резко, безнадёжно

Признание самому себе — и Бокуто по телефону — ничего не изменяет и не помогает. Куроо не знает, чего он ждал — что неожиданно все образуется или кто-то ему поможет, тот же Бокуто, или просто случится что-то такое, что выбьет эту глупую влюбленность из его головы, потому что он наконец-то признал это, а ведь так всегда: признал и все исчезает. Но нет, конечно же, нет. Ничего не меняется — сердце Куроо Тетсуро по-прежнему иногда замирает, когда видит чужое лицо. Бокуто звонит в воскресенье, после Золотой недели и матчем с Карасуно — тело ломит от энергии рыжеволосого, который сошёлся с Кенмой, чему Тетсуро по-настоящему рад — с таким радостным голосом: — Бро-бро, как ты там? Как твоя влюбленность? Все еще неудачная? Все еще... твоя несбыточная? — Нормально я, чего ты так рано звонишь? — На часах одиннадцать, это не совсем рано, да и Куроо уже успел побегать, позаниматься и снова уткнуться лицом в подушку, думая-думая-думая. — О ноу-ноу, чел, ты и я, пятнадцать минут и новый боевик— — Нет, спасибо, но я полежу дома, жарко ведь, и бро, ты же с Акааши... — Ну да, с Акааши, но ты понимаешь, что это наш последний год? Последний год, бро? Последний год. Последнее лето. Осень. Матчи. Разговоры. Куроо, правда, об этом не думал — а возможно и думал, но давным-давно, когда полтора года казались еще большим сроком; на самом деле, если говорить «остался год», то кажется, что еще много-много времени, месяцев, моментов, но стоит добавить слово «последний», как все становится более... более обреченным. Бокуто прав. В какой-то степени. Срочно стоит что-нибудь делать: больше гулять, тусоваться, видеться, разговаривать, но вот только... Кенма — навсегда, Кенма друг с детства, с которым они не растанутся, что бы Куроо ни делал, а Яку, Яку это что-то новенькое, это влюбленность, а не друг, это временно-бесконечное, потому что год — и они не увидятся, год — и это все станет натянутым, год — у Куроо след от невысказанных эмоций. Чувств. Чувств, которые вмещают в себе слишком много всего и одновременно практически ничего — запах морской соли, карамели, свежести, чужую внешность, мелкие веснушки на коже, ощущение совместной игры, соседний футон, и при этом же всем — едва соберется десять телефонных разговоров, около двух встреч, когда просто так, в обычной одежде, без особо повода, просто чтобы встретиться. Да даже с Бокуто больше общего! Он уже бро-бро, без него — это без половинки души, без идеальной детальки в пазле, но Яку... Куроо хочется выть. Признался, а легче не стало. Еще этот последний год. Чутье вроде как намекает: сделай уже что-нибудь. ... В начале весны, ещё до матча с Карасуно, с новым учебным годом Куроо становится официальным капитаном, Кенма — в основном составе, связующий, Яку — в стартовом составе уже давным-давно, а так же в волейбольный клуб присоединяется парочка крутых первогодок. Инуока оказывается эмоциональным, громким, но довольно старательным и смышленным, и словно в противовес ему — Лев, который высокий неудачник, потому что даже отбить нормально не может. Куроо качает головой, потому что предчувствует, что последний год явно будет не из легких. Все становится хуже, когда Ямамото — он успел осветлить свои волосы в ядренно-желтый, и теперь ещё больше похож на пугающего гопника, в отличие от Кенмы, который красился летом, но волосы отрасли и показался настоящий черный, что выглядит неплохо, по мнению Куроо, — посвящает новеньких в эти шуточки, а те принимают их и считают нормой для команды — Яку со всего размаху ногой залепляет ему по боку, а потом кричит на Куроо, чтобы лучше следил за этим придурком. Хотя бы не его одного бьют: Льва — за случайные пометки по поводу роста, Ямамото — за придурковатость, ну и Куроо. Куроо вообще за все подряд. От этого