На заре

      — Все привыкнуть не могу, — задумчиво произнес Муравьев, — насколько все поменялось. Когда мы уезжали, еще была оттепель. В Париже я вспоминал именно такую Россию: вдохнувшую свободу, надеющуюся на большее и лучшее. Как в фильмах, что тогда снимали, каких-то пьяняще счастливых, помнишь? Почему-то мне казалось, что все так и будет, когда вернусь.       — А я вот не могу привыкнуть, что ты теперь дымишь, как херов паровоз, — ворчливо отозвался Пестель, демонстративно морщась.       — Паша, побойся бога — или кого мы теперь боимся? Мы на улице, дует ветер, что ты вообще унюхать умудрился?       Друг промолчал, неопределенно пожав плечами.       — Я постараюсь при тебе не курить, если это сделает тебя счастливее.       — Счастливее меня сделает соблюдение естественных прав человека, — огрызнулся Пестель. — Но от лица легких спасибо.       Муравьев усмехнулся, качая головой: будто никуда и не уезжал. Паша почти не изменился, только взгляд стал жёстче. Пестель так и не объяснил, за что был отчислен с философского и исключен из комсомола, ограничившись сухой формулировкой: «распространение идей, противоречащих советскому строю». Они обсуждали это однажды, сразу по возвращении Муравьевых в Россию, и Серёжа понял, что лучше тему не поднимать. Захочет — расскажет. Тогда же узнал, что оставшийся не у дел друг занялся фарцовкой, судя по всему, успешно. Откуда-то он доставал все: запрещенную литературу, иностранный алкоголь, парфюм, одежду и даже мелкую технику.        — Помнишь, — Пестель поежился, пряча руки в карманы куртки, отчего стал неуловимо напоминать нахохлившуюся птицу, — в прошлом году было покушение на Брежнева? Кто-то из армейских пытался застрелить, звания не помню. Открыл огонь по кортежу, когда тот мимо проезжал. Только машины перепутал, и все впустую.       Муравьев молча кивнул: слышал об инциденте от отца.       — Я часто об этом думаю… Знаешь, ведь если бы задумка удалась, если докрутить идею, такое могло получиться.       — Да ничего бы не изменилось, Паш. Была бы новая волна арестов, ужесточение режима, назначили бы нового генсека, вот и все.       — Мелко мыслишь. Это вопрос подготовки. Нужен план, свои люди, правильное время — и тогда будет возможно срубить верхушку.        — И что, опять строить новый мир, желательно с нуля? Уже строили, все никак достроить не можем. Тогда погиб шофер, а стрелявшего упекли в дурку — считай, пожизненное. Хорош исход?       Пестель выругался. Процедил:       — Ты перемен хочешь или нимб свой сраный не запачкать? Размяк ты в Париже, вот что. Только и делаем, что языками чешем и власть ругаем, а толку-то.       Муравьёв промолчал. Раньше Пестель — он же старше и умнее! — вызывал безоговорочное уважение, а сейчас… Они все так же мечтали и думали об одном, только Пашины идеи все чаще вызывали ужас, а не согласие.       Серёжа поднялся со скамейки. Стая голубей неподалеку суматошно упорхнула подальше.        — Мне пора.        — Ну и катись, — беззлобно отмахнулся друг.        — Береги себя, — и, похлопав его по плечу, Муравьев пошел по слякотной от первого снега дорожке.  

— // —

      — Даже не знаю, как отблагодарить, — Аня подняла полный восхищения взгляд. — Я бы в жизни сама их не достала!       — Да будет тебе, — отмахнулся Серёжа. — Ты сколько времени потратила, помогая мне с изучением стандартов и порядка аттестации. Да и родители не большие поклонники балета, не волнуйся.       — Мама просто с ума сойдет от счастья! Но не стоило ради этого приезжать, правда…       — Ты болеешь, а концерт через три дня.       Аня виновато коснулась горла свитера.        — Мне так неудобно… Может, хоть на чай останешься?       Хлопнула входная дверь. На проходе стоял Анин сосед, Миша, кажется. Уже снявший куртку, но еще в темно-зеленой шапке с детским помпоном, он напоминал лыжника с плакатов.       — Салют, дети мои! — расплылся в улыбке парень. — Представляете, в перерыве между прогонами сцен Чацкий подрался с Ромео! Мельчает культура, господа, мельчает…       Расправившись со шнуровкой ботинок, Миша заговорщески подмигнул обоим и, присвистывая, скрылся в своей комнате.       — О чем это я… — начала девушка.       Муравьёв вспомнил: их считают парой. Мысль оказалась на удивление неприятной. Появилось глупое импульсивное желание открыть дверь и сказать что-то вроде: «Неудивительно, что они не смогли найти общий язык — один из России, другой из Италии. Кстати, с Аней меня ничего не связывает. Хорошего дня».       — Знаешь, я, пожалуй, пойду. Поправляйся скорее.  

