Разрушая стены

Если кому-то вздумается спросить, как началась и протекала моя жизнь, в ответ он получит короткое и емкое – «дерьмово». И то в случае, если я вообще решусь отвечать. Мать зарабатывала на жизнь старым, как мир способом, и всякий раз, когда я спрашивал – а кто из них мой отец? – горячо уверяла, что он был честным и порядочным человеком. Я не верил. Потом злился. Потом стало все равно – ровно настолько, насколько все равно может быть выросшему в борделе шестилетке. А потом она умерла. Я не плакал – к слезам мама не приучила. В тот момент больше всего волновало, а кто же, собственно, меня теперь будет кормить. И очень скоро оказался в детском доме, который запомнился сосущим чувством голода, холодом, молитвами два раза в день и строгими взглядами воспитателей. Я привык. Люди ко всему привыкают, а дети – особенно. День, когда меня привели к директору приюта, отчетливо помню до сих пор. И то, насколько высокой показалась фигура незнакомца в широкополой шляпе – тоже. «А че такой мелкий?» - шершавые пальцы потянули подбородок вверх, и на меня в упор уставились цепкие глаза. Директриса поджала губы: «Леви, это твой…» Взгляд незнакомца полыхнул яростью. «Леви?! Кто его так назвал?!» Как исказилось ее лицо, тоже помню очень отчетливо. «Полагаю, его мать, мистер Аккерман». Аккерман?! «…твой дядя. Кенни Аккерман», - наконец закончила директриса. «Идем, Ривай». Так мы и познакомились. *** Почему «Ривай» я спросил сразу, как мы оказались в машине. Безумно дорогой и роскошной – по моим меркам – машине. «Мать должна была назвать тебя так». Помню, как фыркнул тогда, и заявил, что я – Леви. И это целиком и полностью меня устраивает. Впрочем, тяжелая дядина рука довольно быстро приучила не спорить. Но не отказываться от своего мнения. В Прагу он увез меня еще через три недели. Устроил в школу, иногда следил за успеваемостью, но на этом и все. Не спрашивал, как я обжился на новом месте, ему было плевать, завел ли я друзей, и в комнату для того, чтобы поболтать перед сном, дядя тоже никогда не заглядывал. Требовал он взамен не так уж и много – чистоты в доме, которую я, после приюта и борделя, наводил с особым удовольствием. А еще он пил только кофе, и пребывал в совершенной уверенности, что и остальные должны любить его в той же мере. Я не спрашивал, чем Кенни занимается. Не интересовался, где работает. Сидеть в своей комнате и пересекаться с новоиспеченным родственником как можно реже очень скоро вошло в привычку. Иногда он пропадал по ночам, и это становилось любимым временем – дом был целиком в моем распоряжении. Как-то мы ухитрялись существовать. Не слишком нужный ему племянник и странноватый для него дядюшка. Первые подозрения зародились через полгода. Кенни вернулся под утро в отвратительном настроении, буркнул что-то вроде: «сделай кофе, сопляк» и скрылся в своей спальне. О темном пятне, расползавшемся по рукаву его пиджака, я ничего не спросил. А в школе с ужасом узнал, что родителей Мередит, белокурой и вечно придирчивой одноклассницы, зверски убили сегодня ночью. Три дядиных отлучки и три убийства спустя я всерьез раздумывал, куда будет лучше всего сбежать из этого дома. Но он чуть ли не впервые в жизни вошел в мою комнату и присел на стул. «Ты знаешь», - даже не вопрос, утверждение. Я вжался в спинку кровати и кивнул. «Не бойся, Ривай», - дядя поправил на голове шляпу. - «Тебе я никогда ничего не сделаю». «Почему?» - вцепившись в покрывало, спросил я. Кенни поднялся на ноги и уже в дверях раздельно произнес: «Потому что ты Аккерман. Хоть этого пока и не видно». И вышел, оставив в совершеннейшем недоумении. *** Когда в мой класс перевели Фарлана и Изабель, я впервые узнал, что такое дружба. Что, оказывается, делиться очень даже приятно, а еще можно болтать, о чем угодно, вместе делать уроки, играть в приставку, смотреть телевизор, задерживаться в гостях допоздна… Когда их растерзанные тела нашли на детской площадке, я до боли закусил руку, чтобы не закричать. Я не понимал, почему гребаной простудой, из-за которой пришлось два дня торчать дома, заболел я, а