When We're Both Thirty (Когда Нам Обоим Будет По 30)

Джерард находится в состоянии замешательства уже около полутора часа. Он все еще ничего не сделал. Просто стоял здесь, уставившись в стену, и пытался придумать слова, чтобы описать, что чувствует прямо сейчас. Он чувствует себя полным идиотом. Джерард уверен, что он идиот. Сложно подсчитать реальное количество причин, по которым его можно так назвать. Он просто стоит здесь, почти не двигаясь с тех пор, как ушел Фрэнк, пытается заставить себя не думать о нем. При этом однако старание не думать о Фрэнке означает, что единственное, о чем он сейчас может думать, — это Фрэнк. Он думает о волосах Фрэнка, которые всегда небрежны, независимо от того, когда Джерард видит его, но это очень мило, потому что они так красиво обрамляют его лицо. Он думает о глазах Фрэнка, которые такие темно-коричневые, как шоколад, и заставляют Джерарда таять, даже если он просто думает о них. Он думает о пальцах Фрэнка, которые находит слишком сексуальными, потому что они татуированные и сильные, но и нежные. И Джерард очень хотел бы, чтобы эти пальцы гладили его волосы или сплетались с его собственными, когда они держались бы за руки. Он думает об улыбке Фрэнка и о том, как она, кажется, освещает любую комнату, в которой тот находится. О том, как он всегда пытается удержать себя от улыбки, когда Джерард где-то рядом, что делает его еще более очаровательным и милым. Он думает о голосе Фрэнка и о том, как четко тот выговаривает слова. Хоть половину времени Джерард и слышал оскорбления и обзывательства, трудно чувствовать себя оскорбленным, когда ругательства произносит Фрэнк. Он думает о смехе Фрэнка и о том, как он, кажется, исходит из глубины его души, немного женственный и забавный. Это делает его милым и заставляет даже воздух вокруг него искриться весельем. Он думает о том, как брови Фрэнка изгибаются, когда тот сосредоточен на чем-то или когда пытается выглядеть серьезным насчет предмета разговора. Он думает о том, как Фрэнку не нравится, когда люди смеются над его ростом, хоть сам он всегда и шутит над ним. Он думает о том, как Фрэнк целовал его, будто это была какая-то тайна, которую оба они хранили от других. Он думает о том, как Фрэнк помнит все эти мелочи о Джерарде, которые сам Уэй, казалось, уже давно забыл. Джерард думает обо всем и только о том, что касается Фрэнка, когда кто-то начинает стучать в дверь. Он почти забыл, где находится и что делает. Он был настолько погружен в свои мысли, что забыл о собственном существовании. Джерард подходит к двери, надеясь, что это Фрэнк, и одновременно надеясь, что это не он. Он надеется, что за ним, наконец, пришла смерть, чтобы ему больше не пришлось думать об огромных ошибках, которые он совершил за последние несколько недель, но сомневается, что смерть стала бы стучать в дверь. Когда Джерард открывает ее, забыв заглянуть в глазок, его с ног чуть не сбивает Майки. — Как думаешь, они устраивают собрания вроде встреч анонимных алкоголиков для людей, у которых самые тупые братья на свете? — спрашивает Майки. Джерард оборачивается и еще секунду смотрит в дверной проем, проверяя, нет ли еще-кого в коридоре. Может быть, Фрэнка, а может быть, Сатаны, который пришел посмеяться над ним. Он поворачивается, закрывая за собой дверь, и чувствует, что его мозг был атакован слишком большим количеством слов сразу. — Что? — Могу ли я найти анонимную группу, куда ходят и рассказывают всем о том, какой тупой у них брат? Потому что он настолько невероятно глуп, что это буквально ранит саму суть существования тем, что кто-то настолько тупой может быть кровно связан с ними? Тем, что кто-то настолько глупый вообще может существовать. Такой тупой, такой идиот, такой ебнутый идиот, что кажется странным, что он еще случайно не захлебнулся воздухом. — Я не понимаю, — говорит Джерард. — Ну, конечно, ты просто тупица! — раздраженно отвечает Майки. — Что такого я сделал? — Фрэнк позвонил мне в истерике из-за того, что ты отверг его после того, как он раскрыл тебе душу, и я пришел сюда, чтобы посмотреть, правда ли это, но ты просто смотришь в пустоту так, будто кто-то угнал твою машину, но