грустно, но в то же время — приятно. Он словно на особом положении. Очень приятно, когда тебя бьют, прям вообще. В ударах нет ничего романтично-милого, Куроо все еще надеется развлюбленниться, но получается отвратительно плохо: он все еще ощущает дрожь в легких, когда смотрит на Мориске, особенно, когда тот не замечает этого. После того, как они проигрывают в борьбе за лучшую шестерку и занимают место в одной из восьми лучших школ Токио, тренер открывает им вход в бассейн до сборов — как маленький перерыв от этих тренировок совершенно другими. В Некоме два бассейна — один внутренний, под крышей стеклянной, а второй открытый и самый крутой. Сначала все начинается, как веселье, как соревнования между игроками — Кенму приходится силой кинуть в воду — но затем медленно и верно Некомата-сенсей требует от них каких-то упражнений, от которых тело ломит и напрягается — вроде легко, но через три подхода ты словно пробежал марафон. Через какое-то время они все же начинают чередовать зал и бассейн. Правда, Ямамото выпрашивает ключ и после дневных тренировок — на которые некоторые не ходят из-за плохих оценок за экзамены — они все плавают. И в один из таких моментов, наверное, все и ломается. В один из дней команда как-то медленно и верно утекает из бассейна: Кенма устает от солнца и тренировок, поэтому берет приставку и телефон и уходит подальше от них всех — Куроо подозревает, что в школу, в класс информатики, там прохладно и тихо — Ямамото убегает по делам семейным, Инуоку утаскивает Лев попробовать какие-то булочки, они обещают вернуться, но в конечном итоге исчезают, а Яку куда-то делся, за водой, возможно, пошел. Тетсуро остается один. Ключи от бассейна сдает Куроо, они лежат в тени около его школьной сумки. И становится тихо и спокойно. Ему хорошо. Он один. Никаких лишних мыслей, только о приятности холодной воды. О том, как же хорошо не думать ни о чем. Как вода едва заметно движется в пустом бассейне, подталкивая его тело вверх или наоборот возвращая под толщу прохлады, так и мысли — утекают и возвращаются ленивыми волнами. — Хей, Куроо, — Яку стоит около бортика, в футболке и летних шортах, — ты так солнечный удар заработаешь. На солнце его волосы становятся чуть ли не белыми, будто раскаленные. У Куроо и правда ватная голова — от воды, от солнца, от того, что не приходится что-то делать — и поэтому он обводит свою личную проблему от макушки до голых стоп: все такой же угловатый, непонятный, мелкий, красивый. И не так как раньше — адекватно красивый, не «вау», но и не «фу», а вот прям красивый — приятный на глаз, немного даже милый. Куроо сглатывает. Чужие волосы короткие, даже как-то красиво уложенные, губы в тон лицу — бледные, а вот мелькают пару веснушек. Тетсуро кажется, будто по шее спускается парочка точек и на плече целая россыпь — он не видит, но так хочется. — О, Яку. Это все, на что его хватает. Последний год, да? Блондин садится на край, свешивая босые ноги и болтая ими в воде. Куроо подплывает чуть-чуть ближе. — Слушай, Яку, — за мысль, появляющуюся в его голове, Куроо сначала убьет Яку, чтобы тот не успел ничего подумать, а потом Бокуто — за тупость. Хотя нет. Бокуто поддержит, скажет, какой он смелый. — М? [ты собрался все проебать?] — Можно спросить? Как совет, — Куроо сам на себя злится, но понимает, что не может начать сразу же, нужно зайти издалека и попробовать сформулировать мысль более-менее нормально. По-человечески. Яку кивает, едва заметно хмурится. Снова готовится к решению сложной задачки в своей голове и становится серьёзным. — Вот если бы... Это был бы последний год, когда ты можешь кое-что сделать, но при этом это кое-что не самое адекватное и лучшее, что ты можешь себе позволить просто так, но последний год и... ты бы сделал? — Куроо, если