не они, ведь куда правильнее, если бы так жестоко умер сын проститутки, чем любой из моих друзей. Зато совершенно точно понимал другое – сделать это мог только один человек. Два дня я лежал в лихорадке, а ночью третьего прокрался в комнату Кенни, сжимая в руке острый кухонный нож. «Остынь, малец», - раздалось со стороны кровати, стоило мне беззвучно приоткрыть дверь и проскользнуть в комнату. - «Это не я». Я поверил ему сразу. Не знаю, почему. Может потому, что дядя никогда не врал. «А кто?» «Не знаю, Ривай». Прошла минута. Потом другая, третья. Кенни не шевелился, терпеливо ждал, и в конце концов, я выпустил нож из рук, позволяя ему с едва слышным звуком упасть на ковер. А потом сделал несколько шагов вперед и опустился на колени у изголовья кровати. - Помогите. И тогда Кенни захохотал. А потом вздернул за подбородок, совсем как тогда, в приюте: «Вот теперь я вижу настоящего Аккермана». Педофила-насильника мы выследили месяц спустя. За это время он успел порешить еще троих, и я, взявшись за дядину руку, равнодушно смотрел, как он визжит, корчится в агонии и пытается зажать рукой простреленный пах. «Это за то, что сделал такое с друзьями моего племянника», - всадил пулю в его бедро Кенни. - «А это – что на моей территории». На то, как дядя прострелил ему череп, я тоже смотрел совершенно равнодушно. *** Первое самостоятельное убийство я совершил в тринадцать, и потом долго блевал, с трудом добравшись до дома и скорчившись на пороге. Дядя скривился и потребовал немедленно убрать. Во второй раз такого не повторилось. До моих шестнадцати мы работали в паре. Я научился убивать не хуже Кенни, умудрился не завалить учебу и даже сумел приучить себя к крепкому черному кофе. Я ненавидел такую жизнь. Но другой не знал. И больше ничего не умел. Не знаю, когда голову начали посещать мысли все изменить. Наверное, тогда же, когда дядя начал строить собственную Империю. Жестокий, умный, хищный, как зверь, Кенни Аккерман, начал подбирать под себя мелкую преступность Праги. Он раздавал взятки и убивал несогласных. Договаривался и угрожал. Подписывал кучу документов и снова платил – теперь уже полиции. Ему угрожали, организовали несколько покушений, но не зря в узких кругах дядя носил кличку Жнец. Как-то раз похитили даже меня, чтобы Кенни стал посговорчивее. Я вскрыл глотки всем пятерым и спокойно пошел на выпускные экзамены. В тот же год дядя открыл «Трост». Казино оно значилось только официально. Здесь уговаривались самые стойкие, ломались самые упрямые, и уходили с тяжелыми, набитыми купюрами чемоданами, самые сговорчивые. Тогда я и понял, что дальше он совершенно точно справится без меня. В день, когда Кенни Аккерман сосредоточил в своих руках весь преступный бизнес Чехии, я пришел к нему в кабинет, сделал чашку крепкого кофе и как можно равнодушнее бросил: «Подал документы в медицинский». Дядя ухмыльнулся. «Ну прохвост, племянничек! Прибрать к рукам еще и больницы! Гениально!» Я сделал глоток кофе. «Ты не понял. Я ухожу». Кенни смотрел на меня долго. Очень долго и очень пристально. И, наконец, изрек: «Нет». «Я все решил». Дядя прикурил крепкую кубинскую сигару – этой привычкой он обзавелся недавно, когда груз с ними увел из-под носа не слишком задачливого конкурента – и выпустил в потолок струю дыма. «Ты несовершеннолетний. Куда подашься?» Я только фыркнул. Выживать в любых условиях дядя учил меня лично. «Поселюсь в общаге и буду жить на стипендию». Кенни отбросил сигару и грохнул кулаком по столу. «Это то, чего ты хочешь, Ривай?!» «Да». Я соврал ему тогда. Медицина нисколько не привлекала. Вот только спасать человеческие жизни вместо того, чтобы отнимать, в тот момент казалось единственно важным. «В день твоего совершеннолетия я собирался сделать тебя полноправным компаньоном». О чем-то подобном я догадывался. Как и о том, что дядя не будет меня держать. Потому что он, черти его дери, тоже Аккерман. «Я не хочу». Кенни затянулся дымом еще раз. «Тебе не удастся убежать от себя, Ривай. Подумай. Придешь через три дня». В назначенный срок я пришел к нему в кабинет. И