится, Гораций рассказывал, как некогда кровожадная римская толпа требовала у своих правителей хлеба и зрелищ. Не знаю, насколько хорошо у нас с хлебом (снующие туда-сюда в толпе многочисленные уличные торговцы явно способны от пуза накормить всех желающих), но со зрелищами — полный порядок. Казнь принца, признавшегося в убийстве собственного отца, — чем не повод повеселиться?       Мужчины, женщины, дети, старики, калеки, воры… Они все сегодня здесь — жадно, нетерпеливо ждут крови. Если кто-то из них и не верит в справедливость вынесенного принцу приговора, то старательно молчит, не выделяясь из толпы. В нашем драгоценном государстве сильно не жалуют несогласных. Что там этот дурачок Скай болтал про оппозицию? Мечтатель!       Ская еще нет, а солнце печет практически нестерпимо. Высокий кивер, ментик, отделанный белоснежным мехом… Как бедолаги-гвардейцы не падают в обморок в этакую жару? Я вот, например, уже практически на грани. Конечно, дело не только в солнце, а еще в бессонной ночи и Мареке с его чертовым старым вином.       …- Чего ты хочешь, шут?       — Я хочу, чтобы ты дал мне возможность попасть на эшафот.       Совсем недавно я думал, что сильнее удивить господина Клесского трудно — почти невозможно. Но, похоже, мне это удалось.       — С твоим мерзким характером, ты туда непременно попадешь — рано или поздно. Я бы сказал, это неизбежно.       — Мне не нужно рано или поздно. Мне нужно завтра. И на вполне конкретный эшафот. К вполне конкретному принцу.       Марек подбирается, точно большая хищная кошка, готовящаяся к прыжку.       — Зачем? Хочешь все-таки освободить своего дружка? Может быть, ты вовсе не шут, а великий маг? Зачем тебе на этот клятый эшафот?!       Вздыхаю. К чему усложнять то, что на самом деле беспредельно просто?       — Я хотел бы умереть вместе с ним. Если повезет — после него. Если не повезет — чуть раньше. Но вместе. Рядом. Я совсем не заговорщик. Правда. И тем более — не маг. Я по-прежнему всего лишь шут. Глупый шут, не умеющий пользоваться подаренной ему свободой.       — Сдается мне, — после очередной долгой паузы роняет Марек, — ты еще и актер. Тебе нужна сцена, зрители и непременно трагедия — как у древних греков.       — Как раз у древних греков герои предпочитали умирать за сценой. Но да, ты прав — я когда-то был актером. Довольно посредственным. Пока не спас от смерти короля. Сюжет в духе античной трагедии. Или господина Шакспера. Ну, так что? Ты мне поможешь?       Я жду чего угодно: что меня сейчас пошлют — далеко и надолго, в самую преисподнюю. Что вызовут стражу и отправят обратно в тюрьму. Или в больницу святой Агаты, где содержат умалишенных. Или просто вежливо проводят до окна — и выкинут из него без всяких сантиментов, дурацкой башкой вниз. Может даже мне повезет умереть быстро — со сломанной шеей. Короче говоря, вариантов масса.       — Если поклянешься, что не станешь пытаться освобождать принца, — тихо, почти шепотом, говорит Марек Клесский. И смотрит куда-то в пустоту за моим левым плечом. — На государственную измену я подписываться отказываюсь.       — Клянусь, — немедленно, пока он не передумал, отзываюсь я. — Господом нашим Вседержителем и своей душой клянусь!       — Его жизнью клянись. Жизнью и душой принца Искандера.       — Жизнью и душой Ская, — соглашаюсь я. — Принца Искандера.       А про себя добавляю: «И тебе, госпожа Тривия, тоже клянусь. Надеюсь, ты слышишь».       И будто в ответ внезапный в этой ночной тишине порыв ветра взметает легкую занавесь на окне, и на паркет кабинета к моим ногам ложится зеленый разлапистый кленовый лист — знак, что клятвы даны — и услышаны.       