что, свалит все на влюбленность Бокуто в Акааши, если что скажет, что заметил, как Яку смотрит на девушку из параллельного класса [пусть тот и не то чтобы смотрит на нее]. Он здесь не при чем. Его ничего не ест изнутри, потому что — ха-ха, ничего вообще, нечему ведь. Все окей. Яку молчит секунду, его пальцы отстукивают по бортику какой-то странный ритм, а Куроо придвигается еще капельку ближе — его локоть касается чужого бедра, Мориске прекращает качать ногами и поднимает глаза. Его взгляд странный. Словно он понял. Нет, не может быть такого. Но Яку правда слишком... серьезный. — Наверное, сделал бы. Это ведь... последний год. Как последний шанс. Конечно, он не говорил о том, чтобы Куроо признался. Конечно, он не думал о последствиях собственного притянутого за уши «да». Куроо бы не смог сказать «хей, Яку, ты мне нравишься, я не уверен, что это навсегда, но пока что это достаточно сильно, чтобы я не мог это контролировать». — А что? Куроо улыбается зловеще-опасно, Яку еще больше хмурится и смотрит настороженно, долго. Мориске не очень удобно сидит на бортике — выше самого Куроо, неудобно, чтобы быстро оказаться около него и притянуть к себе, потому что у блондина хорошая реакция, Куроо получит по своему красивому лицу и тогда нельзя будет отрицать, что этого не было, но Тетсуро находит один выход: очень тупой, но выход. Он мокрыми пальцами хватает за чужую лодыжку и тянет в воду. Яку легкий, Яку немного в шоке, поэтому соскальзывает в бассейн так просто, что Куроо кажется, будто это знак свыше — без всяких сложностей, держи, получай то, что очень сильно хотелось. Светлая макушка быстро оказывается под слоем воды, но моментально начинает всплывать — Яку мокрый, влажный, рука Куроо все еще держит его за лодыжку, но затем сразу же перемещается под бок — пока не передумал, пока не побоялся. Все слишком быстро. Слишком хаотично — не так, как он представлял себе, когда мысли утекали, не контролировались. Тетсуро думал, что все получится медленно и аккуратно. И Куроо не мог ждать столько же, сколько был влюблен. Куроо хотелось развлюбленниться, хотелось забыть об этих чувствах, но он не мог, не мог не смотреть на чужое лицо, на эту остроту и агрессивность в каждой черточке, не мог не думать об этом — о запахе, об ощущениях, обо всем, что было связано с Яку. Было логичнее влюбиться в Кенму — его и поцеловать-то в разы проще — но нет: в Яку, который был ужасно раздражающим, которого узнавать было круто, с которым «радикальная честность» стала спасительным выходом. И вот она радикальная честность, на которую вы договаривались. Куда в конечном итоге она вас привела. — Куроо, что ты— Куроо ничего. У них такая колоссальная разница в комплекции, что Яку похож на ребенка в руках взрослого. Ладонью на боку Куроо прижимает их к стенке бассейна, второй придерживает на плаву, и вот — Яку зажат. У него нет ни выхода, ни выбора. Куроо сам себя называет мудаком, а потом все же поддается вперед с открытыми глазами. Это странно: губами он чувствует прохладную влажность и твердость, Яку сжимается — не только губами, но и все своим телом, Куроо чувствует его напряженность, потому что, господи боже мой, он его держит, он его касается. Чужая рука резко выныривает из-под воды, чтобы упереться в широкое плечо и начать слегка бить, чтобы отодвинуть, чтобы дать свободу и путь для побега. Но Куроо вжимает их — точнее, только Яку — в стенку, рукой цепляется за бортик, потому что чувствует, что не может делать все сразу, а второй ведет по прилипшей к телу футболке от бока к спине, придвигает к себе за поясницу. — Куроо! — Яку не кричит, но злобно шепчет, а Куроо только и видит: розовый рот и чужую белую шею, как розовая краска распространяется от ушей и щек ниже. Он придвигается ближе, хотя куда уж, и целует еще