подтвердил, что не изменилось ничего. И он тогда просто кивнул, точно также затянувшись сигарой. «Я могу рассчитывать, что ты…» Дядя хрипло рассмеялся: «Помнишь мои слова? Давно, когда совсем мелким трясся от страха и жался к стене?» Я кивнул. «Ни я, ни мои люди никогда не причинят тебе вреда». «А моим близким?» Кенни расхохотался еще раз: «А разве они есть у тебя, Ривай?» «Меня зовут Леви». Я развернулся и направился к выходу, поэтому слова дяди прилетели уже в спину. «Ты вернешься. Однажды вернешься. Кровь Аккерманов – не вода». *** Учиться я остался в Праге – хоть и ненавидел этот город, заставить его себя покинуть пока еще не мог. Дядя на горизонте не показывался, но я знал, что на достигнутом он останавливаться не собирается. И по слухам, долетавшим до меня, знал, что он распространяет влияние на Германию и Амстердам, а его Империя – в определенных кругах – известна далеко за пределами Европы. Со Жнецом считались. И боялись. Я вгрызся в учебу, через год стал первым на курсе и был принят практикантом в отделение хирургии при военном госпитале. Ночевал прямо там, готовился к зачетам и лекциям – тоже. Еще через три года меня официально приняли в ординатуру. За кандидатскую я сел сразу после получения диплома. Спустя три года, уже работая штатным хирургом – за докторскую. Мной восхищались. Меня ставили в пример. Но никто не знал, насколько мне наплевать. Я не пытался сходиться с людьми. Не пытался заводить отношения. Попробовал пару раз – но никто не смог вытерпеть моего трудоголизма. Что уж там, даже рыбки в аквариуме у меня не прижились. А потом грянул Ирак, и я как-то сразу понял, что там смогу найти себе лучшее применение. Я умею убивать и умею лечить. На войне нужно что-то еще? За два дня до отъезда я отправился в Трост. «Привет». За те шесть лет, что я не видел Кенни, он изрядно постарел. Добавилось седины в волосах, взгляд стал еще жестче, еще тяжелее. Однако улыбнулся он широко и искренне. «Ну, здравствуй, племянничек. Кофе?» «Я пью только чай». Хохотал дядя долго. Вот только мне смешно совершенно не было. «Ну и как тебе такая жизнь, Ривай?» «Какая?» - выплюнул я. «Скучная. Однообразная. Правильная», - от последнего слова дядя даже скривился. Я только пожал плечами и застыл, чувствуя себя достаточно глупо. Пришел попрощаться, а теперь не знаю, что сказать. Кенни пришел на выручку сам: «Значит, послезавтра?» Его осведомленность не удивила. «Следил за мной?» «Всегда, Ривай». Мы проговорили почти час, а потом я первым протянул руку: «Прощай, дядя». Он крепко ее пожал: «Такая жизнь встанет тебе поперек горла. Уже встала, раз уходишь воевать. Когда-нибудь ты это поймешь. И – вернешься. Обязательно вернешься». *** Что рассказать про войну? Это боль, страх, ужас и ненависть. Это глупость людей, убивающих и умирающих за чужие идеи и принципы. Я и сам был таким. Скоро я познакомился с Эрвином и Ханджи, и в моей жизни снова появилось понятие «дружба». Их потерять я тоже боялся, но эти двое умели за себя постоять. Ни одно горячее сражение не прошло без нашего участия. Как мы при этом умудрились выжить, до сих пор не понимаю. А потом ко мне в палатку посреди ночи заявилась Зоэ: «Я устала, Леви». Я с трудом подавил зевок. «Ну так иди и проспись». Ханджи покачала головой. «Я не об этом. Хватит убивать. Хватит засыпать и думать, а проснешься ли утром. Хватит жить по локоть в крови». Я молчал. Потому что сам не так давно начал мыслить в подобном ключе. «А Эрвин?» «Он пойдет за мной», - без тени раздумья сообщила Ханджи. Иногда я этим двоим даже завидовал, хотя особо было и нечему. Готовые умереть друг за друга, жить вместе они совершенно не умели. Но все равно – в моей жизни даже близко не довелось испытать подобного. «Поедем с нами, Леви», - тихо сказала она. Я тогда только кивнул и через три месяца оказался в холодном и хмуром Лондоне. Еще через пять Смит начал работать на Правительство, а Ханджи устроилась в «Шиганшину». Тогда же я сел и за окончание докторской, а потом с поста после какого-то скандала сняли главу хирургического отделения, и она почти силой заставила меня