Металл на твоих губах

. . . . . Юнги глаза открыть боится. Кругом кромешная тьма, а в ушах крики. Кто кричит — не разобрать, от них только бежать хочется. Сознание мятноволосого бросает в комнату с черными стенами, являя образы, что забыть желанно. Янь Цзи протягивает свои пальцы к его подбородку, скользит по растекшейся крови и шипит, свинцом наполняя каждое свое слово. Потом глаза его желтеть начинают, зрачок остро-вертикальным, с загибом по бокам, становится, а изо рта язык змеиный с двойным концом высовывает. Он вокруг жертвы извивается, в каждую клеточку врываясь сгустком темной материи. И не убежать Мину, не скрыться, не спасет его никто. Он сидит все там же, привязанный к стулу, и в истерике бьется. Страшно… Как же, черт возьми, страшно… Из плена, окутанного тьмой, из кокона, сотканного болью, омегу вырывает крик…причем, его собственный. Глаза открыть все еще сложно, он боится увидеть сон наяву, снова встретится с холодом желтых глаз… еще страшнее — пытаться пошевелиться, но не чувствовать отдачи тела в ответ. Губы так и застывают в полуоткрытом состоянии, пытаясь схватить побольше воздуха, лоб покрылся испариной, и сердце заходится в нечеловеческой скорости. — Тшшш, все хорошо… — Теплые руки заключают в стальную хватку. — Это всего лишь сон…все в прошлом…я рядом. Мин подрагивает всем телом, но на ласку поддается…да…точно, ведь кто посмеет забрать то, что принадлежит дьяволу…не сейчас…точно не в его присутствии. Альфа, скрючившись на больничной койке, явно не рассчитанной на двоих, прижимает к груди самое дорогое, самое ценное, что у него есть — хиленького, похудевшего, с того света вернувшегося омегу. Тот клубочком сворачивается, пытаясь, как зверек, свои раны зализать, а их на его теле очень много, больше — только в душе. Гук его во второе одеяло кутает, ведь дрожью Юна пробивает не слабо, смиренно ждет, пока он успокоится, ровно задышит без очередного приступа, и только тогда себе позволяет отмереть.

***

Так проходит почти каждая ночь с рокового дня «возвращения». Днем обычно Шуга пытается поесть, его возят на перевязки и восстанавливающие процедуры, а ночью его тело изматывают кошмары минувшего, вытаптывая еще не восстановившийся организм, поэтому по утрам белая кожа выглядит еще бледнее, глаза краснее, а юноша болезненнее. Несмотря на откровения, которые произошли между Гуком и Юном пару дней назад, омега его близко к себе не подпускает, взгляды на него гневные бросает, почти не разговаривает, ведь, все проанализировав, осознает, что именно Гук был виноват в случившемся. А альфа радуется тому, что его мальчик не замкнулся, не стал вести себя как отрешенная оболочка, а наоборот, пытается свой характер из-под обломков прошлого «себя» достать, делая его еще крепче. Да, Мину не впервой заниматься самолечением, не первый раз его ломают, не первый раз осушают бокал его жизненных сил, выпивая до дна…но он надеется, что это последний. В то же время, Юн свое обещание тоже держит, так как дал волку второй шанс. Он его не прогоняет, парой слов даже перекидывается, он бы возможно и рад говорить больше, да только трудно ему…и физически из-за ребер, и морально, так как не знаком с, так называемым, «изливанием души». Всегда один…он был, есть и… и больше не будет. Чон давить на омегу не хочет, но понимает, что внутри него теплится такой водопад невыплаканных слез, такая пучина страхов и боли, что ему страшно становится. Все же он верит, когда пройдет немного времени, и тело хоть физически восстановится, Шуга сможет ему довериться и выплеснет все, что накопилось. А пока, альфа наблюдает со стороны за диким котенком, что яро шипит при любом шаге в его сторону, но ласку и заботу принимает…и только ночью, когда на Юна нападают монстры из прошлого, вызывая панику, крик и истерику, Гук может заглянуть внутрь, сквозь щелочку надломленной титановой маски…но то, что там видит — ему очень не нравится.