раз, уже напористее, уже желая получить не только сжатые в полоску губы, сопротивление. Ничего не получается — Яку мычит, вырывается и бесится, его руки так же делают две разные вещи, как и Куроо: одна хватается за чужое плечо, за влажное и голое, чтобы не уйти под воду в очередной раз, а вторая бьет, возможно, до синяков в будущем, лишь бы отцепить. Куроо не выдерживает первым: у него странное раздвоение между мечтой и реальностью. — Ты дебил? — Яку смотрит в глаза, Яку красный, скорее всего от злости, конечно, от нее, но при этом он продолжает держаться за плечо, и не пытается уйти — смотрит в глаза, в черные бездны зрачков, пытаясь найти ответ. И он не сбегает. Ну хоть что-то. — Нет. Хотя, возможно, но не в данном случае, — Куроо чувствует, как собственная рука проходится по чужой спине вниз, цепляясь за край мокрой футболки и проскальзывает под нее, к коже, к холодной и влажной. Яку от этого контакта снова вспыхивает, снова выглядит злобно-агрессивным. Вот как можно все проебать. Та-дам. — Тогда. Что. Это. Сейчас. Было? — Да, им определенно стоило поговорить, но не сейчас, не в бассейне, когда рука Куроо была между кожей и футболкой, когда Тетсуро не мог оторвать вгляд от намокших прядок, прилипших ко лбу, испортивших ту идеальную уложенную прическу, не сейчас, когда губы поблескивали от солнца и оставшихся капелек воды. Сейчас Куроо хочет лишь еще раз попробовать поцеловать. Дать себе надежду. Яку злой, Яку ждет ответа, но не вырывается, не пытается выбраться на безопасную поверхность вне бассейна. — Я же спрашивал про последний год. — И? Куроо может сказать Бокуто, что влюблен в Яку, Куроо может это написать в газету, сказать родителям, сказать младшей сестре Яку, но не Мориске прямо в глаза, потому что — это уже другое. Это словно к чему-то обязывает. — Можно я тебя поцелую? — Куроо, ты либо мне все объясняешь, я тебя ударяю и мы об этом забываем, либо ты сейчас меня отпускаешь, я тебя ударяю и мы больше не будем говорить, потому что— — То есть, ударяешь ты меня в любом случае? — Куроо даже усмехается, не замечая, что сильнее сжимает бортик и цепляется за чужую кожу под ладонью. — Именно. — Что ты хочешь услышать? Я тебя тут пытаюсь поцеловать. — Зачем? Потому что ты красивый, ты охуенный, ты не должен просто так исчезнуть спустя год, как обычный сокомандник или одноклассник, как простое воспоминание, за которое цепляешься, только пересматривая школьный альбомы. Потому что от тебя пахнет так, что все сжимается внутри, потому что Куроо не может произнести «я в тебя влюблен», потому что тогда весь мир сломается и полетит по пизде, которая была давным-давно предсказана. Куроо хотел поцеловать — и разчувствовать, и перестать об этом думать, потому что, когда получаешь любимую игрушку, она надоедает через какое-то время, потому что самое желанное — это хотеть ее, а не получать. Но нет, Куроо поцеловал — не так, конечно, как хотел, но все же — и чары не спали, остались, а Яку в руках оказался правильным и таким необходимым, что хотелось удержать его. Потому что Куроо придурок, который просто хотел. Просто выдумал себе это разрешение на действие. У него дальтонизм — он перепутал зеленый и красный в светофоре. Сейчас был шанс — отмазаться солнцем и последним годом, выйти из бассейна и забыть, повернуть назад, или же... выпросить непонятно что, попросить это несбыточное и нереальное, временное. Потому что потом чувства пройдут, затеряются во времени и Куроо будет смешно от всей ситуации в целом. Потому что он не верит в это бесконечное навсегда. — Куроо? — Яку все еще в руках, от него пахнет яблоками и шоколадом, куда-то делся этот запах карамели, а еще он пахнет хлоркой, водой из бассейна; Куроо, правда, не знает. Тетсуро хочет просто... чтобы все решилось само собой. Но само