ты еще не смог принять этот факт. — У меня нет машины, — говорит Джерард. — Я знаю, придурок! — кричит Майки, — я просто пытался описать словами выражение твоего лица, но не думаю, что это справедливо по отношению к тому, как глупо ты выглядишь сейчас. Джерард, я не могу поверить в это. Я не могу даже смотреть на тебя сейчас, так я зол на тебя. — Но почему? — невинно спрашивает Джерард. Он подходит и, ссутулившись, садится на один из стульев рядом со столом. — Потому что ты болван! Фрэнк любит тебя, чертовски любит, и что ты с этим сделал? Ничего. Ты просто сидишь и выглядишь как жалкий грецкий орех. Я знаю, что ты влюблен в Фрэнка, ты не можешь притвориться, что это неправда, потому что я это точно знаю, но когда у тебя появляется шанс принять это и броситься в объятия Фрэнка, чтобы быть счастливым, что ты делаешь? Ничего! Я не знаю, как ты решил, что это лучший выход, но вот взгляни на себя теперь! Ты сраное разочарование в человеческом обличье. — Ты тоже считаешь меня позором, прекрасно; неужели я ничего не могу сделать правильно? — Очевидно, нет, — отвечает Майки, и Джерард смотрит на него, чтобы увидеть, что на его лице выражение абсолютной уверенности в собственной правоте. Это заставляет Джерарда чувствовать себя в тысячу раз хуже, потому что буквально никто не верит в него. Невозможно выразить словами, что это значит и каково это. Это так невероятно ужасно, что он не уверен, что есть хоть одно слово в любом языке, мертвом или живом, которое могло бы описать, какое отвращение он чувствует по отношению к самому себе. Он буквально чувствует себя волосами, засоряющими слив в ванной или жвачкой на подошве ботинка. — Не мог бы ты просто оставить все это при себе, — просит Джерард, — пожалуйста? Я не в настроении. — Не в настроении? Джерард, ты просто разрушил все шансы, которые у тебя были с Фрэнком, потому что теперь он чертовски зол на тебя. Он прошел через стадию дикой влюбленности в тебя. Настолько дикой, что я думал, что смотрю подростковый фильм о первой любви. До полной ненависти к каждой частичке твоего существования, и все это за то короткое время, что я говорил с ним. Типа, чувак ненавидит твое лицо и твои ладони, и твои руки… Он ненавидит даже твой левый мизинец. — Я знаю, — говорит Джерард, — и, наверное, я заслужил это. — Ты так думаешь? — переспрашивает Майки, — чувак, я не могу в это поверить. Ты просто позволил ему уйти. Сейчас не суди меня за то, что я это знаю, но разве ты не должен бежать за парнем, когда он уходит? Не об этом ли все песни на этой планете? Фильмы? Книги? А ты просто не пошел? Почему? Потому что ты так горд, что даже себе не можешь признаться в том, что влюблен в этого сукина сына? — Дело не в этом. — Тогда в чем же дело, Джерард? — спрашивает Майки, — что же на тебя нашло, что заставило тебя решить, что ты позволишь любви всей твоей жизни просто уйти? — Откуда ты знаешь, что он любовь всей моей жизни, Майки? Что если мы просто ведем себя как подростки и это наши гормоны убеждают нас в том, что мы нравимся друг другу? — Потому что мы оба знаем, что это не тот случай, — отвечает Майки. — Я просто…. Извини. Я не знаю. — Тогда какого черта ты извиняешься передо мной? Я не тот, чье сердце ты только что разбил на тысячу осколков. — Я знаю, но не Фрэнк кричит на меня из-за этого! — говорит Джерард, чувствуя себя задетым словами Майки, хоть и знает, что это правда. В самом деле, чего он ждет? Что, он думал, должно случиться? Он просто полностью проигнорировал Фрэнка и назвал его мудаком, когда тот открылся ему. Джерард ведет себя как ребенок и знает это. Он должен просто смириться, взять себя в руки и признать, что сделал что-то действительно плохое. Совершенно неправильное. Ему следовало бы пойти за Фрэнком, но он этого не сделал, и теперь Фрэнк справедливо ненавидит его. Конечно, Фрэнк ненавидел Джерарда очень долго, но это не значит, что Джерард ему не нравился. У него проблемы с пониманием того, что Фрэнк влюблен в него. У него проблемы с пониманием большинства концепций. Он не может в это поверить. Фрэнк действительно влюблен в него, но Фрэнк также ненавидит его, и он не знает, как две эти вещи могут