***

Мин открывает глаза, щурится от солнечного света, проникающего в палату, обводит взглядом комнату и останавливается на черных, как воронье крыло, волосах. Мягко и совсем не вымученно, улыбается. Не держал он обиду на Чона, и злился на него всего ничего, но подпустить к себе страшно, из-за недоверия, а еще, из-за этих темных глаз. Омеге блевать охота от взглядов посторонних, в которых так и видно: «Так жалко его, совсем молодой, а уже инвалид…». Юн очень надеялся не прочитать это же послание в глазах своего альфы, но все надежды рушатся крахом. Он теперь ущербен, без ног, к которому кроме жалости и вины испытывать нечего. И плевать всем на твой внутренний стержень, плевать на металлические струны души…ты — слаб, ты — жалок. Это еще одна причина, по которой Шуга не подпускает к себе Чона, да что уж там, он его и прогнать давно хочет, да только сердце не позволяет. Поэтому ему приходится терпеть… Каждое утро, когда завтракать надо, его с ложечки кормят — терпит. Потом с койки на руках в кресло инвалидное опускают, в ванную закатывают, и там одного не оставляя — терпит. Обед — терпит. А потом начинается самая большая пытка. Он остается один на один с альфой, которого любит, в глазах которого он хочет оставаться сильным, своенравным, упертым и достойным…но Мин сталкивается с сжирающей виной и сочувствием, покоящимися на дне черных доньев.

