Разрушая стены

Сочельник я не переношу по двум причинам. Первая – забыв о том, что Рождество, вообще-то, праздник тихий и семейный, тупая серая масса, которую по недоразумению называют людьми, загодя начинает вливать в себя несметное количество алкоголя. Где они после этого оказываются с различными степенями повреждений и отравлений, думаю, объяснять не нужно. И вторая – неугомонная Ханджи считает, что всякий нормальный человек должен любить свой День Рождения. Вот и пусть любит, я не против. Но не надо распространять это на всех, кто оказывается в зоне ее внимания независимо от того, друг ты, коллега, или просто имел несчастье оказаться рядом. Мне не повезло проходить сразу по двум пунктам, поэтому к дню, в который мне больше всего хочется отсидеться дома, она начинает готовиться накануне. А это подразумевает шепот за спиной, смолкающие при моем появлении разговоры и глупые перемигивания медсестер. И из года в год ситуация не меняется. Поэтому остается только перетерпеть. - Красный или зеленый, Леви? - Чего? – я устало тру глаза. Смена подходит к концу, остался вечерний обход, и можно идти отсыпаться до завтрашнего утра. - Красный или зеленый? – не унимается Ханджи, прожигая меня взглядом. - Мне плевать, какого цвета будут гребаные шарики, крем на торте или твоя мини-юбка, поэтому отвали. - Грубиян, - обижаться она совсем не умеет. А жаль. – Окей. Синий. Ответить мне не дает настойчивый стук. - Проваливайте, - бормочу я едва слышно, но Ханджи уже открывает дверь, бормочет приветствие, сразу прощается и выскальзывает в коридор, предоставляя мне самому разбираться с гостем. Впрочем, копов я таковыми никогда не считал. Хмуро отвечаю на приветствие и интересуюсь: - Кто? - Микаса Аккерман, - полицейский без приглашения усаживается напротив моего стола. А, девчонка-однофамилица со странным навязчивым братом. - Разрыв селезенки, - вспоминаю я, - вывих правого бедра. Переведена из реанимации сегодня утром. - Можно посмотреть историю болезни? Просьба чисто формальна, потому что отказывать полицейским больница не вправе. Стараясь не думать, когда этот тип в последний раз мыл руки, протягиваю папку с документами и невзначай интересуюсь: - Здесь что-то нечисто? Коп пожимает плечами, внимательно рассматривая бумаги, в которых наверняка не понимает и половины. - Разглашать не имею права. А вот это мне уже не нравится. Потому что, если кто-то имеет на девчонку зуб и авария была способом от нее избавиться, добивать ее придут сюда. И понятно, почему меня подобный исход не устраивает. Полицейский просит снять копию, желает счастливого Рождества и уходит. Хорошо, что папка пластиковая и легко протирается антибактериальной салфеткой. Какое-то время задумчиво смотрю на высыхающую поверхность, перевожу взгляд на часы, тихо ругаюсь сквозь зубы и иду на обход. Начинаю с миссис Албертсон. Стараясь пропускать мимо ушей рассказы о трех кошках и таком же количестве внуков, сообщаю, что ее мочевой пузырь идет на поправку, вот только Рождество придется встречать здесь. Понятно, что старушку подобная перспектива не радует, ведь Бублик, Пончик и Кексик по ней так соскучились, так соскучились! - А можно им заглянуть на праздник? - На десять минут, если это внуки, и нет, нельзя, если это коты. Она смеется. - Вы такой шутник, мистер Аккерман! Серьезно? Фрэнк Бишоп, полезший через балкон к своей девчонке и оттуда сорвавшийся, встречает меня хмурым взглядом. А ведь еще с утра улыбался во весь рот. - Мы расстались, - мрачно сообщает он, хотя я ни о чем не спрашивал. - Ее перестали интересовать экстремалы-придурки? - Она боится остаться вдовой, если наши отношения зайдут слишком далеко. Вот