занять его место. За это время дядина Империя раскинулась на большую часть Европы, но сам он знать о себе не давал. Меня это полностью устраивало, но где-то внутри тлело знание, что Кенни по-прежнему ждет. Он не из тех, кто привык сдаваться. Однажды вечером ко мне без приглашения заявился Эрвин. «Ты племянник Кенни Аккермана?» На это оставалось только кивнуть. «Арестуешь меня?» Он скривился: «То, что было в Праге – там и осталось, Леви. К тому же ты давно искупил свои грехи». Я так не считал, но со Смитом тогда спорить не решился. Тема и так была скользкой. Все шло своим чередом. Потерпев полный провал в собственной личной жизни, Ханджи активно начала устраивать мою, но от всех ее попыток я вяло отмахивался. Пару раз ей удалось устроить мне пару свиданий, но дело не дошло даже до постели. А накануне Рождества в «Шиганшину» привезли Микасу Аккерман, и в мою жизнь вломился Эрен Йегер, сумевший совершить невозможное. В которого я умудрился влюбиться, и которого втянули в такое первосортное дерьмо, что вытащить из него мальчишку не мог никто, кроме Кенни Аккермана. *** - Здравствуй, дядя. Отхохотав, Кенни поправляет сползшую на затылок шляпу и растягивает губы в приветственном оскале: - Ну что я говорил, Ривай? Я отвык от этого имени, но сейчас даже не морщусь – не удалось переубедить Кенни в детстве, нет смысла делать это и теперь. - По-прежнему не пьешь кофе? – ухмыляется дядя. Хмуро киваю. - А знаешь, - его ухмылка становится еще шире, - я приказал купить тебе чай. Как только увидел записи с камер. - Надеюсь, в аэропорту? – хмуро интересуюсь я. Кенни все понимает совершенно правильно: - В номере камер нет. Можешь трахать своего мальчика и не думать, что кто-то в этот момент обсуждает его симпатичную задницу. Хмурюсь сильнее, а дядя снова хохочет: - Ты совсем не изменился, Ривай. Серьезно? Кенни поднимается со своего кресла и ставит передо мной чайник с заваренным чаем, чашку и блюдце с тонко нарезанным лимоном. Но мне сейчас не до внезапной дядиной учтивости. - Мне нужна твоя помощь. - Знаю, - Кенни вмиг становится серьезным. – Забавно складывается жизнь. Правда, малец? А вот теперь я с ним совершенно согласен, поэтому киваю еще раз, а потом наливаю в чашку чай и делаю глоток. Идеально все, даже температура. Расчетливый ты сукин сын. - Но с чего ты взял, что я буду тебе помогать? – столь же серьезно интересуется он. – Ты ушел, Ривай. Сколько лет прошло? Пятнадцать? Семнадцать? Если честно, я не считал. Да и не собираюсь. - Потому что ты вне себя от радости, что оказался прав. И в обмен на помощь я соглашусь на все, что угодно. - Даже убьешь? – он прищуривается и смотрит очень внимательно. Киваю, не раздумывая. Да, я чудовище. Да, не имею права ставить жизнь Эрена превыше чьей-либо. Но мне плевать. - Кто он для тебя? – снова без слов понимает Кенни. - Всё. Я не задумываюсь над ответом, потому что, во-первых, давно для себя это решил, а во-вторых – врать дяде бесполезно. Он молчит долго. Очень, очень долго. - Отвечу тебе завтра. - Даже не спросишь, что именно нужно? Кенни равнодушно пожимает плечами: - Под корень вырезать «Титанов» и всех, кто угрожает твоему Эрену. Он узнал все за пару часов? - А ты не стареешь. - Приходится держать себя в форме, малец. Хватит про дела. Расскажи о себе. - А то ты не знаешь, - усмехаюсь я. - Одно дело – читать отчеты, другое – слышать напрямую, - ничуть не смущается Кенни. Мы говорим почти до рассвета, а потом я долго бреду в сторону отеля. Такси брать не хочется, мне необходимо какое-то время просто побыть одному. То, насколько замерз, понимаю, только оказавшись в тепле номера. Ты крепко спишь, сбросив одеяло и свернувшись клубком. Снотворное действует. Накрываю, скидываю одежду, устраиваюсь рядом и осторожно привлекаю к себе. Люблю тебя. Перебираю растрепанные пряди, целую теплую макушку, глажу смуглое плечо. Завтра я покажу тебе Прагу. Проведу по местам, к которым, не испытывая особой любви к этому городу, все-таки сумел привязаться. А может быть, мы целый день проведем в постели. Такой вариант меня тоже устраивает. Спи, Эрен.