***

Спустя неделю подобного проживания, Мин все же решился и выгнал Гука, под предлогом того, что тому необходим отдых. Ведь и вправду, Чон из больницы ни ногой - душ здесь же принимает, одежду и все необходимое ему Хорс или Джун привозит, дела клана тоже свалились на плечи этих двоих. Альфа бы не ушел, если бы не уговоры Кима и дополнительная истерика Юна. Слишком много мольбы и искренности было в глазах мятноволосого, вот великий Чон Чонгук и сдался под их напором. Шуга, увидев закрывающуюся дверь в палату за брюнетом, успокоился и провел небольшую работу над собой. Теперь он понимал конечно, что некому будет его по ночам успокаивать, некому будет обнимать, да и ладно, значит будет просить успокоительное или снотворное у врача. Сейчас ему нужно собраться, взять себя в руки, ведь жизнь не закончена, и шансы на прекрасное будущее у него есть. Судьба дала ему второй шанс, значит его надо использовать, не жалеть себя, не закапывать в агрессии на остальных, а просто продолжать двигаться вперед…ползти, вернее. Миновав еще одну истерику, омега решил позвать врача на серьезный разговор. — У вас что-то случилось, вам что-то надо? Я могу позвонить мистеру Чону… — Нет, нет. Если даже что-то и случится, звоните ему в последнюю очередь. Я к вам вот с каким вопросом. Вы говорили, что мои шансы вновь начать ходить равны 50%. — К сожалению, да — Но есть и оставшаяся половина. У вас же есть специальный курс по восстановлению — Да, только он пока будет вам затруднительным, так что мистер Чон запретил вам назначать его так рано. — Нет, давайте начнем, я готов — Но… — Я ГОТОВ!!! На этой ноте в палату ворвался не кто иной, как Джин, вернее как, корпус его был наполовину в помещении, а голова направлена в коридор, куда он собственно и кричал: — Еще раз вы меня только попытаетесь остановить, я вам точно все нити ДНК пинцетом повыдёргиваю. Я встречаюсь с чудовищем, что к белому вину твердый сыр выбирает, вы думаете, я вас испугаюсь?! Не для того, я - цветочек, рос, чтобы мою шаткую нервную систему санитары портили. Фу на вас! — Джин все-таки залетает в палату, опускаясь рядом с Юнги. — Доктор! Ну вы же доктор, вы чего пациента до истерики доводите, вас с первого этажа было слышно, устроили тут, детине психику расшатываете. — Но… — Оставьте нас или я помогу вам это сделать! Доктор весьма ошарашенно поклонился и удалился, а омега начал расхаживать по комнатке, бросаясь к окнам. — Воздух! Нам нужен свежий воздух! Юнгияяяя, я так переживал, я так скучааал… — Тот кинулся с объятиями. — Меня Джун к тебе не пускал, а я так хотел. Но ничего, я ему кое-что подсыпал и к тебе сразу. И вообще, дать бы тебе подзатыльник за все мои переживания, и я обязательно это сделаю, но только позже. Шуга расплылся в улыбке, как кот, наевшийся сметаны… Дышать ему стало легко при виде своего друга. Чему уж чему он был благодарен, так это отсутствию жалости в глазах Кима. Во взгляде прослеживалось недовольство, тоска, радость, настороженность и беспокойство — типичный Джин, но ни капли сострадания. Пощебетав еще с минут 15 о какой-то ерунде и заметив, что Мин окончательно расслабился, Ким задал вопрос: — Как ты? — Да нормально, вот, как видишь, многое заживает — Нет, я не об этом… Я спрашиваю, как ты тут? — Шатен тыкает пальцем в грудь омеги. — Ребра будут долго срастаться — Не строй из себя дурака, тебе не идет. Расскажи мне, что ты планируешь дальше, как будешь с этим справляться… Я конечно не проходил через подобные заварушки, но побывал в разном дерьмице, и нет, я не об отношениях с Намджуном, ахахаха! — Ну точно типичный Джин. — Я…ух… — Я понимаю, что с этим невероятно трудно, но чем больше ты копишь, тем сильнее будет взрыв, тем труднее себя контролировать. Я не тот человек, которому ты должен открыться, но возможно я тот, кто сможет помочь тебе сейчас, поскольку имею представление о твоем нынешнем состоянии. Ты мальчик сильный и упертый, поэтому жалости от меня не жди - она нужна тебе в последнюю очередь. Так, что ты там решил делать, что даже доктора к себе позвал? — Ты прав. Я устал. Устал видеть лица с сочувствующими взглядами, устал быть слабым, устал от постоянных шептаний врачей за спиной, ведь Гук запретил им разговаривать при мне, устал от того, что, что бы я не делал, все видят во мне жертву и не более того. Устал от мучающих кошмаров, где самые главные страхи переплетаются между собой - детские ужасы с реальностью прошедших недель, устал от постоянного контроля и немощности, устал от удушающих истерик. Я хочу распрощаться с прошлым, но для этого нужно избавиться от этих рокочущих взглядов. Хочу сделать первый шаг к своему освобождению. — По щеке потекла скупая слеза. — Я хотел попросить начать курс по реабилитации раньше и не говорить об этом Чону…это безопасно… Джин положил ногу на ногу, расправил нахмуренные брови и опустил одобряюще руку поверх ладоней Юнги. — Я тебя понял, я поговорю с этим снобом в белом халате, оставив все в тайне от лишних ушей. Да и Гуку пора в работу окунаться, я ему это устрою. — На лице появилась зловеще-ехидная улыбка. — Только с одной оговоркой, я буду приезжать к тебе и следить за успехами, если что-то пойдет не так, остановим курс. Согласен? — Угу. — Шуга был точно похож на котенка, скуксившегося котенка. — И еще, постарайся хоть по чуть-чуть делиться своими мыслями. (Боюсь я за тебя — оставляет неозвученным в голове). — Мда, попробую… Джин, скажи, а что с Чимином? Все молчат и... — Тут такое дело. Я сам много не знаю, но сейчас он в психиатрическом отделении, однако врачи говорят, что все будет хорошо. — Нещадно врет омега, заметив пропасть в глазах напротив после первой реплики. — Ладно, я пойду поговорю, а-то тебе нельзя переутомляться, а я весьма утомительный. Шатен покинул палату, весело помахав ладошкой. Да уж, Мину эти 30 минут стали живительными, свежим воздухом за все это время. Джин поддержал, дал опору, подбодрил, а не «унизил» сантиментами. Сейчас, омеге нужно забыть о Чонгуке на время, ему стоит себя по кусочкам обратно сшить, собрать, склеить, но уже не только морально, но и физически. «Ну все, Мин Юнги ака Шуга, вперед! Борись и ни за что не сдавайся!» Я поднимаю свой флаг и надеваю одежду, Это революция, я полагаю. Мы окрашены в красный, чтобы соответствовать. Я разрушаюсь и заново формируюсь. Все системы работают. Солнце не умерло, Оно глубоко во мне, Прямо внутри.