Не знаю, насколько серьезным видится все это моему ночному собеседнику, но его слегка сипловатый голос звучит весьма по-деловому:       — Скажу один раз и повторять не стану. Когда принца Искандера проведут на эшафот, мой отряд будет стоять в ограждении, не подпуская толпу к помосту. Я… — многозначительная пауза, — лично охраняю ступени, высматривая в толпе злоумышленников. Верхом, чтобы лучше видеть. Когда отвернусь, некто… — еще одна многозначительная пауза, — чрезмерно наглый может прорваться по этим ступеням вверх, на эшафот. А дальше… Сам понимаешь, если этого наглеца велят оттуда снять… или убить… не обессудь.       Старательно киваю. Я понимаю. Отлично понимаю, правда. Приказ есть приказ. Мне бы напоследок увидеть Ская! Не снизу, не из ждущей его смерти толпы.       — Почему ты мне помогаешь?       — Потому что у меня нет никого, кто пошел бы за мной на эшафот. Ни родители. Ни сестра. Ни невеста. Никто. Будешь еще вина?       — Наливай!       Будят меня на рассвете, и Марек Клесский, свежий, будто только что распустившийся бутон бургундской розы, лично выпроваживает своего незваного гостя из особняка через черный ход для слуг. Никто нас не замечает. Долгих и трогательных прощаний тоже не предусмотрено.       — До встречи! — и по-военному короткий взмах рукой.       До встречи! Ступени эшафота — отличное место, чтобы снова увидеть друг друга.              

***

      И вот я жду, а время тянется медленно-медленно. Чтобы занять одно из лучших мест, прийти на площадь нужно было почти с рассветом. И уже тогда я не топтался возле проклятого помоста в одиночестве — обнаружились тут и другие, жадные до «хлеба и зрелищ». Сначала я тихо дремал, как лошадь, стоя, слегка покачиваясь, будто призрак, колеблемый ветром, –чертова придворная жизнь приучила спать где придется. Потом разглядывал народ. А сейчас я тупо пялюсь на эшафот, благо, он все время перед глазами.       Эшафот — слово весомое, громкое, монументальное. А этот помост сколочен за ночь, лишь бы успеть, из грубо обструганных досок, даже рогожкой какой-нибудь паршивой обтянуть не постарались, сволочи. Просто в очередной раз сэкономили на своем принце. А что? Дело привычное. Деньги живому королю пригодятся.       Так же и со способом казни.       Помню, ночью я допытывался у Марека:       — Как его собираются убить? Отрубят голову? Повесят? Четвертуют?       С некоторых пор у нас стали практиковать самые разнообразные способы казни. Чтобы, значит, побольше зрелищ. В общем-то, любой пойдет. Главное, чтобы не костер.       — Говорят, еще довольно давно, на самой заре правления, покойному королю Владу Восьмому Справедливому франки сделали многозначительный подарочек… Гильотину. Знаешь, шут, что такое гильотина?       — Еще бы!       Об этом воистину адовом изобретении человеческой мысли мы со Скаем прочитали в газете, а потом из любопытства даже сконструировали макет. Правда, рубили тем макетом сухие веточки от деревьев, а не человеческие головы, но принцип-то, как ни крути, одинаков. Дерни за рычажок… Даже напрягаться не надо.       — Это просто невероятно бездушно… — сказал тогда Скай.       — Можно подумать, обычное отсечение головы — штука до ужаса духовная.       — Да, но там хотя бы присутствует человеческий фактор. Палач ведь может промахнуться…       Точно. А летящий вниз под собственным весом острый нож не промахивается никогда. Даже ребенок может дернуть за рычажок — и готово. Интересно, на палаче они тоже нынче… сэкономят? Поставят вместо него какого-нибудь… стражника. Словно мне не все равно, кто дернет за проклятый рычажок!       …- Эх! Времена-то нынче не те! — голос рядом. — Король-то наш покойный, Влад Восьмой Справедливый, ни за что бы этакую безобразию не допустил! Чудище иностранное — супротив честного топора да доброй колоды!       — Да, покойный король наш был того… за скрепы! А вот нынешний — еще неизвестно, что за фрукт…       — Тс-с-с! Тс-с! Молчи, дубина! Не видишь, сколько войск понагнали? Гвардия! Как скрутят тебя узлом — да в казематы. Ишь чего удумал — королей критиковать!       Пытаясь из-под растрепанных полей дурацкой соломенной шляпы, выданной мне вместе с прочим моим костюмом тетушкой Биляной рассмотреть говорунов, я про себя вздыхаю: «У вас тут невиновного казнят, да еще и принца. А вы про скрепы… Да и гвардии нашей доблестной есть чем в этой жизни заняться, кроме как сиволапых горе-заговорщиков в толпе ловить». Понятно же: гильотину-то к нам, может, и привезли, а вот революция к ней явно не прилагается. Терпеливый у нас народ. Богобоязненный. Кроткий. Где там Скай собирался оппозицию искать?       — Принц! Принц! Принца везут! Ох ты, ирод проклятый! Отцеубийца!       Толпа кричит, волнуется, точно море, которого я никогда не видел. Море, до краев наполненное ненавистью к нему — моему Скаю. За что? В чем его вина перед вот этим чумазым крестьянином, держащим на широких плечах малолетнего сына и яростно потрясающим кулаком? Или перед вон той простоволосой девахой в туфлях на босу ногу, чье хорошенькое личико перекошено гримасой самой искренней злобы? Перед почтенными старцами в добротных одеждах? Перед нищими? (Ладно, перед этими, известное дело, виноваты вообще все кругом…) Перед торговцами хлебом и перед юнцами, еще даже не начавшими брить усы, но уже подумывающими о военной карьере? Почему он более виновен, чем тот, кто его породил, и тот, кто его убьет?       Принца на площадь привозят в телеге. Не в той же ли самой, на которой мы с ним путешествовали в столицу? Правда, соломы в ней нынче нет, зато есть клетка. Не та, в которую мечтал засунуть Ская господин маг — почти вся отлитая из «королевского серебра». Нет, эта простенькая, деревянная. Скаю в ней даже в полный рост подняться не получается — приходится сидеть, обняв колени. Сжав зубы, опускаю взгляд на камни мостовой. Если бы у меня имелся магический дар, как у господина Анжелуса, гореть бы уже этой пакости неугасимым синим пламенем. А Скай — мой Скай — вышел бы из пепла целым и невредимым. Почему бы, например, Господу нашему Вседержителю не подать заблудшим душам этакий впечатляющий знак? Смотрите, дескать, тупые скоты! Нельзя казнить невинных!       Только, разумеется, никаких знаков Господь и не думает подавать. Видимо, есть у него другие дела. Поважнее.       Пока я, до боли сжав зубы, пытаюсь пригасить бурлящее во мне отчаяние, дверца клетки распахивается и Скаю помогают покинуть повозку. Аккуратно, между прочим, помогают, со всем почтением. Молодчина, Марек! Если мне на том свете дадут хоть какое-нибудь слово — обязательно попрошу за тебя.       Двое солдат сопровождают принца к помосту. И я с изумлением узнаю в одном из них дубинушку Васила, который, надо сказать, смотрится в своем парадном мундире весьма браво, а в другом — седоусого будущего капрала с императорским именем Траян. Хорошо! Просто здорово! Скаю наверняка легче от того, что рядом — знакомые лица, практически свои. Эти не толкнут как бы случайно, не заставят падать лицом на камни ради потехи почтеннейшей публики. Молодец, Марек!       А где, кстати, он сам?       Да вот же, вот, совсем близко! Гарцует на своем тонконогом белоснежном жеребце, смотрит внимательно, одним словом — бдит. Ну и правильно! Мало ли чего еще дядюшка Ская, Исидор наш Милосердный, измыслить своим пакостным умишком может? Камень — принцу в висок? Кинжал — в спину?       