собой ничего не решается. Увы. Чутье подсказывает: попробуй. Почему бы и нет. — Яку, — голос глухой, Тетсуро не может отвести взгляд от чужих глаз — а еще от шеи, от губ, от ушей, от веснушек на носу — и продолжает именно так: взглядом не цепляясь ни за что конкретно. — Я просто... это выглядит тупо, я знаю, но просто ты сказал, про последний год, и я этого так ждал, знаю-знаю, ты не этого — не прям этого — ожидал, но так получилось. Я поцеловал тебя, потому что все, о чем я сейчас думал, это то, что ты красивый. И чудный. Я не думал, что буду целовать тебя, до самого последнего момента. Я не хочу говорить, что влюблен, потому что это странно, — Яку в руках странно дергается, но потом снова замирает, — но, возможно, почему бы и нет? Почему бы нам не попробовать эту штуку? — Так... ты влюблён? В... меня? Куроо идиот. «Не хочу этого говорить», «о нет, если я это скажу, то что дальше?» — и сказал именно это. Господи, он тупой. Влюблен. В Яку. В хмурого, агрессивного, маленького Яку, футон которого соседний, улыбка которого — удар в сердце. Раз — и Куроо закрывает глаза, расслабляет хватку. Два — и Яку отпускает его плечо. Три — Куроо открывает глаза. И не видит злости, презрения или чего-то такого острого, чтобы заставило его хоронить произошедшее. Ресницы дрожат, опускаются, Куроо наблюдает, как солнце пропускает лучи сквозь них и подсвечивает, а короткие тени падают на глаза и щеки, Яку больше не сжимается, Куроо даже мерещится улыбка. Чужое смущение доставляет удовольствие. И он пробует: — Я могу поцеловать тебя? Яку не кивает, но и не дергается, лишь поднимает взгляд и возвращает руку на плечо, вторую заводит за спину, и Куроо придвигается ближе, наклоняет голову и ловит губами чужие, не закрывая глаза, смотря на каждое изменение на лице блондина. Он ждет, что все закончится, что Яку снова оттолкнет его, что они вернутся к самому началу — и будет больно, но может быть именно это и нужно. Но теперь либеро не сжимает губы в полоску, и Тетсуро подхватывает нижнюю, чуть-чуть засасывая и выпуская, чтобы еще раз прикоснуться к чужому рту и на пробу толкнуться языком. Электрический ток проходится от шеи до поясницы, Яку старается отвечать, черноволосый чувствует прохладные пальцы на своей горящей коже около затылка, Мориске придвигается чуть ближе, ноги раздвигается и позволяет вжаться грудью — в грудь, промокшую футболку. В этот момент все ломается. В этот момент Куроо готов отдать все, что имеет, лишь бы еще раз поцеловать его. Они целуются долго и влажно — несколько раз отрываясь, делая вдох и ловя выдох уже губами — солнце печет на спину, а вода уже нагрелась достаточно, чтобы выгнать их отсюда, но Куроо боится сделать шаг на кафель и понять, что все это исчезнет вместе с днем. Он не знает, почему Яку позволяет ему это, но Куроо даже думать не хочет: все решится само собой. Чуть-чуть попозже, пожалуйста. Мориске отрывается первым, ведет пальцем по щеке и задевает губу, взгляд поднимает и говорит севшим голосом: — Нам пора выбираться. Из-за тебя мне еще и переодеваться придется. А я ведь всего лишь хотел принести тебе холодной воды и проверить, что ты не сдох от солнечного удара. Куроо не может ничего сказать, его немного трясет. В раздевалке работает кондиционер, закрыто окно и не оказывается Кенмы. Пока Яку стягивает с себя мокрую и прилипшую футболку — это довольно сложно, Куроо знает — темноволосый подходит и снова разворачивает к себе, прижимаясь, наклоняясь сильнее, чем приходилось в воде — привет, разница в росте — и целует. Опять. Снова. Мягко целует в уголок, потом присасывается к нижней, проходя по ней зубами, пока Яку зарывается пальцами в черные, жесткие волосы. Это то, к чему они пришли. К чему они шли-шли, и, видимо, явно свернули не туда, позволили себе