Расплата. Пункт первый: реликвия

Бежать. Бежать. Бежать. Быстрее. Хоть бы не заметили. Дверь, коридор, ещё дверь, два поворота направо. А теперь вниз, вниз, вниз. На месте. Всё хорошо, всё хорошо. Хочется убедить себя в этом. Но ничего не хорошо! Сегодня утром к нему зашла воспитательница. Одна из тех, кому можно рассказывать всё. Ну, относительно. Она не была тактичной. Говорила всё, что думала. И считала, что это правильно. Может, и правда, так правильнее. Хотя истина и не всегда приятна. Она принесла хорошую новость. Поначалу он так думал. Его хотят усыновить! Те люди, с которыми он виделся два раза в неделю каждый месяц. Они всё-таки решили усыновить его! Специально приехали из города в эту деревню. За ним. Хотят усыновить. Именно его. Он радостно кинулся собирать вещи. У него их не так много. Особенно здесь — в этой комнате. Нельзя всё держать на виду — заберут. Нужно пройтись по тайникам и забрать все ценные вещи: сто рублей мелочью, которые он собирал буквально всю жизнь, серьга, найденная на одной из прогулок (она красивая, золотистая, с оранжевым камнем), рисунки, подаренные Лолой. Она очень красиво рисует. Обязательно станет кем-то важным в этом мире. Обязательно. Нужно попрощаться с ней. Но как же они теперь друг без друга? Может, не стоит соглашаться? Хотя они и обещали, что не будут думать друг о друге, если одного из них усыновят. Каждый будет счастлив за другого, и этого достаточно. Но всё же… Он сидел с красной рубашкой в руках, думая обо всём этом, рядом лежала наполовину заполненная сумка. Тогда-то в комнату и вошли они. Всегда ходят втроём. Верные друзья. Друг за друга горой. Действительно, такой дружбе можно только позавидовать. — Мы тут слышали, тебя забрать хотят, — Первый сделал шаг вперёд. Его длинные светло-русые волосы были собраны в хвост. Это хорошо. Значит у него хорошее настроение. Обычно он ходит с распущенными. — Это правда? Мальчик кивнул. Не хотелось с ними общаться, не хотелось никак с ними взаимодействовать. Но реагировать нужно было, иначе хуже. Они сильнее, быстрее, умнее. Им верят. А ему нет. Его накажут. Поэтому нужно делать всё с осторожностью. Скоро всё закончится. Скоро всё будет хорошо. — И что же ты вот так покинешь нас? — Второй сделал притворно-грустное лицо. — Даже не попрощавшись? Он мял в руках многострадальную красную рубашку и упёрся взглядом в пол. Жаль, что на нём сейчас не эта рубашка. На красной ткани кровь менее заметна. А он не сможет пойти испачканным кровью к потенциальным родителям. Его не возьмут. — Отвечай! — приказал Третий. Ему не позволялось называть их по именам. Так их называли только воспитательницы. А друг для друга они придумали псевдонимы. Даже в своих мыслях мальчик не мог называть их имена. Мешал этот иррациональный страх. Было проще просто дать им номера. — Я-я хотел это сделать, — начал заикаться, показал страх. Не стоило! — после того, как соберу вещи. — Он слишком резко поднял голову. Но вовремя остановил взгляд где-то на уровне подбородка Второго. Не смотреть им в глаза, не смотреть им в глаза. Они синхронно засмеялись. Третий подошёл к нему и поднял за шиворот. Мальчик повис в воздухе. Он упёрся взглядом в цепь на шее своего мучителя. Может всё ещё обойдётся. — Не ври! — прошипел тот, что держал сейчас мальчика в руках. Первый скрестил руки на груди и весело посмотрел на Второго. Они кивнули друг другу, и Второй подошёл к сумке. — Так-так, посмотрим, что тут у нас, — он начал вышвыривать вещи из сумки. — Старые джинсы, старые футболки, старые трусы. И это ты называешь вещами? — Второй заржал, пнул сумку, и, подойдя к мальчику, надел его же нижнее бельё ему на голову. Все снова зло засмеялись. Третий даже хрюкнул от радости пару раз. — Тут они определённо смотрятся лучше, не так ли, Клык? Первый кивнул. Он сделал плавные шаги в сторону мальчика, которого отпустили, и из-за чего он шлёпнулся на пол. Первый присел перед ним на корточки и вынудил поднять голову. Чёрные, как пропасть, глаза. — Ты никуда. Отсюда. Не денешься, — жуткий шёпот. После он встал и также плавно пошёл к двери. — Запереть его в кладовке, как в прошлый раз? — послышался голос Третьего. — Делайте, что хотите, главное, чтобы он нескоро оттуда выбрался, — Первый даже не обернулся. Третий снова схватил его за шкирку. Приподнял к своему лицу: — И помни, даже если тебя когда-нибудь усыновят, ты всё равно вскоре окажешься тут. Ты бездарен. Ты никому не нужен. Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя! Нужно дать отпор! Главное добраться до комнаты ожидания, а там уже всё будет хорошо. Мальчик укусил руку, которая удерживала его. Третий ойкнул и ослабил хватку. Этого хватило, чтобы, сняв бельё с головы, добежать до двери. И столкнуться с той самой воспитательницей. Конечно, она всё видела. Все предпочитали ни во что не вмешиваться. Она просто стояла и ждала, чем всё закончится. — Ты готов? — спросила она с отрешённым видом. Даже не смотрела на него. Не получив, ответа, она сама заговорила: — Они правы, — пожала плечами. — Мало кому удалось остаться в семье надолго. В конце концов, и тебя вернут. Он убежал. Просто убежал. В проём между лестницей первого этажа и подвалом. Он даже плакать не мог. В этом нет смысла. Нет смысла. Где-то там его ждут потенциальные родители. А его даже искать не будут. Скажут, что не желает их видеть. Даже не заметил, что закрыл глаза. Пока не услышал шорох. Это мог быть лишь один человек. Только он знал это место. Но мало ли. Кто угодно мог обнаружить его. Ведь он всё-таки заплакал. Трусливо зарыдал. — Я тебя никогда не прощу, если ты упустишь этот шанс, — мелодичный голос. Странно, что из такого голоса получалось столь ужасное пение. Петь она не умела, да, зато рисовала получше всяких современных знаменитых художников. Он отнял руки от лица и посмотрел на неё. Лола. Красавица Лола. Рыжие волосы заплетены в две косички, россыпь веснушек на серьёзном личике. Чёрные глаза. Тоже пропасть. Только вот в них хотелось падать снова и снова. По собственному желанию. Её даже не так звали. Пьяница-мать и сама забыла, как когда-то назвала дочь. А Лолой — сокращением от настоящего имени — её звала бабушка — единственный родной человек. После её смерти она и оказалась тут. Мать лишили родительских прав, а кто отец вообще не известно. Известно лишь, что внешностью пошла в него. Это она поняла, когда рассматривала старые фотографии в бабушкиной квартире. Ни на кого из маминых родственников она не была похожа. — Шанс? — невольно всхлипнул. — На несколько дней? Чтоб потом меня вернули, и всё стало ещё хуже? Лола тяжело вздохнула. — Ты ясновидящий? Она была сильнее его, определённо. Не физически, естественно. Хотя, кто знает. Её почему-то никто не трогал. А может быть, он просто не видел этого. Пару секунд сверления глазами и Лола не выдержала: — Послушай меня, Глеб, — горячо заговорила она, — сделай всё, что угодно, стань самым лучшим сыном, в лепёшку расшибись, но сюда больше не возвращайся! Очень глупо не попробовать. — А как же ты? — Мы дали друг другу обещание, не забыл? Я бы даже не подумала о тебе, случись со мной такое. Давай, вставай — это твой шанс.