Тем более что на спине принца разве только мишень не нарисована: простая, выношенная почти до прозрачности белая рубашка практически не скрывает острых лопаток, похожих на вот-вот собравшиеся прорезаться крылья. В такую беззащитную спину стрелять или кидать что-либо — одно сплошное удовольствие. В том смысле, что промахнуться трудно. Смотри в оба, Марек! Смотри в оба!       Идет принц медленно, неровно, то и дело оступаясь босыми ногами. Сапог пожалели, гадюки! Или башмаков обычных, в каких крестьяне ходят! Хотя нет, чего это я? Тут наверняка задумка помасштабней: и бежать босиком труднее, и чувствует босой пленник себя униженным и слабым. Ай да король Исидор! Чтоб ты захлебнулся своим милосердием!       Только принц пускай и передвигается неловко, а все равно жалким не выглядит. Голова гордо вскинута, плечи расправлены. Были там пытки или нет, а били его знатно — это мне, как человеку бывалому, издалека видно. Лицо-то, конечно, цело, а вот все остальное… Да и кандалы на руках и ногах картины не улучшают. Магические кандалы, полностью из «королевского серебра». Поди-кось тоже, словно та магическая клетка, из пленника силы потихоньку тянут, упыри!       Глаза Ская, по-прежнему переполненные светом далекого безмятежного северного неба, пристально всматриваются в беснующуюся толпу. Ищет кого-то? Хочет проститься? Подожди, мой хороший! Пока что рано.       Поглубже натягиваю на лоб шляпу, пряча лицо в тени потрепанных полей. И даже так затылком чувствую холодный, предупреждающий взгляд Марека: «Стой тихо, остолоп! Не запори все, что можно!»       А я и стою тихо. Тихо-тихо — как мышь за печкой. Одно лишь сердце, когда Ская проводят мимо, совсем близко, только руку протянуть… сердце мое колотится в грудной клетке так, что слышно на всю площадь. Или это не сердце, а барабанная дробь? Точно. Вовсю гремят военные барабаны. Торжественно и бодро мелькают палочки в затянутых в белые парадные перчатки руках полкового оркестра. Правильно. Пора. Принц поднимается на лобное место.       И вот под его узкими грязными босыми ступнями дурацкий деревянный помост вдруг наконец волшебным образом преображается именно в эшафот, в сцену, на которой нам с моим принцем предстоит сыграть последний спектакль. Только бы Скай не занозил ногу об эти плохо обработанные доски! Сволочи, сволочи! Шаг. Другой. Третий.       И я не могу отделаться от мысли, что это не преступник поднимается к месту своей позорной казни и принародного покаяния, а король восходит на престол — в самом что ни на есть буквальном смысле — восходит. И даже истинная корона мне видится на его давно не мытых волосах — тоненький серебряный венец. Сколько ни украшай себя драгоценными камнями, шелками и горностаями, в нашем королевстве только она одна и делает короля — королем.       Следом за принцем по тем же ступеням торжественно поднимается человек в красном. Можно было бы сказать «в кроваво-красном», если бы это не было чересчур очевидно. Палач. Судя по поведению и манере держаться — все-таки не любитель-наемник, а натуральный профессионал. Тот самый мастер Абаз, про которого мне довелось слышать в тюрьме столь много лестных отзывов?       Площадь замирает, затаив дыхание. Не только простолюдины из «партера», но и разодетая в пух и прах знать, с удобством устроившаяся на специально для такого торжественного случая выстроенных крытых ложах с сидячими местами. Вдруг с совершенно чистого неба все-таки пойдет дождь? Терпеть неудобства — удел простолюдинов.       В этих ложах кого только нет: маги в черном с серебром, духовенство в белом с золотом, военные в разноцветных мундирах, искрящиеся драгоценностями дамы. И все ждут короля. Его ложа — самая высокая и самая роскошная. Бархат и парча. Розы и золото. Словно и не место правителя, с которого он будет созерцать смертную казнь, а будуар перезрелой красотки. Не хватает только зеркала с пухлыми амурами рядом с троном.       