When We're Both Thirty (Когда Нам Обоим Будет По 30)

Джерард, вообще-то, не остается верным своему слову. Технически, Фрэнк тоже. Именно Фрэнк предложил сделать это еще раз. А Джерард согласился на это. Но еще два раза — это не так уж много. Это всего на один больше, чем планировалось, и вообще, никаких обещаний дано не было. Он говорил об этом только с самим собой, так что почти ничего плохого не сделал. Ну, он трахнул Фрэнка, и это морально противоречит этическому кодексу, составленному им самим, но он составлял его до того, как понял, насколько горяч Фрэнк и насколько сильно он может ему понравиться. Первый и технически второй раз были прошлой ночью. Фрэнк пришел к нему под дверь, и именно там и случилась очень маленькая прелюдия. Фрэнк постучал, состоялась небольшая светская беседа, потом Фрэнк накинулся на Джерарда, а остальное стало частью истории. Потом Джерард проснулся утром, но на этот раз он не мог уйти, потому что это его собственная квартира. Он не мог просто уйти тихо, поэтому вместо этого пошел на кухню, сварил себе кофе и попытался очистить свою голову от лишних мыслей. Правда, Джерард так и не допил свой кофе, потому что потом Фрэнк проснулся, и произошло то, что произошло. Джерард снова оказался в горизонтальном положении на своей кровати, и все повторилось вновь. Теперь он сидит, неловко глядя на Фрэнка, смутно припоминая о своей чашке кофе, которая, вероятно, уже остыла. Но он не может придумать, что ему сказать. В прошлый раз не было никакого странного утреннего разговора, потому что Джерард ушел до того, как наступило время для этой неловкости. Это утро также не оставляло много причин для болтовни, потому что Фрэнк был в основном занят им, а Джерард слишком слаб под чарами того, как сильно он любит Фрэнка, чтобы остановить происходящее. Вот так он и оказывается здесь, укрытый лишь простыней, а Фрэнк неловко сидит рядом с ним. Они так долго держали эту неудобную паузу, что, вероятно, могли бы сделать снимок на стопятидесятилетнюю камеру. Похоже на то, будто они позируют для плаката фильма. Это мог бы быть следующий неловкий девчачий промо-фильмо, на который ходят скучающие пары, когда не могут придумать никаких вариантов для свидания. Жизнь Джерарда — это дрянная романтическая комедия, и он не знает, как относиться к этой информации. — Э-э, — произносит Джерард, и это самый громкий звук, который они издают за последние двадцать минут после большого шума до этого. — Ага, — отвечает Фрэнк. Так и продолжается их разговор еще минут пять. Странные взгляды, несколько звуков и значительное количество беспокойства. — Так что же это значит? — это самая длинная фраза, которая появляется в их диалоге, и говорит ее Фрэнк. — А? — Что это значит? — Даже не знаю… просто счастливая случайность, — говорит Джерард. — Три раза — это не случайность, — отвечает Фрэнк. Джерард вынужден признать, что он прав. — Ну, это ничего не значит. В конце концов, мы же не подростки. Мы уже взрослые, это не имеет такого большого значения. — Но это важно, — говорит Фрэнк, — Джерард, я не тот парень, который просто так занимается сексом с другими. Я знаю, что навел тебя на эту мысль, но то, что я могу заполучить любого парня, которого захочу, еще не значит, что так и происходит. Но это… Это не секс на одну ночь, если мы делаем это три раза подряд за неделю. — Ты слишком много думаешь об этом. — Нет, это ты слишком мало об этом думаешь, — отвечает Фрэнк. — Послушай, Фрэнк, я не хочу с тобой встречаться. Дело не в этом, и я не хочу, чтобы ты воспринимал это так. Это просто случилось, ясно? — Когда ты говоришь «просто случилось», это звучит так, будто ты разбил тарелку, Джерард. Но это не так. Это гораздо важнее, чем разбить чертову тарелку. — Ну почему же? — Джерард, неужели ты настолько глуп, что действительно хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос? Почему это так важно, что мы занимались сексом три раза? Потому что враги детства не спят друг с другом! Вот почему! Такого просто не бывает. Такого никогда не случается, по крайней мере, три раза подряд. На случай, если ты еще не понял, какие бы отношения между тобой и мной ни были, они испорчены. Это просто странно и продолжается слишком долго, и я не могу этого вынести. — Тогда я не знаю, что тебе сказать, — говорит Джерард, — потому что в этом нет никакого смысла. Тот факт, что мы ведем диалог как в действительно дерьмовой мыльной опере, не меняет того, что произошло. Мы ничего не можем изменить. Мы не можем изменить ситуацию! Я не должен был впускать тебя вчера вечером. Боже, Я… Надо было тебе отказать. Я