На заре

      Серёже звонили редко. Вернувшись в Москву, они с родителями решили разъехаться, и с папиной помощью Муравьев перебрался в отдельную квартиру, гораздо скромнее и дальше от центра, но в условиях острого квартирного вопроса по всей стране его бы устроил и худший расклад. Количество людей, знавших его новый номер, можно было пересчитать по пальцам рук. Тех, кто предпочитал звонить вместо внезапного визита, было еще меньше.       Поэтому, услышав трель телефона, он удивлённо отложил книгу и поднялся из кресла. Наклонившись, взял трубку и ответил, рассеяно глядя в окно:       — Да.       — Salut, mon amour russe.*       Этот голос он не слышал три месяца и даже не надеялся больше услышать.       — Сумасшедший, — Серёжа зажмурился до звездочек в глазах и вцепился трубку, будто это могло сократить расстояние в тысячи километров. Страшно представить, во сколько обойдётся Лансу международный звонок. И хоть Муравьев сразу перешёл на французский, иррациональный страх, что телефонистка может подслушать что-то лишнее, крепко пустил корни, не давая дышать полной грудью.       — Разве не поэтому ты тогда обратил на меня внимание? — задорно спросил голос. — Не беспокойся, я могу себе позволить этот звонок.       — Как?..       — Твой отец любезно дал мне твой новый номер.       Серёжа скользил глазами по далёким жёлтым пятнышкам окон соседних домов, но видел только обрывки последних трёх лет парижской жизни.       На втором курсе, заново открыв для себя французское кино, он стал завсегдатаем одного кинотеатра неподалеку от университета. Ходил на самые ранние сеансы, наслаждаясь полупустым залом и через пару недель запомнил парня, что не пропустил ни одного показа и всегда сидел на полу, почти вплотную к экрану. В день, когда Муравьёв решился подойти к незнакомцу и спросить, чем ему так насолили сиденья, тот сам обернулся и, подмигнув, жестом пригласил присоединиться. Так и познакомились. Весь следующий месяц молодой архитектор Ланс встречал его после лекций и они вместе ходили в тот же кинотеатр, уже на вечерние сеансы.       Серёжа помнил, как засыпал на парах из-за их ночных прогулок; как искренне Ланс интересовался его детством, проведённом в совершенно другом мире; как подарил ему издание «Доктора Живаго» после монолога о не печатающемся на родине Пастернаке; как Серёжа с ужасом осознал свою влюблённость и проходил все стадии принятия; как не спал ночами, подбирая слова признания; с каким облегчением рассмеялся, когда Ланс спросил, может ли его поцеловать; как он неумело отвечал, чувствуя одновременно восторг и страх быть замеченными в полуночном парке; как он почти всё лето провёл в крошечной квартире Ланса, где из мебели был матрас на полу, два стула и складной стол, зато чертежи и обгрызённые карандаши занимали все горизонтальные поверхности; как блеснули пониманием глаза отца, стоило им только появиться на пороге квартиры; как непросто дался разговор с родителями, но каким благословением оказалась их поддержка; как они с Лансом, сидя на полу, всю ночь рисовали плакаты для протестов в 68-м**; как, полные восторженной злобы, шли в первых рядах и выкривали лозунги; как он давал Серёже свои любимые эссе на французском и просил читать вслух, пока, скрючившись, работал над чертежами; как довольно урчал, когда Серёжины пальцы ласково касались затёкшей шеи после многочасовой работы. Серёжа помнил всё, но вспоминать себе запрещал.       Когда стало известно, что дипломата Муравьёва Родина требует назад, оба понимали, что это конец. Ланс первое время порывался уехать следом, но Сережа ему даже думать об этом запретил — не умеющий следить за своим языком француз бы и месяца там не продержался. А сам Муравьёв, только закончивший дипломатическую академию, предвидел множество проволочек и проверок на верность, ожидающих по возвращении. О возможности выехать из страны в ближайшие годы можно было забыть.       Прощание вышло скомканным и не таким уж болезненным — это потом как обухом по голове приложило осознание, что Ланс — Ланс, не вылезающий из чёрных водолазок, трогательно шепчущий картавое «Се-рё-жа» в моменты близости, пахнущий сигаретами и немного кедром, с вечно вымазанными в чернилах и графите пальцами, остался в Париже.       Они пообещали не звонить друг другу, не цепляться за призраки прошлого, не растягивать агонию расставания и спокойно жить дальше.       — Почему? — спросил Муравьев, не находя в себе сил сформулировать предложение длиннее.       — Скажи, что ты в порядке. Мне снятся кошмары с тобой в главной роли.       — Я скучаю, — выдохнул Серёжа в трубку, облокачиваясь о подоконник, — первые месяц искал твои черты в каждом прохожем. Теперь прохожу идиотскую переаттестацию, чтобы быть допущенным к работе и просто умираю без хороших сигарет. Ты как?       — С этим ты справишься. Я… я наконец починил свет на кухне, представляешь? — Сережа улыбнулся и кивнул, на пару секунд забыв, что собеседник его не видит. Их разделяло теперь слишком многое, чтобы обсуждать что-то более личное, чем электрика и табак. Но будто в противовес этой мысли Ланс заговорил снова: — Скажи мне, что нашёл кого-нибудь, — Муравьёв был готов поклясться, что в этот момент бывший любовник лукаво прищурил глаза и склонил голову набок, как всегда делал, задавая неудобные вопросы.       — Я… — он хотел было сказать «нет», но вспомнил выхваченного светом Мишу на квартирнике, тепло его ладони при рукопожатии и открытую солнечную улыбку, — я не знаю. Возможно, есть кое-кто, но мы едва знакомы. Здесь все немного сложнее. Ты…       — Я пока свободен и независим, как Франция, — со смешком ответил на неозвученный вопрос Ланс, но тут же серьёзно добавил: — Так познакомься с этим кое-кем. Нам обоим надо двигаться дальше, Серж. Ты слишком хорош для того, чтобы прожить всю жизнь в одиночестве. Ради себя и меня, будь снова счастлив, и если для этого нужно помахать с кем-то на пару плакатами, то устрой чёртов митинг или это сделаю я.       Парень тихо засмеялся.       — Тебе не понравится Союз, Ланс. Я сам устрою, не маленький.       — Тогда не заставляй меня приезжать — из русского я знаю только твое имя, два ругательства и как сказать о любви. Дерьмо, кажется, наше время заканчивается.       «Уже закончилось», — горько подумал Муравьёв.       — Прощай, Ланс. Не кури в постели и… хорошей тебе жизни.       — Первое обещать не могу. Прощай, Се-рё-жа.       Какое-то время Муравьёв ещё слушал гудки, не находя в себе сил положить трубку и оборвать нить, связывающую с ироничным тощим архитектором, живущим где-то на окраине Парижа.       Он распил в гордом одиночестве полбутылки коньяка, слушая пластинки Шарля Азнавура, привезённые с собой из Франции, и в последний (честно слово, последний) раз перебирал в памяти воспоминания будто из прошлой жизни.

— // —

      Серёжа не строил больших ожиданий от вечера. Он бы, скорее всего, вообще не пошел, предпочтя компанию Паши Пестеля, но вечный цинично-мрачный настрой друга плохо наслаивался на собственную меланхоличную угрюмость. Помня недавний разговор с Лансом, Муравьев решил сходить, развеяться. В конце концов, танцевал он неплохо.       Едва зайдя в зал и увидев сцену, Серёжа не поверил глазам.       Он снова здесь. Снова будет петь.       И он       отрастил       усы.       Серёжа был уверен, что будет думать об этом целый вечер — слишком нелепо они смотрелись на молодом, даже нежном лице, выхваченном светом прожектора. Но стоило Мише запеть, как мысли о дисгармонии бытия забылись.       Танцевать, несмотря на энергичность песен, не хотелось — единственный человек, которого он бы и пригласил, стоял на сцене, улыбаясь в невыносимо дурацкие русые усы. Только пара песен были достаточно задорными, чтобы перевесить желание стоять и смотреть. Миша, кажется, это заметил, но судя по постоянно возвращающимся к нему глазам и расползающейся против воли улыбки, не возражал. От таких переглядок Серёжа и сам усмехнулся. Как школьники, ей богу.       А потом объявили медленный танец.       Песню он узнал с первых аккордов. Ещё и французский, значит. Возможно, дело было в языке, но Миша переменился кардинально. Ясные, открытые глаза затуманились и смотрели полусонно, прячась за тенью ресниц, в голосе прибавились новые влюблённо-тоскливые ноты, а движения приобрели какую-то кошачью грациозность. Он склонил голову набок, будто позволяя любоваться изгибом шеи и вычерченными скулами, и неспешно пел, любовно выводя каждую ноту.       Серёжа так заслушался исполнением, что не сразу заметил, что пели, собственно, ему. Будто отсекая языком всех свидетелей — хотя на музыкантов никто и не смотрел, все танцующие были заняты друг другом (он проверил), — будто за подозрение в подобной связи не грозит тюрьма или принудительное лечение, будто петь о любви с такой оглушающей искренностью едва знакомому человеку — самое обычное дело. То ли парень был храбрецом, каких поискать, то ли непробиваемым идиотом.       Песня затихала, и на лице парнишки промелькнул ужас — сам испугался такой откровенности. Сережа пытался поймать взгляд, чтобы дать понять: ничего страшного не произошло, увиденное останется между ними, а главное — он совершенно не против, но весь остаток вечера парень смотрел куда угодно, только не на него.       Муравьёв даже караулил у выхода, ожидая, когда появится незадачливый музыкант — должен же он когда-нибудь появиться, верно? Но через полчаса бесплодного ожидания и две нервно выкуренных сигареты решил не давить и поехал домой. В конце концов, ему было, о чем (о ком) подумать.       