И вот он наконец появляется перед своим народом — король, которому, вполне возможно, однажды присвоят прозвище «Милосердный». «Справедливый», кстати, ему тоже вполне бы подошло — ведь начинает он свое правление именно с восстановления справедливости, с воздаяния за безвременную кончину любимого, единственного брата. Жаль, это прозвище на скрижалях истории уже занято. Должно же существовать между братьями какое-нибудь различие.       Хотя они, безусловно, похожи даже внешне. Хотел бы я сказать, что старший отличался особым благородством черт, тогда как младший, подлая тварь, образом более напоминал гнусную крысу. Но ничего подобного! Внешне братья были действительно лишь слегка отличающимися отражениями друг друга. Не до степени болезненной, но весьма, весьма. Рост, стать, отсутствие на теле лишнего жира, изрядно сбрызнутые сединой черные кудри, тяжелый взгляд серо-голубых глаз. Даже манера говорить — громко и весомо — у них была общей. Если не знать о разнице в пять лет… Не повезло государю нашему Исидору родиться младшим. Или наоборот — повезло, как знать?       Кстати, а где пресловутый серебряный венец, который должен уже в этот торжественный миг украшать голову истинного короля? Для того чтобы надеть его, особых церемоний не требуется: несколько свидетелей и клятва править честно и милосердно. Хм, «милосердно»! Впрочем, цена этим тронным клятвам…       Следом за королем в ложу входят еще двое. Один — патриарх нашей Матери Церкви — весь в золоте с головы до пят. Второй… О-о! Как тесен мир! Мой несостоявшийся родственник с ангельским именем. Тут ничего нового для глаз — черное с серебром. Одежда высшего королевского мага. Кто бы сомневался! И массивная старинная серебряная цепь огромным кровавым рубином — на шее. Рубинам не слишком-то идет серебро, но сегодня по этому странному сочетанию любой желающий без проблем опознает в господине Анжелусе второго человека после короля. Советника.       Итак?       На помост рядом со Скаем становится герольд, похожий на петуха в роскошных переливчатых перьях. Все цвета радуги — традиция! Отлично поставленным голосом (Площадь перекрывает — только так. Или это магия ему помогает?) зачитывает приговор. Я слушаю вполуха. Ничего нового. «Убийство отца с целью захвата… Бла-бла-бла… Мы, милостью Господа нашего Вседержителя, король Исидор… Бла-бла-бла… Властью, данной мне… К смерти через отсечение головы…»       Кажется, самое время прорываться к помосту.       И тут начинает говорить Скай. Не дожидаясь, когда ему, согласно традиции, предоставят последнее слово для покаяния, он заявляет звонко и четко на всю замершую площадь:       — Я не виновен в том, в чем меня обвиняют. Я не убивал своего отца.       После общения с его магичеством там, у далеких гор, после тяжелого пути и нескольких дней пребывания в тюрьме голос принца должен звучать тихо и слабо — так, чтоб было слышно разве что стоящему рядом с ним мастеру Абазу. Ан нет! На всю чертову площадь! Ай да Скай! Ничуть не хуже пестрого герольда. И когда так научился?       С моего места мне отлично видно гримасу отвращения на лице господина Анжелуса. Недоумение на круглой, лоснящейся благостью физиономии первосвященника. И самую настоящую ярость в глазах короля. Выглядит так, будто он сейчас попросту взорвется, рассыплется искрами от с трудом сдерживаемой внутри ненависти.       — Замолчи, тварь! — патетически возглашает господин маг, повелительно простирая вперед правую руку. Зная о любви его магичества к разнообразным забавным артефактам, я прямо-таки жду, что сейчас Скай схватится за горло и начнет корчиться на помосте от недостатка воздуха.       Однако же — ничего подобного. Со своего места возле зловещей гильотины принц, слегка приподняв бровь, созерцает королевскую ложу, а затем так же звонко, на всю площадь, но при этом вроде бы совершенно спокойно, роняет:       — Но это правда. Очевидно, что истинный король здесь я, а не тот в конец завравшийся господин рядом с вами.       — Ложь! — вскакивает со своего вычурного золотого трона король. (Приволочь золотой трон на смертную казнь — верх безвкусицы. Но разве меня спрашивали?) — Ты!.. Ты!..       Тут уж не нужна никакая магия. Орет он так, что его просто отлично слышно.       — Докажи! — по-прежнему спокойно пожимает плечами Скай. — Если ты и впрямь истинный король — надень венец. Вот прямо сейчас и надень. Все знают, что эта корона признает только истинных королей. Смотри, сколько свидетелей!       Ну-у-у… Что-то сомнительно. Неужели Исидор поведется на столь очевидную провокацию? Я бы не повелся. Устраивать прилюдное представление с непредсказуемым исходом? (Уж мы-то отлично знаем про законность его притязаний на престол…) Довольно и того, что он вот так, через всю огромную площадь, словно какой-нибудь торговец рыбой, переругивается с собственным племянником.       — Подайте корону!       Я-то думал, принц импровизирует на ходу, время до собственной смерти тянет. Ничего подобного! То ли углядел, то ли сердцем почуял — кто ж его, Ская-то, знает? Вот он — серебряный венец, как тут и был. На бархатной подушке в руках королевского пажа. Выходит, Исидор-почти-Милосердный сам это все заранее спланировал? Что-то я ничегошеньки не понимаю! И кстати: подниматься мне уже на эшафот или пока подождать, не портить общую пафосность момента?       Так и представляю: врываюсь я наверх, весь из себя героический и бесстрашный, внизу — суета, Марек пытается незаметно своих придержать, чтобы следом не кидались, паж от растерянности роняет подушку с короной, Скай злобно шипит, забывая о собственном показном равнодушии и снисходительной ухмылочке: «Какого черта, Мирко?! Нет, какого же лысого черта?!» Это уже не трагедия, а натуральный балаган. В общем, нормальное для меня состояние, но… Ладно, подождем. Рвануть вверх я всегда успею. Ноги — длинные, голова — пустая, задница — в вечном поиске неприятностей. А пока, для разнообразия, еще немного побуду зрителем.       Тем более, посмотреть есть на что. Король поднимается с трона, берет двумя руками венец, подходит к перилам ложи. Дескать, хорошо ли видно дорогим подданным? Подданным видно просто отлично! Стоят, разинув рты, запрокинув головы вверх. Даже снующие в толпе карманники забыли о своем важном деле и тоже смотрят, любуются. Внукам, небось, станут потом рассказывать. «В тот день я, как почтенный вор, чистил карманы собравшихся на площади зевак… И тут…»       И тут… Серебряный венец загорается в королевских руках. В самом буквальном смысле — вспыхивает синим магическим пламенем. От неожиданности король вскрикивает и выпускает из рук зловредный артефакт. А тот летит вниз, на мостовую, прямо под копыта коней королевской стражи. И лежит там, гадюка, как ни в чем не бывало — тонкий серебряный, слегка потускневший от времени ободок, ничего больше.       Марек внимательно смотрит на короля, ожидая хоть какого-нибудь знака. Принц тоже смотрит на дядюшку и улыбается при том, одними уголками разбитого в кровь рта, весьма странно. А король… Вместо того, чтобы отдать приказ немедленно вернуть ему строптивую беглянку, отчебучивает уж вовсе несуразное: подходит к ограждению ложи вплотную и громко, совершенно роскошно артикулируя (слышно его по-прежнему — на всю площадь), произносит коротко и четко:       — Я не достоин. Я убил брата своего и хотел свалить вину на племянника. Он ваш законный король. Простите.       