***

— Ну, что, Глеб Радов, — улыбнулась мама, — добро пожаловать домой. Он успел едва-едва. Когда Глеб ворвался в комнату, та самая воспитательница уже сообщала теперь уже его, Глебиным, родителям, что он не придёт. Но он пришёл. Мама держала его за руку и показывала его дом. А папа шёл позади и улыбался. — Смотри, сыночек, это твоя комната. Ты сможешь обставить её как захочешь. Оставим тебя пока одного. Обед скоро будет готов, выйдешь, — она головой указала мужу на дверь, и они вышли. Глеб сел на кровать и стал думать. Потому что, видимо, способность мыслить у него отключилась с того самого момента, как они с родителями вышли из этого приюта. Оставив всё позади. Теперь он сможет спать на самой удобной и чистой кровати, сколько захочет, не боясь, что ночью с ним или его вещами могут что-то сделать. Не боясь больше ничего. Какое же счастье! Просто не волноваться больше ни о чём. И всем этим он обязан им. И он, конечно, сделает для них всё, что угодно. Глеб огляделся. Комната была небольшая и пока почти пустая. Стены окрашены в бежевый цвет. В одном углу его кровать из какого-то тёмно-бордового дерева, а в другом почти во всю стену шкаф. На полу мягкий ковёр кремового цвета. Почувствовав запах чего-то жареного, Глеб понял, как же он сильно проголодался. Он ведь не ел ничего со вчерашнего вечера. Глеб робко вышел из комнаты и последовал за запахом. — Ты сможешь обставить комнату, как захочешь, — сказала женщина, накалывая картошку на вилку. — Завтра пойдём по магазинам, выберешь мебель. Потом и одежду купим. Однако Глебу кусок в горло не лез, он просто не мог поверить во всё это. Он страшно боялся, что сделает что-нибудь не так, и всё это растает, как сон. — Ты не любишь картошку? — спросила мать с беспокойством. — Клав, не цепляйся к парню, поест, как захочет, — заметил новоиспечённый отец. — Ты так ничего и не сказал за весь вечер. Тебе что-то не нравится? — Нет-нет, — слишком поспешно начал Глеб, — мне всё очень нравится, — и он стал есть картошку огромными кусками. По обеспокоенным переглядкам родителей он понял, что сделал что-то не то. Едва прожевав, он поспешил сказать: — Спасибо. И этого всем хватило. Отец хлопнул сына по плечу, а мать погладила по волосам. — Думаю, недельку побудешь с нами, пообвыкнешь, я покажу тебе город, а потом устроим тебя в школу, — рассуждала женщина. — Ты хочешь в школу? — Да, — медленно кивнул Глеб. Он даже не думал об этом. Школа. Он наденет красивый костюм, мама поправит его волосы, папа скажет, какой он уже большой, настоящий мужчина. И он будет как обычный ребёнок, ребёнок с папой и мамой. И может быть даже в классе у него появятся друзья. Но воспоминание о Лоле, которая осталась в этом ужасе и стала теперь частью прошлого кошмара, заставило немного загрустить. Сытный ужин, которого у него не было никогда в жизни, разморил мальчика, глаза стали слипаться, и мама это заметила. — Ты можешь пойти отдохнуть, — по-доброму улыбнулась она, а у Глеба внутри зарождалось незнакомое до этого дня спокойствие. Что же, впервые за много лет ему не будут сниться кошмары.