Идея поехать к Мише домой — где еще его ловить, Серёжа не представлял, — и поговорить по душам казалась хорошей ровно до момента, пока он не вдавил кнопку дверного звонка. Он даже не придумал, что говорить!       Но парнишка стоял на расстоянии вытянутой руки, смотрел недоверчиво и опять говорил про Аню. Ну причем тут Бельская?       Серёжа ожидал, что Миша, как это было несколько раз, выйдет на лестничную площадку, достанет жестянку-пепельницу, прятавшуюся в углу, и выкурит с ним сигарету-другую. Они перекинутся парой шуток, поговорят, а там как карты лягут.       Вместо этого парень удивлённо взлохматил челку и, пожав плечами, отошёл в сторону.       — Ну, проходи тогда.       Муравьёв чуть потерянно кивнул и прошёл в прихожую. Бестужев перегнулся через него, закрыл дверь и, не оборачиваясь, направился в свою комнату, еле слышно шлепая босыми ногами. Сережа принял это за немое приглашение и, наскоро разувшись, пошел следом, на пару мгновений затормозив перед крашенной белой краской дверью.       Комната была узкой, непропорционально длинной, и заканчивалась огромным окном, через которое утреннее зимнее солнце осторожно высвечивало квадраты на паркете. На низком широком подоконнике стоял бюст кого-то, отдалённо напоминавшего Маяковского, заботливо укутанный шарфом. Сверху покоилась знакомая шапка с помпоном, криво натянутая на затылок.       Вдоль стены алел стяг, на котором чуть скошенными влево белыми буквами было выведено: «Запрещается запрещать!». Рядом на гвозде висела гитара. Вплотную к подоконнику стояла кровать с железной спинкой, жесткая и скрипучая даже на вид. Увидев смятые простыни и почти сползшее на пол одеяло, Серёжа почувствовал укол вины: кажется, разбудил. У входа расположился простенький комод с чуть облупившимся по углам лаком. Сверху стояло прислоненное к стене небольшое зеркало, по краям которого были прикреплены чуть выцветшие чёрно-белые снимки. С высокого потолка свисала одинокая лампочка без абажура.       Миша переложил стопку книжек с единственного стула на пол и, жестом указав на освободившееся место, сел на кровать. Наклонившись, подцепил висящую на спинке кровати клетчатую рубашку и накинул сверху. (За это Серёжа был благодарен — смотреть на выглядывающие из-под майки ключицы было тяжело, не смотреть — ещё тяжелее.) Уткнувшись острым подбородком в подставленную ладонь, Бестужев выжидающе уставился на гостя.       Серёжа планировал сказать что-то вроде «Знаешь, мы слишком часто случайно встречаемся», или «Ты потрясающе выступил вчера, давай сходим куда-нибудь?», или «Я бы хотел хоть раз поговорить с тобой нормально, а не на бегу», но вместо этого сказал:       — Аня не моя девушка.       Миша кивнул и недоуменно выгнул бровь, будто спрашивая: «И ради этого ты пришел?». Но вслух сказал:       — Ты же знаешь французский, верно? — парень нервно поджал губы, отводя взгляд в сторону.       Он боялся.       — Благодаря этому я вчера прожил один из самых прекрасных моментов в жизни, — на французском ответил Серёжа, ловя Мишин взгляд. Сейчас или никогда, — И повторил бы, если ты хочешь. Может быть, я неверно считал твой вчерашний посыл, — Бестужев тихо застонал и смущенно спрятал лицо в ладонях, — но мне показалось, что ты тоже не против моей компании.       Миша убрал руки и закусил губу, обдумывая услышанное. Напряжённо смотрел несколько мучительно долгих секунд и, наконец, расплылся в самой белозубой и счастливой улыбке, что Муравьёв когда-либо видел.       — Правильно все ты считал… блять, я же опаздываю! — вдруг воскликнул он, подрываясь с кровати. — У меня сегодня занятия в мастерской, совсем забыл!       Миша торопливо застегнул пуговицы рубашки и метнулся к комоду. Серёжа наблюдал за его спешными сборами, не зная, куда себя деть. Парень обернулся, держа в руках штаны. Посмотрел на них, на спортивки, в которых был сейчас, и на Муравьева.       — Ты мне, конечно, нравишься, но переходить к той стадии, где ты видишь меня без штанов, я пока не готов. Встретимся сегодня в семь, на Патриарших, сможешь?       — Это свидание? — решил уточнить Муравьев, поднимаясь со стула.       — Конечно, свидание. С незнакомцами там гулять опасно, — и, подмигнув, Миша открыл дверь и скорчил виноватое выражение лица.       Серёжа вприпрыжку спускался по лестнице, чувствуя, как тугой узел в груди сменяется легкостью. Кажется, все налаживалось. * — Здравствуй, моя русская любовь. **в 1968 году Францию накрыл глубокий социальный кризис, что вылилось в массовые забастовки и демонстрации; ключевую роль сыграли студенческие выступления и протесты.