коррелировать. Это просто слишком много, чтобы пытаться понять сейчас, пока его мозг в таком состоянии. Такое чувство, что понимание еще одной новой вещи, всего чего угодно, заставит его мозг перейти в режим самоуничтожения. — Джерард, я не знаю, как сказать это по-другому, потому что ты выглядишь так, будто не способен и слова произнести, но ты сумел запороть все. Он так разозлился, что мог бы сбить тебя с ног одним своим криком, — говорит Майки. — Я знаю. — И это все? — спрашивает Майки, — никакого остроумного ответа? Не оскорбляешь меня и не отрицаешь того, что тебе нравится Фрэнк? Ничего больше? — Нет. Я больше не могу притворяться, — говорит Джерард, — я большую часть своей жизни потратил на то, чтобы оскорблять Фрэнка, каждую секунду в старшей школе, когда планировал сказать ему что-то новое, придумывал новые обзывательства, обдумывал новые способы для его убийства, но прямо сейчас мне все равно. — Тебе все равно? Так вот оно что, ты сдаешься. — Мне кажется, ты не понимаешь, — говорит Джерард, качая головой. — Тогда объясни мне. — Я не буду, — вздыхает Джерард. — Ты уже проделал фантастическую работу, испортив свою жизнь, Джерард, почему я вообще удивляюсь тому, что ты испортил что-то еще? Кажется, в последнее время ты только и делаешь, что усложняешь себе жизнь. Все, что тебе нужно сделать, так это найти работу и остаться на ней, но ты и этого сделать не можешь. Все, что тебе нужно, так это признаться себе в том, что он нравится тебе, и, возможно, он был бы достаточно человечен, чтобы сказать тебе, что ты ему тоже нравишься, но ты и этого не смог сделать. Ты, кажется, ни на что не способен, и я не думаю, что ты понимаешь, насколько глупо то, что ты потерял весь интерес к тому, чтобы даже попытаться сделать свою жизнь лучше, — говорит Майки. Джерард глубоко вздыхает, прежде чем сказать: — Я чувствую, что попусту занимаю место. Я чувствую, что не способен заводить друзей, а те, которые еще есть, остались только потому, что я прилагаю слишком много усилий, чтобы держать их рядом с собой. Я всегда тот, кто должен сделать первый шаг, если хочу, чтобы люди говорили со мной. Никто не хочет со мной разговаривать, никто не хочет со мной общаться, и никому нет до меня дела. Они не заботятся обо мне, а когда заботятся, то только потому, что я был слишком навязчивым. Такое ощущение, что кто-то налил во все мои внутренности кипятка. Так горячо, что уже кажется холодным, и каждый мой нерв слишком остро реагирует на это чувство никчемности, и терпеть это нет сил. Это как… Представь, что изжога пылает по всему твоему телу. Будто твои кости связали резинками, и они горят и так туго связаны, что ты не можешь даже пошевелить рукой, вот каково мне сейчас. Вот, что я чувствую. У меня такое чувство, будто мои кости сгорают, связанные и переломанные, как ветки. Я так одинок, но никто этого не видит. Я так одинок, что мне физически больно думать об этом. Это все, чем я когда-либо был, и все, чем я когда-либо буду, и никому не будет до этого дела. Никто не думает и никогда не подумает обо мне. А знать это — все равно что миллион раз получить удар ножом в грудь. Мне трудно дышать в этой агонии ненависти к тому, кто я есть, и к тому, кем я останусь. Я стал таким, и иногда мне просто хочется, чтобы я вообще ничего не чувствовал. Я просто хочу, чтобы внутри меня ничего не было, чтобы не было этой надежды. Потому что надежда — это худшее чувство в мире, и оно позволяет мне жалеть себя с каждым разом все больше, потому что когда я надеюсь, то позволяю себе представить, что было бы, если бы кто-то действительно заботился обо мне. Если бы люди не были разочарованы во мне. Я представляю это и вижу мир, где люди действительно хотят поговорить со мной, где они действительно общаются со мной, потому что сами этого хотят, а не потому что чувствуют себя виноватыми из-за того, что мне не с кем поговорить. В любом случае, это моя вина. Это из-за того уединения, которое я построил вокруг себя, и оно продолжает расти. Оно давит на меня сильнее, чем обычно. Но надежда заставляет меня желать. Это заставляет меня думать, что, возможно, люди начнут меня любить. Это удерживает меня