идиотка. Вслух я, конечно же, этого не говорю, хоть и стоит. - Не переживай. Найдешь другую. - Ничего вы не понимаете, - огрызается он. Конечно, не понимаю. Куда уж мне. Обход идет своим чередом, и последней в списке остается девчонка-однофамилица. Того самого копа невдалеке от ее палаты я замечаю сразу, а потом перехватываю взгляд усталых зеленых глаз. Черт возьми, это больница или допросная? Микаса встречает меня слабой улыбкой. Выглядит она куда бодрее, чем минувшим утром, вот только в глазах плещется беспокойство. - Он и с тобой уже говорил? – интересуюсь я. Она кивает. - Да. А теперь, кажется, допрашивает Эрена. Кого? А, брата, который не-Аккерман. - Это стандартная процедура, - равнодушно пожимаю плечами и открываю историю болезни. Вот только копы не таскаются в больницу, если у них нет лишних вопросов. Но об этом я своей однофамилице не сообщаю. Переживать лишний раз девчонке точно не нужно. Смотрю результаты анализов, кидаю взгляд на шов и удовлетворенно киваю. - Все хорошо? – с легким беспокойством спрашивает она. - Лучше, чем может быть. Больше не кидайся под машины. - Не буду, - Микаса почему-то отводит глаза. А вот это уже интересно. Да что здесь вообще происходит? - Как нога? Вправлять ее пришлось уже после операции, разрыв селезенки стоял в приоритете, и теперь приходится бороться с последствиями. - Болит, - отзывается Микаса и тут же поспешно добавляет. – Немного. Знаю я это немного. Помечаю в карте увеличить дозу обезболивающего, прощаюсь и выхожу за дверь. - Я вспомнил, что утром с вами так и не поздоровался, - меня почти в упор прожигают зеленые глазищи. - Эрен... как там твоя фамилия? - Йегер, - с готовностью отзывается он. - Так вот, Йегер... - А по имени что, нельзя?! - Нет. Двигай за мной. Судя по ошарашенному выражению лица, приглашения последовать со мной куда-то он не ожидал. Впрочем, я – еще полчаса назад – тоже. - А... - Молчать. Пока я не скажу. Йегер послушно затыкается, до самого кабинета не произносит ни слова, а, оказавшись в нем, начинает чуть не с открытым ртом озираться по сторонам. - Да вы педант, профессор. Если он думает, что чистота и привычка не разбрасывать свои вещи имеет отношение к педантизму, пусть заблуждается и дальше. Комментарий оставляю без ответа, и, кивнув пацану на стул, усаживаюсь на свой. - О чем тебя спрашивал коп? Он моментально подбирается. - А почему вы интересуетесь? Мысленно считаю до десяти и максимально ровным тоном произношу: - Я все еще лечащий врач твоей сестры. Не забыл? На самом деле оправдание так себе, но он вдруг теряет всю свою самоуверенность, утыкается взглядом в столешницу и бормочет: - Да ничего такого… Про аварию. Вздыхаю. - Послушай, Йегер... Он вскидывает голову, смотрит на меня в упор и упрямо заявляет: - Эрен. Да что за невыносимый пацан! - Йегер, - с нажимом повторяю я. – Меня не касаются ни ваши семейные разборки, ни что-либо из того, что вы с сестренкой пытаетесь скрыть. Но так уж получилось, что она оказалась именно в моей больнице, а теперь ей интересуются копы. И либо ты сейчас же выкладываешь все, что на самом деле произошло, либо я оформляю перевод. Он вздрагивает. - К-какой перевод? - Твоей сестры. В другую клинику. - Но ей же нельзя! - При должных условиях – запросто. Я блефую напропалую, потому что никто в здравом уме не согласится на перевозку столь тяжелой пациентки без весомых причин. И моя паранойя, к сожалению, таковой не является. - Не надо! – зеленые глаза вспыхивают ярче, а между бровями залегает скорбная складка. Я пожимаю плечами. - Зависит от тебя. - Но я в самом деле... ничего не знаю. Только то, что... Йегер вдруг замолкает. - Ну, - тороплю я. Мне и в самом деле