А дальше… Дальше просто переваливается через позолоченные, украшенные белыми розами перила ложи — и летит вниз, головой — о камни, коими вымощена главная площадь нашей замечательной столицы. Результат предсказуем — удар, глухой треск, мозги и кровь. И мертвая тишина вокруг.       Потом — спокойный, но ясный голос Ская:       — Думаю, теперь — моя очередь.       Марек пару мгновений задумчиво изучает бесстрастное лицо принца, а затем повелительно машет рукой. Ближайший к королевской ложе гвардеец спешивается и осторожно, двумя пальцами, словно ядовитейшую из змей, поднимает с брусчатки мятежную корону. В его руках она, кстати, не выделывает никаких фокусов — металл и металл. Ничего больше.       Чеканя шаг, как на параде, даже по-молодецки, щегольски оттягивая носок, гвардеец подносит корону своему командиру. Марек тоже спешивается, почтительно принимает подношение. А затем, явно наслаждаясь торжественностью момента, лично поднимается на эшафот. Туда, где прямой и тонкий, ждет его принц Искандер. Вполне возможно — будущий король Искандер. Искандер Милосердный? А что, ему пойдет куда больше, чем ныне покойному дядюшке Исидору.       Марек ступает медленно и чинно, солдаты пристально изучают толпу на предмет выявления недовольных и предупреждения возможной смуты. Однако дураков нет. Уж больно впечатлило простые народные души устроенное покойным претендентом на королевский престол представление. И Скай… Если у него все получится, то он…       Все смотрят на Марека и Ская, а я смотрю на господина королевского мага. Потому что вот он совершенно точно не обрадуется, коли принц взойдет на престол. Война короля и магов? Вдруг корона снова вспыхнет, только уже не в руках принца, а у него на голове? И вовсе не синим, а обычным, рыжим пламенем? И будут гореть они оба: проклятый венец и мятежный принц — до тех пор, пока от одного из них не останется лишь горстка серого пепла? Потому что «королевское серебро», вполне возможно, уцелеет даже в этом огне.       А значит… Значит… Вот оно — мое время подняться на эшафот. Не так я это представлял, но…       Марек преклоняет колено перед принцем и протягивает ему венец.       Принц серьезно роняет:       — Благодарю! — и что-то добавляет совсем тихо, одними губами.       Судя по враз изменившемуся лицу Марека, могу только предположить, что это слово «генерал». Или даже сразу «маршал»? Марек смотрит неверяще, потом поднимается с шершавых досок помоста и делает шаг в сторону, дабы не закрывать толпе обзор.       Скай берет корону и возносит ее над головой. Затем произносит торжественную формулу:       — Добрые люди, перед вами, свидетелями слов моих, клянусь править справедливо и милосердно!       Король Искандер Первый. Милосердный.       Дальше — короткими урывками: серебряный венец ложится на голову Ская. Господин ректор магической академии в очередной раз воздевает вверх правую руку, точно собираясь кого-то благословлять. Я, весьма невежливо отпихнув стоящего возле деревянных ступенек солдата, взлетаю на эшафот. Марек сначала, следуя заложенным в нем инстинктам, кидается мне наперерез, а потом, видимо, вспомнив о нашем уговоре, отступает. Хотя наверняка в его взгляде можно прочесть: «Сейчас-то какого черта?!»       С пальцев господина Анжелуса срывается про́клятое пламя. А я, как всегда, успеваю только одно — сделать последний шаг и встать у него на пути. Судьба у меня такая.       Король умер.       Да здравствует король!