на краю пропасти, отвлекает от реальности. Это заставляет меня усерднее работать над вещами, которые мне не нужны, и недостаточно усердно над вещами, которые мне жизненно необходимы. Но я продолжаю надеяться, все еще не позволяя себе полностью убедиться в том, что всегда буду тем парнем, у которого нет друзей, и в последнее время мне стало гораздо больнее. Теперь мне кажется, что весь мир хочет добить меня. Кажется, я больше не выдержу. — Ладно, Джерард, притормози. Тебе нужно перестать говорить так, иначе ты начнешь верить в это дерьмо, — пытается перебить его Майки. — Но я всего лишь самый большой неудачник этой страны. Я как экспонат на выставке, на которую люди ходят, когда чувствуют себя плохо, потому что я худшее, что может случиться. Я тот парень, который настолько глуп, что не может найти работу. Тот парень, которого все жалеют из-за того, какой он. Я всего лишь гигантский мусорный мешок, наполненный жалостью, и это все, чем я являюсь уже так долго. И все вещи, в которых я хорош или пытаюсь быть хорошим, это вещи, в которых другие люди в тысячу раз лучше. Я не такой уж талантливый в тех вещах, в которых считаю себя таковым. Я плох во всем. Я никогда не был художником, который кого-то впечатляет, и никогда не делал ничего, что сияло бы больше, чем то, что уже делали другие, и вдобавок ко всему я просто сломанная оболочка человека, который только и способен портить все. Это все, чем я являюсь. Это все, что ты видишь во мне, и это все, что видит во мне мама, и все мои друзья видят во мне только это. Дошло до того, что я все испортил до такой невообразимой степени, что стало нормально говорить это мне в лицо. Говорить мне прямо, что я ничтожество. Говорить, что только на это я и способен. Кому-нибудь еще ты бы никогда так не сказал, точно не напрямую. Ты мог бы дать им это понять взглядами через плечо и легкими намеками, но ты бы этого не сказал. Но что касается меня, то я настолько безнадежен, что сказать мне это почти ничего не стоит, ты считаешь это комплиментом. Ты почти думаешь, что мне нужно услышать о том, насколько я неудачник, будто я не вижу этого каждую минуту, каждый день своей жизни, — заканчивает Джерард, чувствуя, что почти готов заплакать. — Я и не знал, что ты так себя чувствуешь, — говорит Майки. — И потом, Фрэнк был, наверное, единственным человеком в моей жизни, единственным, кто не был разочарован во мне. Потому что он не наблюдал за моей жизнью, поэтому и не знал. Он не мог увидеть весь потенциал, который я проебал, будучи самим собой, но именно это и вырыло вокруг меня это гигантскую яму, из которой я, кажется, не смогу выбраться. Он был единственным человеком, который не смотрел на меня так, будто я какой-то особый вид, которому требуется только сочувствие. Лишь он был таким и теперь чертовски ненавидит меня! И я знаю, что ненавидит, ненавидел меня с тех пор, как я себя помню. Фрэнк обращался со мной как с настоящим человеком, а не как с ребенком, в отличии от всех остальных. Он был злым, но настоящим. Он говорил со мной не так, как ты, как мама и как все мои, так называемые, друзья, которые отвечают мне через несколько дней после того, как я зову их куда-то. Фрэнк был отдыхом от этого, от моей жизни. Я наконец-то смог посмотреть в чьи-то глаза, зная, что, хоть они и ненавидят меня, но ненавидят меня по причинам, которые не вытекают из того факта, что моя жизнь настолько дерьмовая. А теперь он ненавидит меня еще больше, и я буквально оправдываю то, что люди говорят обо мне. Наверное, самое худшее в моей жизни сейчас — это то, что все твердят мне, как я плох, какой я неудачник, и это, блять, правда! Это правда, и я знаю, что это так, и ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Я просто продолжаю ломать все и не знаю, как остановить эту саморазрушительную штуку, потому что это единственное, что у меня хорошо получается. Я, конечно, хорошо лгу сам себе, но разрушать собственную жизнь у меня получается лучше всего. — Джерард, я не это имел в виду, и ты знаешь, что я не это имел в виду. Я пытался вытащить тебя из этого дерьма уже некоторое время, и при этом я думаю, что оговорился, — говорит Майки. — Ты не