хочется домой, и если пацан собирается тянуть резину... Он сжимает зубы и через силу выдавливает. - Машина летела прямо в меня. Так вот почему ты места себе не находишь… - Она тебя оттолкнула? В ответ получаю рваный кивок и закушенные губы. Задумчиво барабаню пальцами по столешнице, а Йегер тем временем еле слышно бормочет. - Лучше бы в той палате оказался я. - Не неси ерунды, - обрываю его резко и почти грубо. – Копы знают? Он снова кивает. Значит, есть что-то еще. Если наезд «бытовой», копам все равно, кто в итоге оказался под колесами машины. - Больше рассказать ничего не хочешь? Йегер мотает головой, и теперь я действительно ему верю. Мальчишка относится к тому типу людей, у которых все написано на лице. Открытая книга. - Ладно, иди. - Уже? – он стискивает пальцами края моего стола, и я с трудом подавляю желание заставить его оттирать отпечатки сейчас же. - А чего ты еще хотел? Он весьма ожидаемо теряется. - Не знаю... - Вот и проваливай. Кажется, Йегер хочет сказать что-то еще, но сжимает губы и послушно выскальзывает за дверь, а я только теперь начинаю понимать, почему он вчера терзался чувством вины. Я перевидал множество родственников, ожидающих приговора врача. И выражения их лиц знаю наизусть. Мальчишка был напуган до ужаса, до заикания, трясущихся рук и ног. А еще чувствовал себя очень, очень виноватым. Ночью я едва обратил на это внимание, да и сейчас вспомнил только после нашего разговора. Повезло тебе с сестрой, пацан. Думать о том, что это его кожу пришлось бы рассекать скальпелем, а потом смотреть, как вправляют вывернутую из сустава ногу, почему-то жутко неприятно. А еще я отчетливо понимаю, что домой прямо сейчас точно не попаду. Вытягиваю из кармана телефон и набираю номер. - Есть дело. Срочное. *** В баре полно народу, но в Сочельник по-другому быть и не может. Зато меньше шансов, что нас кто-нибудь услышит. - Ты пришел меня поздравить? – вместо приветствия интересуется Эрвин. - Иди к черту. - А ты не меняешься, - он делает глоток заказанного виски. - Стараюсь. Он хмыкает. - Ладно, Леви. Выкладывай. - Сегодня около полуночи на Карнаби-стрит произошла авария. В моей больнице находится Микаса Аккерман. Другой информацией не располагаю. - Аккерман? – удивляется Смит. - Однофамилица. Не имеет значения. - Так, - он делает еще один глоток. – И? - Выясни по своим каналам все, что только сможешь. Эрвин какое-то время молчит. - Зачем тебе это? - Вокруг девчонки крутятся копы. Мне это не нравится. - Пусть крутятся, - пожимает плечами Смит. - Ты не понимаешь, - начинаю было я, но Эрвин не дает продолжить: - Леви. Война закончилась. В эту фразу вложено куда больше, чем озвучено вслух. И это понимаем мы оба. И все же я равнодушно отвечаю. - Я знаю. - Тебе скучно живется? - Нормально, - огрызаюсь я, в свою очередь отпивая виски. – Так ты выяснишь? - Знаешь ведь, что да. - Спасибо. Как поживаешь? Эрвин смеется. - Нет, ты действительно не меняешься. Из бара я выхожу через пятнадцать минут и вот теперь точно иду домой. Спать хочется невыносимо, людская суета раздражает до зубовного скрежета, к тому же жуткие пробки вынудили оставить машину у больницы. Отвратительно. Так, как обычно и бывает в Сочельник. Но, по крайней мере Рождество я встречу так, как сам того желаю – выключившим телефон и крепко спящим. *** И если Сочельник я всего лишь не переношу, то само Рождество попросту ненавижу. По тем самым двум причинам, вот только теперь усиленным в несколько раз. Форменное безобразие начинается уже на входе. - Профессор, - Петра расплывается в широкой улыбке, и почти незаметно нажимает в кармане халата кнопку вызова телефона. Господи, дай мне сил все это выдержать. Громогласное «Поздравляем!» раздается, стоит мне переступить порог отделения. В глазах тут же начинает рябить от синего, и я понимаю, что в своем безумии Ханджи превзошла саму себя. Коридор пестрит отвратительными синими шариками, флажками и – о боже мой – праздничными плакатами. А сообщить, что до могилы меня теперь отделяет время на один год меньшее, выползли и пациенты. Черт возьми, даже Фрэнк умудрился у кого-то выпросить костыли. - Леви! – зачинщица всего этого безобразия повисает на шее. – С днем рождения! Вымученно улыбаюсь, двадцать пять раз говорю: «Спасибо» и сбегаю в свой кабинет. - Только попробуй и сегодня смыться с вечеринки! – Ханджи просачивается следом, и, не церемонясь, усаживается на край стола. - Брысь на стул! Она хохочет. - Ты можешь хотя бы сегодня не быть язвой? - Тогда ты зашла не в тот кабинет. - Ну в самом деле, Леви! - Сядь на стул, - вздыхаю я. – Какие новости? - Ночью прооперировали еще троих, но ничего серьезного. Двое с алкогольным отравлением, их отпустим уже к вечеру. Микасе Аккерман стало хуже. Я поднимаю на нее взгляд. - Что? - Началось воспаление. На всякий случай мы вернули ее в реанимацию. - Черт, - стискиваю зубы. Такое случается часто, но как же я это ненавижу. – Где Йегер? - Кто? - Брат. У него другая фамилия. - А, Эрен. Отправили домой. - И он ушел? – я не верю своим ушам. Она пожимает плечами. - А что ему остается? Кстати, хороший мальчишка. - Надоедливый, как банный лист, - ворчу я. – Все, вали отсюда. - В восемь, Леви, - напоминает Ханджи. – И только попробуй сбежать... Хмурый кивок пусть интерпретирует как хочет. Утренний обход я пропустил, до вечернего еще куча времени, копаться в картах новых пациентов не хочется совершенно, поэтому я тащусь лично проверить состояние Аккерман. И в недоумении замираю на пороге реанимационного отделения. Он забрался с ногами на самый дальний стул, уткнулся в согнутые колени, обхватил их руками, и, кажется, задремал. Ну это уже ни в какие ворота… - Йегер! – грубо трясу его за плечо, и он испуганно вздергивает голову. В огромных глазищах нет ни капли сна, а вот слез хоть отбавляй. Завидев меня, он улыбается, в самом деле улыбается краем губ, а потом отворачивается, наверняка пытаясь украдкой смахнуть постыдную влагу. Почему никто не проследил, что он действительно ушел домой?! Мелькает дурацкая мысль, что этот мальчишка – мое личное наказание за все прошлые грехи. А значит и разбираться с ним тоже мне. Вздыхаю и присаживаюсь рядом. - И давно здесь ревешь? Он крепче обхватывает согнутые коленки. - Скажите еще раз, что с ней все будет в порядке. Молчу, потому что теперь совершенно точно не могу раздавать никаких обещаний. Кажется, он понимает все совершенно правильно, потому что не повторяет вопроса и тоже больше ничего не говорит. - Иди домой, - в конце концов прошу я. Йегер мотает головой. - Я здесь мешаю? - Нет. Ты здесь сходишь с ума. Он снова молчит, а в следующий миг я трогаюсь умом, не иначе, и свой собственный голос слышу будто со стороны. - Давай свой номер. - Зачем? – эти глазищи когда-нибудь прожгут во мне дыру. - Сообщу, как только ее состояние изменится. Пацан стискивает зубы. - Обещаете? - Да. Под диктовку записываю цифры, подписываю их «Йегер» и демонстрирую экран обалдевшему хозяину номера. - Доволен? - Меня зовут Эрен, - а вот теперь он улыбается по-настоящему. Вымученно, но не фальшиво. – Ладно, потом переименуете. -Ты договоришься, - угрожающе обещаю я. – Все. Вали домой. Он кивает, поднимаясь на ноги. - С Рождеством, профессор. И с Днем Рождения. И, не прощаясь, уходит. Я же обалдело смотрю ему вслед, понятия не имея, ни во что я только что ввязался, ни зачем это делаю.