—//—

      — Нет, Матвей, как бы тебе объяснить…       — Словами, душа моя, словами — добродушно хмыкнул брат, разливая остатки вина по бокалам.       Квартирник, на который Муравьевых зазвал Пестель, находился в разгаре, когда Серёжа почувствовал острую нужду выговориться. Они сидели в углу гостиной, на фоне тихо бренчали что-то из Визбора, —словом, атмосфера казалась самой располагающей.       — Я второй месяц как вернулся и не понимаю, что делать. Все по-другому, куда ни глянь — все лишние и неприкаянные. Рылеева не печатают; Трубецкого не публикуют — а то, что публикуют — жалкая идеологическая лапша; Пестель фарцует — и хоть сто раз он мне скажи, что его все устраивает, не поверю! Помнишь, как он за сборную играл до того, как исключили? А как в школе мечтал заниматься философией?       Матвей сочувственно молчал. Серёжа нервно отпил и продолжил:       — Прожил пять лет в самой свободолюбивой стране, а теперь надо следить за каждым ебаным словом. Я был свидетелем того, как студенты устроили революцию, — черт, я даже участвовал! — а сейчас доказываю свою лояльность к партии. К работе не допустили, надо экстерном сдавать экзамены. Еще куратора приставили. А главное, Матвей, я надеялся, что почувствую себя дома. А на деле будто хожу по декорациям, а дома-то и нет.       — Это пройдет. Привыкнешь, освоишься. Спроси у папы…       — Миша, а сыграй ты что-нибудь! — раздался особенно громкий голос.       Предложение поддержали еще несколько одобрительных выкриков. В дальнем углу появилось движение, и, деланно ворча, на пустующую часть ковра кто-то вышел. Прищурившись, Серёжа опознал Аниного соседа. Муравьёв заинтересованно вскинул брови. Впрочем, в самом присутствии парня ничего удивительного не было, на квартирниках знакомых было в лучшем случае половина.       Шутливо поклонившись — и, кажется, приветственно кивнув в сторону, где сидели братья — Миша сел по-турецки. Оперевшись спиной о батарею, он осторожно принял протянутую гитару.       Полумрак комнаты разрезал островок теплого света торшера, что высвечивал золотисто-рыжие завитки волос, точеный профиль и тонкие пальцы, на пробу цепляющие струны. Муравьёву стало казаться, что он очутился на полотне одной из картин Возрождения.       Гитарист прикрыл глаза и запел. Перебор струн звучал низко, ровно и чуть печально, а голос Миши, при разговоре всегда казавшийся глуховатым, потянулся на удивление чисто и переливчато.       Сереже снова девять. Ему кажется, что он вот-вот лопнет от счастья — папа часто занят, и любой день, проведенный с ним, сразу становится праздником. За отличную успеваемость его награждают походом в парк Горького и даже покупают шайбочку мороженого с хрустящими вафлями по обе стороны. Неудобно, конечно — липкое и по пальцам стекает, но тем интереснее есть его наперегонки с палящим солнцем, тем вкуснее незаметно от родителей потом облизывать пальцы. Возвращаясь домой, уже в сумерках, они слышат эту песню из чьего-то открытого окна и даже останавливаются, чтобы послушать. Серёжа потом неделю будет вытягивать еще тонким голоском: «Ты течешь, как река, странное название!..», чем будет бесконечно умилять родителей. Позже, каждый раз, когда ему становится грустно, он просит маму спеть ту ласковую и отчего-то грустную песню.       На последней строчке между ребер защемило так сильно, что пришлось резко, хватая ртом воздух, вдохнуть. Серёжа будто очнулся. Проморгался, прогоняя водную пелену с глаз и стал тихо пробираться к выходу, надеясь, что останется незамеченным.       Судя по непреодолимой тоске, разлившейся по венам, чувство дома все-таки вернулось.