ошибся, ты сказал именно то, что думаешь обо мне. Ты думаешь, что я ужасный неудачник, да? Гигантское пятно на безупречной в остальном жизни, которую ты вел бы, если бы не твой старший брат. Мы оба знаем, что ты имел в виду то, что сказал, и если отбросить все, то ты прав. Я неудачник. Ничего не могу сделать. Не могу найти работу, не могу позволить себе иметь хоть что-нибудь хорошее. Потому что именно этим хорошим был бы Фрэнк, он был бы единственным лучиком света в моей жизни. Может быть, тогда я бы стоил хотя бы части того, кем я притворяюсь, но нет. Нет, я просто должен был пойти и разрушить и это тоже. Так, как я всегда и делаю. Я должен был разрушить этот шанс с Фрэнком точно так же, как я разрушил все остальное. По крайней мере, я очень последователен в этом вопросе, так хорошо я умею все рушить. — Ты должен прекратить это, Джи, — говорит Майки, — ты должен прекратить говорить это о себе, и тебе нужно перестать так негативно относиться к своей жизни. Джерард, у тебя было несколько падений, у всех нас таких достаточно, чтобы сделать действительно впечатляющую трагедию, чтобы каждый из нас мог бы заполнить тысячу страниц описанием этого несчастья. И я говорю это не для того, чтобы обесценить дерьмо, через которое любой из нас проходит. Я просто хотел сказать, Джерард, что ты на самом деле не неудачник. Я сказал это, потому что был зол на тебя, а злым я говорю вещи, которые на самом деле не имею в виду. Джерард, мне насрать, что бы ни думали другие, ты действительно талантливый и хороший человек, и, да, ты облажался. Ну и что? Ты облажался, такое случается. Жизнь встает на нашем пути, мы совершаем ошибки, мы преодолеваем их, мы исправляем то, что, как мы думали, не сможем исправить. Нельзя сказать себе, что это конец, что ты никогда ни в чем не был хорош, потому что тогда ты упускаешь возможность того, что что-то, может быть, когда-нибудь станет лучше. Глаза Джерарда кажутся немного тяжелее, чем раньше, будто кто-то повесил пару гирь на его веки. Он боится, что заплачет, но ведь он не может, не перед Майки. Если он собирается поплакать, то должен быть один. Он хочет быть один в своей квартире, спрятавшись под одеялом, чтобы рядом играла какая-то скучная любовная песня из трех аккордов. Он не может ослабить бдительность и сдаваться перед кем-то. Поэтому он шмыгает носом, втягивает воздух и пытается вспомнить, о чем же они говорят. — Ты только что сказал…. — Я знаю, что только что сказал, и это потому, что я думал, что ты ведешь себя по-свински и грубо, но теперь я понимаю, что тебе нелегко, а я этого не знал. Так что мне очень жаль. Я принимаю полную ответственность за то, что был груб с тобой. Но я хочу, чтобы ты понял, что Фрэнк все еще любит тебя. Он, блять, любит тебя. Это не испаряется через день. Это не исчезнет в мгновение ока только потому, что ты назвал его мудаком и позволил ему уйти. Он все еще любит тебя. Это не то, от чего можно избавиться за полтора часа. Это может занять годы, а иногда и всю жизнь. Джерард, он любил тебя с тех пор, как тебе было… десять? Если ты думаешь, что он просто перестанет любить тебя сегодня из-за этого, то ты и в самом деле глупый. — Я просто не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать лучше, чем сейчас, — говорит Джерард, — когда-нибудь я перестану быть плохим во всем, что пытаюсь делать. Я не думаю, что когда-нибудь буду хорош в отношениях с друзьями, поиском работы… Я не уверен, что когда-нибудь буду хорош в любой из этих вещей. — Ты уже лучше, — говорит Майки, качая головой, — просто у тебя выдалась плохая неделя. У всех нас выдалась плохая неделя. Черт, может, это плохой год, но что с того? Просто потому, что все не так, как ты хочешь, не значит, что ты можешь сдаться. Это не значит, что нормально просто вариться в том, как ты несчастен. Ты не облажался, Джерард, или, по крайней мере, у тебя нет никаких реальных причин думать, что ты в тюрьме несчастья. Ты неплохо зарабатываешь на жизнь, учитывая все обстоятельства. Ты сумел продержаться так долго, ты здесь, и, может быть, все выглядит мрачно, но ты еще не все испортил. Ты все еще можешь получить работу, все еще можешь получить