должен был, но просто не смог. — Это потому, что я тебе нравлюсь, — говорит Фрэнк, и Джерард открывает рот, чтобы возразить ему, но замолкает, когда Фрэнк прерывает его, — о, оставь это, Джерард. Просто прими это! Мы с тобой нравимся друг другу. Небо синее, а вода мокрая, и нас с тобой влечет друг к другу. — Я просто не понимаю, как это могло случиться. Да, конечно, ты сексуальный, но и Райан Рейнольдс тоже, но что-то я не вижу, чтобы мы с ним трахались. У нас с тобой так много общего, и все это дерьмо, что произошло между нами. Я не могу ничего сделать, чтобы изменить его. Но я все равно не должен был спать с тобой. — Ну, мы оба виноваты в том, что позволили этому случиться. Но, похоже, ни один из нас не остановил это, и тебе нравилось, так что я не понимаю, почему это так неправильно. Мы оба взрослые люди, — говорит Фрэнк. Джерард хотел бы сказать, что причина, по которой он не остановил это заключается в том, что он чертовски хотел этого, но почему-то он не думает, что это поможет делу. Вместо этого он продолжает думать о том, что вчера вечером он разговаривал с Майки. — Майки сказал… — начинает Джерард, но останавливается. Он и сам толком не знает, что собирается сказать. Нет хорошего способа закончить это предложение. — Майки много чего говорил, Джерард, так что тебе придется быть немного более конкретным. — Неважно. — Нет, — спорит Фрэнк, — скажи то, что собирался. Мы должны что-то придумать, потому что я совсем запутался. Так скажи мне, что он сказал. — Это просто… Майки сказал, что ты сказал ему, что никогда не делал этого с клеем. Не засовывал это дерьмо в мою шапку, не заставлял мою мать брить мою гребаную голову. Это было самое худшее, что я когда-либо испытывал. И Майки рассказал мне, что ты ему сказал. Он сказал, что ты был уверен в том, что это не твоя вина. — Потому что так и было. Я сказал ему правду. Я никогда ничего не делал с твоей шапкой. С чего бы это? Мы были лучшими друзьями, я бы так не поступил. В этом не было бы никакого смысла. — Так ты действительно этого не делал? — переспрашивает Джерард, пристально глядя на Фрэнка, надеясь, что если он посмотрит прямо в его глаза, то сможет распознать правду или ложь. Но когда он смотрит на Фрэнка, то не замечает ни тени обмана, который так беспокоит его. Он уже почти двадцать пять лет уверен в этом. Более уверен, чем когда-либо в чем-либо. Джерард почти уверен в существовании гравитации, но если он верит в гравитацию, то было еще более очевидно то, что Фрэнк провернул эту штуку во втором классе. Джерард просто не понимает, как Фрэнк может лгать прямо сейчас. Может быть, он подавил в себе воспоминания, но это кажется маловероятным, потому что он знает, о чем говорит Джерард. Дело в том, что если Джерард прав, то Айеро все еще лжет. И лжет двадцать пять лет спустя. Какой в этом смысл? Какой смысл продолжать лгать так долго? В конце концов, он обязательно сдастся, но он все еще твердо стоит на своей версии этой истории. Это вызывает у Джерарда ощущение зияющей пустоты в животе, потому что он не хочет понимать, что все его существо переполнялось ненавистью к Фрэнку, которая была основана исключительно на лжи. Что, если он ненавидит Фрэнка и обижается на саму Землю, по которой тот ходит, за то, чего он не делал? Эта мысль слишком болезненна, потому что как, черт возьми, они могли быть порознь из-за чего-то настолько ужасно глупого? Оглядываясь назад, Джерард думает о том, какой глупой была вся эта вражда, которую вызвала их ненависть, но что, если так оно и есть? Что если Майки прав? А что, если кто-то действительно подставил их обоих, и именно поэтому они ненавидели друг друга все эти годы. Вся эта ненависть, все это из-за тупого недопонимания. В этом-то и заключалась вся проблема Ромео и Джульетты, а теперь Джерард понимает, что этот глупый обмен мнениями может сделать все только хуже. Теперь, очевидно, пять человек погибли в результате неспособности Ромео и Джульетты должным образом общаться, но Джерард позволил себе двадцать пять лет верить во что-то, что может быть ложью. Он точно знает, что никогда не трогал футболку Фрэнка. Знает, что это был не он, потому что так оно и было. Джерард абсолютно уверен в этом, так почему же так трудно поверить, что Фрэнк теперь говорит правду? Если кто-то испортил футболку Фрэнка, и Джерард уверен, что это был не он, чем мысль о том, что то же самое произошло и с Фрэнком, неправдопобна? Эта история более вероятна, чем то, во что верит Джерард. Фрэнк прав, зачем бы он так поступил со своим лучшим другом? Зачем ему было рисковать их дружбой? В этом нет