На заре

      — Не понимаю, как ты умудряешься ничего не писать. Учишься и работаешь буквально в самом сердце города — тут каждый камень дышит поэзией!       — Годы выдержки и сурового аскетизма, — будто делясь секретом, сказал Трубецкой. — И что значит — не пишу? У меня несколько публикаций в журналах, между прочим.       — Сам же знаешь, это не то, — отмахнулся Рылеев. — И это позор, а не статьи, будем откровенны. Я тебя не осуждаю, зарабатывать как-то надо, но гордиться тут нечем. Твои лучшие статьи и мои стихи никогда не пересекутся с издательством.       Почему-то они пошли гулять, а не остались у кого-то дома. Почему-то свернули с излюбленного поэтом маршрута и теперь шли вдоль набережной Мойки, обходя потемневший безжизненный остров Новой Голландии. Почему-то перелезли через ограждение и теперь протаптывали дорожки на нетронутом снегу в одичавшем садике. Между чернеющих блестящих веток проглядывал фасад здания, некогда дворца какого-нибудь князя или графа, теперь — меланхоличного призрака былой эпохи. Дальнее окно первого этажа скалилось разбитыми стёклами, остальные были забиты фанерами; нежно-жёлтая краска пластами отходила от стен; у ограды, наполовину уйдя в снег, лежал бюст, упавший с постамента. Остальные бюсты, еще державшиеся на своих местах, будто оборачивались с высоты стены посмотреть на товарища.       Все было не так, как обычно: Рылеев слишком мало говорил, слишком часто хмурился своим мыслям и прятал нос в складки колючего темно-серого шарфа, который он терпеть не мог и носил только в самые мрачные дни; сегодня он был сплошное слишком. Трубецкой видел все, но спрашивать не торопился: знал, что скоро друг и так расскажет. Лично он тишину, прерываемую только ритмичным хрустом снега, находил вполне умиротворяющей.       — Это просто не может так продолжаться, — вдруг раздражено сказал Кондратий. Трубецкой молчал, позволяя спонтанным мыслям поэта литься свободным потоком. — Вчера виделся с Иосифом. Его снова вызывали; мягко намекнули, что для всех будет лучше, если он уедет. Иначе ссылкой не отделается — снова принудительное лечение или тюрьма, да что я тебе рассказываю, сам знаешь, какой ад они могут устроить.       — Как он?       — Иронизирует, как всегда. Это уму непостижимо, Серж! Своими руками избавляемся от величайшего поэта наших дней — отравляем Сократа, можно сказать! — Рылеев прервался, тяжело дыша. Поправил шарф и заговорил тише: — Помнишь, в прошлый приезд Пестель предлагал устроить демонстрацию, сразу здесь и в Москве?       Трубецкой нахмурился. Влияние Пестеля на готового к любым порывам поэта имело несколько пугающий масштаб. Рылеев заражался каждой радикальной идеей в считанные секунды, бросал весь свой пыл на развитие и проработку планов, искренне готовый умереть, сражаясь. (Замечания Трубецкого, что сражения эти — борьба с ветряными мельницами, демонстративно игнорировались.) С визита Паши прошел без малого месяц, а Кондратий все вспоминал очередную безумную задумку фарцовщика.       — Ту забастовку, план которой вы чертили на моей кухне на газетах после бутылки коньяка? — насмешливо поднял бровь Сергей.       — Насмешничаешь! — глаза Рылеева гневно заблестели.       — Пытаюсь быть реалистом, — уже мягче возразил Трубецкой, придерживая поэта за локоть. Прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Назови мне хотя бы одну успешную демонстрацию, забастовку, митинг за последние полвека — я имею в виду результат, где участники не получили ссылку в лагерь, тюремный срок или принудительное психиатрическое лечение, — и я сам ее возглавлю.       Кондратий сделал шаг вперед, впиваясь глазами в каждый сантиметр лица напротив, будто ища что-то.       — Ты, Князь, — в важные моменты в его голос всегда примешивалось почти театральное придыхание, — возглавишь?       Трубецкой выпрямился и твердо кивнул:       — Возглавлю. Только вы, — он холодно улыбнулся, — товарищ литератор, не назовете мне ни одного такого случая. Идея обречена на провал. Сейчас не тридцатые, но всем причастным свой срок повесят, в этом не сомневайся.       — Да ты трус, — пораженно выдохнул Кондратий, отступая и чуть не падая из-за проломившегося под ногами наста. Глаза его лихорадочно бегали, словно он впервые увидел человека перед собой. — Блещешь умом и ведешь смелые беседы, пока безопасно, а когда приходит время действовать — отступаешь?       — Я, может, и трус, а вот ты совсем обезумел, — процедил Трубецкой. Он сделал шаг навстречу, закладывая руки за спину, неуловимо напоминая хищника. — Ты не видишь разницы между утопически-романтическими идеями времен Французской революции и реальностью, в которой мы живем. Не всякая власть свергается выводом войск на площадь, не любая проблема решается демонстрацией. Но любое действие имеет свои последствия.       Каждое сказанное слово будто приносило Рылееву физическую боль. Он пораженно стоял, а потом неверяще покачал головой и развернулся, прошептав что-то. Проваливаясь в сугробах, поэт поспешно направился к прорехе в заборе.       Трубецкой шумно вздохнул, закидывая голову, и горько улыбнулся. Удивительно, что его не прокляли, Кондратий любит драматичные концовки.       Возвращаться домой пока не хотелось. Чувствовать давящую пульсацию под рёбрами — тоже. Покружив по садику, Сергей устроился на единственном пеньке, предварительно смахнув снег. Взгляд упал на кожаный дипломат, который он, того не замечая, нес в руках все это время. Стянув зубами перчатку, мужчина оледеневшей за секунды рукой открыл щелкнувший замок и вслепую вытащил тонкую книжку.       Последний месяц он задерживался на работе до тех пор, пока не выгонял вахтер, в результате тайно напечатав несколько десятков книг. Этому предшествовала долгая кропотливая работа — получить доступ к печатной машине, договориться с парой нужных людей, разобраться с версткой, при всем этом не привлекая к себе ненужного внимания. Он был искренне горд результатом: все еще самиздат, но качество издания почти не уступало экземплярам официальной печати. Сергей планировал подарить первый образец сегодня, как чуть запоздалый подарок на Новый год. Не получилось.       Трубецкой наугад открыл сборник, бездумно пробегаясь глазами по строчкам.

Но где, скажи, когда была Без жертв искуплена свобода? Погибну я за край родной, — Я это чувствую, я знаю… И радостно, отец святой, Я жребий свой благословляю.

— Чума на оба наших дома, — обреченно выдохнул Трубецкой, захлопывая сборник.

— \\ —

      Редко когда их ссора затягивалась надолго, поэтому осознание, что уже вторую неделю бледное лицо Рылеева не маячит перед глазами, было крайне неприятным. Идти на мировую первым Трубецкой, впрочем, не собирался: не позволяла уязвленная гордость и осознание своей правоты.       Но растущий клубок беспокойства постепенно мешал сосредоточиться даже на абсолютно обыденных вещах. Вот и сейчас — ему бы уже стоять на автобусной остановке, но бритвенная машинка оказывала яростное сопротивление и привычный ритуал затягивался.       Раздался раздражающе громкий телефонный звонок. Трубецкой, чертыхаясь, помчался в гостиную.       — Слушаю, — резко бросил он.       — Какое счастье, что я тебя застал!       — Анненков, ты, что ли? — нахмурился Сергей, пытаясь опознать собеседника.       — Да, прости, совсем забыл — путано зачастил голос знакомого. — В общем, ты нам нужен. Рылеева арестовали.