Фрэнка и завести с ним странных маленьких болезненно-саркастичных детей. Это не исключено. Я знаю, что сказал тебе, и знаю, что это было довольно негативно. Я знаю, что сказал, что ты больше не можешь получить этого, но это была тактика запугивания, чтобы ты понял, что значит то, что ты дал ему уйти. Что если тебе нужно было пойти за ним? Тогда тебе, наверное, следовало бы вложить деньги в какую-нибудь крупную компанию, но никто из нас этого не сделал, и именно поэтому мы не миллионеры. Это нормально, многие люди не миллионеры. Большинство людей не миллионеры. — Я не хочу быть миллионером, Майкс. Я только хочу, чтобы у меня было достаточно денег, чтобы выжить. И Фрэнка. Вот и все. — Я знаю, но Фрэнк — это лотерея, в которой нужно только надеяться, что ты выиграешь, но твои шансы выше, чем у других. И да, я знаю, что твое финансовое положение уныло, и как только ты получишь работу, то сможешь платить за все, но до тех пор я не позволю тебе обеднеть, и ты это знаешь. Я не хочу, чтобы ты думал, что я занимаюсь благотворительностью, но где бы ты ни был, ты знаешь, что я здесь, и ты знаешь, что я всегда помогу тебе. — Это все равно благотворительность, — бормочет Джерард. — Ну и что с того? Какая разница? Я твой брат и я люблю тебя, и хоть иногда ты и ведешь себя как идиот, но ты все еще самый лучший человек, которого я знаю. Я всегда буду так думать, а если тебе нужны деньги, то к черту социальные условности, я здесь для тебя. И если Фрэнк в конце концов решит, что ты ему не нужен, я буду твоей жилеткой для слез. Я вижу в тебе удивительного человека, гениального художника, которому не везет, но, в конечном счете, ты самый добрый, самый талантливый чувак, которого я знаю. Если Фрэнк не видит этого в тебе, если он отвергнет тебя тебя только потому, что ты сделал несколько ошибок, тогда нахуй его. Если он не хочет видеть тебя таким, какой ты есть, значит, ты все равно лучше него. Никогда не забывай, что я на твоей стороне во всем, Джи. Я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе, если понадобится. — Мне так не показалось, когда ты все время принимал сторону Фрэнка. — Джерард, ты же знаешь, что я не стал бы сводить тебя с ним, если бы не знал наверняка, что вы двое подходите друг другу. Я действительно думаю, что Фрэнк сделает твою жизнь лучше. Не то чтобы я думаю, что тебе кто-то нужен, и я не думаю, что ты не можешь быть счастлив без кого-то, просто, если с тобой будет кто-то, кто будет любить тебя и хорошо к тебе относиться, то это упростит твой путь к счастью. Я не думаю, что ты был бы неполноценным без него, но думаю, что вы двое могли бы быть действительно хороши вместе, и это факт. — Я… иногда ненавижу то, что ты мой брат, потому что я старше. Я должен быть мудрым. Но ты, блять, как Конфуций. — Значит ли это, что ты собираешься поговорить с Фрэнком? — Я сказал, что ты мудр, но не сказал, что чувствую себя лучше, — вздыхает Джерард, опускаясь на стул. — Ну, по крайней мере, ты можешь принять мою мудрость, — говорит Майки без особой радости. Джерард сидит, обхватив голову руками, и старается не заплакать. Он хочет, чтобы все исчезло. Хочет сделать перерыв в своей жизни и просто дать себе время вдали от всего этого. Он беспокоился о том и другом, и был особенно обеспокоен последние пару дней из-за Фрэнка, но в то же время чувствовал себя немного счастливее. Он почувствовал себя немного ярче, когда Фрэнк вернулся в его жизнь. Это было так давно, со времен средней школы. Это их соперничество. Так давно они совершили ошибку, став врагами. Так много времени прошло, но это все еще терзает его. Прошло уже достаточно времени, и он знает это. Но он все еще напуган. Что если Джерард действительно все испортил? Что если между ними потеряна всякая надежда? Он ничего не сделал, и именно из-за того, что он ничего не сделал, его шанс, возможно, был упущен. Когда Джерард думает обо всем этом, то, наконец, плачет. И он больше, блять, не заботится о том, чтобы держать лицо. Ему просто больно, и он знает, что лучше уже не будет, так что просто плачет. Он думает, и часть его надеется, что, может быть, где-то не так далеко, Фрэнк плачет и о нем тоже.