никакого смысла. Джерард был так мал в то время, что нетрудно поверить в то, что он сделал поспешные выводы, и теперь это кажется очевидным. — Господи, меня сейчас вырвет, — говорит Джерард, корча гримасу. — Что? — спрашивает Фрэнк, настороженно глядя на него. — Ты говоришь правду, не так ли? Ты действительно этого не делал? — еще раз переспрашивает Джерард. — Я пытался вдолбить тебе это в течение последнего миллиона лет. Да, Джерард, я говорю правду. Я никогда ничего не делал с твоей шапкой. Мне бы и в голову не пришло смешивать клей и краску. — Господи, — повторяет Джерард, обхватив голову руками, потому что это уже слишком. Ни в одном языке мира нет слова, которые могли бы описать, как ужасно это осознание. У него буквально странное чувство где-то в животе, эквивалентное тому, что он почувствовал бы, если бы случайно сбил кого-то на дороге. — Да что с тобой такое? — спрашивает Фрэнк. — Фрэнк, — говорит Джерард, поворачиваясь к нему, — я ненавидел тебя большую часть своей жизни из-за чего-то, чего ты не совершал. Вся моя ненависть к тебе основана на ложных суждениях. Я даже не могу поверить, я не верю… Как это произошло? Фрэнк смотрит на него мгновение, прежде чем становится слишком бледным, будто кровь в его сосудах внезапно стала молоком. — Джерард, ты ведь тоже не сделал того, в чем я тебя обвиняю? Ты никогда не совершал этого? — говорит Фрэнк, и Джерард кивает, и теперь ему кажется, что он смотрит в зеркало. Фрэнк выглядит точно так же, как и Джерард. — Значит, мы действительно ненавидим друг друга за это? — спрашивает Фрэнк, — я тебя за что-то, чего ты не делал? — Я тоже, — отвечает Джерард. — Господи, — отвечает Фрэнк. — Это так странно и хреново, — стонет Джерард, — я все еще ненавижу тебя, но я ненавижу тебя ни за что. Я прожил всю свою жизнь, ненавидя тебя, находя новые способы выражать это, и все основывалось на чем-то, что даже не является правдой. С таким же успехом я мог бы посвятить всю жизнь выслеживанию Лохнесского чудовища. — Теперь все еще более неловко, — говорит Фрэнк. — Можно и так сказать, — отвечает Джерард. — Это так глупо, — говорит Фрэнк, — все это так незрело. Джерард, мы с тобой относились друг к другу, как будто нам по одиннадцать. Я был полностью ослеплен всю свою жизнь, и я даже не знаю, как это понимать. Как можно… Боже. Кто же тогда все это сделал? — У Майки есть теория. Помнишь ту супер-религиозную девочку из нашего класса? Она часто болтала всякие вещи, когда кто-то говорил что-то вроде «Боже». Фрэнк, мы с тобой были геями с первого класса. Ты должен помнить об этом. Мы были печально известны тем, что были геями, и мы были слишком маленькими, так что удивительно, что люди думали о нас так. Все всегда такие супер-гетеросексуальные в таких вещах. Люди не верят, что первоклассники достаточно взрослые, чтобы иметь к этому отношение. Черт возьми, люди не думают, что шестнадцатилетние достаточно взрослые, чтобы осознать себя, так что это глупо. Но мы были геями, все просто решили, что мы геи, и, ладно, может, они и были правы, но тогда они просто не могли этого знать! — Если она думала, что мы геи, — продолжает Фрэнк, следуя за ходом мыслей Джерарда, — что может быть проще, чтобы заставить нас прекратить осквернять ее религию, чем заставить нас ненавидеть друг друга? Ты же на самом деле не думаешь, что второклассница могла быть умна до такой степени, не так ли? Нет, мы правда примем эту теорию? — Дело вот в чем, — говорит Джерард, — клянусь, я никогда не писал ничего на твоей футболке. Это был не я. — Ну, раз уж мы заговорили о том, что случилось двадцать четыре года назад, не мог бы ты поклясться на мизинчиках? — Ты серьезно? — спрашивает Джерард. — Это случилось, когда нам было по шесть лет, Джерард! Мы никогда не говорили об этом, так что разговор опоздал как минимум на двадцать лет, поэтому я хочу, чтобы ты поклялся так, чтобы это имело смысл в данном контексте. Клянешься ли ты мне, что никогда не делал того, в чем я тебя обвиняю? Не трогал мою футболку? Потому что я клянусь, что никогда бы не налил краску или клей, или вообще что-либо еще в твою шапку. — Клянусь тебе, я не рисовал на твоей футболке, — говорит Джерард и не может поверить в то, что он, тридцатилетний мужчина, голый в своей собственной постели с парнем, которого он только что трахнул, клянется на мизинчиках насчет случая двадцатилетней давности. — Чувак, — говорит Фрэнк, выглядя совершенно сбитым с толку тем, что все это происходит. — Я знаю. Тогда Фрэнк говорит самые подходящие слова, которые когда-либо были сказаны: — Это все, блять, слишком запутано.