заблудиться. — Так значит, э, ты в меня влюблен? — У Яку запасная рубашка и шорты, и только не высохшие волосы напоминают, что все это не сон, а еще озорной взгляд из-под коротких светлых ресниц. Куроо влюбляется еще больше, хотя куда уж. Только если есть какие-то уровни. Ему нужно было избавиться от чувств, а не укрепиться в них. — Нет, тебе показалось. Яку улыбается — мягко и тепло. — Мы об этом поговорим чуть позже. Но больше никаких поцелуев. Он уходит, на прощание, конечно, не целует, оставляя Куроо в одиночестве зарываться в свои волосы и понимать разницу между ощущениями — свои пальцы больше, крупнее, и не так проходили сквозь прядки. Через десять минут он находит Кенму в компьютерном классе, и они идут домой, разговаривая о предстоящих сборах, о том, как Кенме сложно со Львом, как сложно от вечных тренировок и некомфортно в классной комнате, и ни слова о Яку. Куроо понимает, что не может быть все так просто и легко, где-то обязательно всплывет подвох. Чутье с самым серьезным голосом заявляет: спорим, что в самом Яку? Куроо нечего ответить. Он лишь может вспоминать вкус воды, мягкость губ и как правильно они переплетались языками. И Куроо не уверен, что сможет без «никаких поцелуев». ... Это оказывается сложнее раза в два [в восемь], чем Куроо предполагал. Спустя два дня он уже нормально не может соображать, потому что все, что делает, это смотрит, ждет намека, думает о дальнейшем и снова разглядывает Яку, снова ждет, когда тот хотя бы чем-нибудь ответит, но нет. На самом деле, Куроо тоже не знал бы, как реагировать. Но эти два вечера, возвращаясь домой и снова оказываясь в своей комнате, играя в приставку с Кенмой или просто садясь за чтение заданной литературы, он пытается не думать о том, что тогда в бассейне поцеловал Яку, о том, что Мориске сначала сопротивлялся, но потом ответил, потом была мягкая податливость и... Куроо задыхается от возможности того, что все повторится, что все не так уж и сложно. Была ли вероятность того, что... Яку тоже влюблен? Влюблен в Куроо? Возможно, просто не так явно — не смотрел так долго, не чувствовал дрожь в пальцах, или Куроо не замечал? Тетсуро хочет поцеловать его спустя только два дня! Это ужас. Раньше они спокойно не виделись месяцы каникул, не разговаривали даже больше, и все было в порядке, так почему же сейчас стало сложнее? Но нет, конечно, нет — ты же хотел сделать что-нибудь, отвечает где-то глубоко чутье, так вот, получай последствия, получай ломку по чужому телу, по касаниям, которых оказывается было слишком мало. И в этом случае — единственный выход это спасительный звонок. Очень тупо, конечно, но с Кенмой такое не пообсуждаешь, с Яку — сложно, пока Куроо сам со всем не разберется [будто бы это легче, чем с ним вместе], поэтому есть один такой же ненормальный, который со своей влюбленностью как-то справляется проще. — О-хо-хо. Бокуто. Это всегда был Бокуто. — Код красный, бро, — Куроо говорит это, но все еще лежит на кровати и вообще сегодня воскресенье, было бы круто отдохнуть или пойти к Кенме, правда, «код красный» никуда не денется. — О бро, я понял, где встречаемся? Куроо радуется, что у него есть Бокуто, когда накидывает на плечи джинсовую куртку, хватает ключи от дома, телефон и пачку жвачки. Он идет в метро, где куча людей в летней одежде, и старается найти макушку Яку — вдруг будет такое счастье, пересечься с ним именно сейчас — но станции меняются одна на другую, среди людей не находится таких мелких и красивых. Конечно, это не случается. Куроо слишком наивен. Зато Бокуто находится сразу же на выходе со станции — высокий, широкоплечий и с прической, которую он поддерживает с осветленными прядками, светло-серый, уходящий в черный — в дурацкой светло-желтой футболке с надписью «делай то, что хочешь, потому что тогда ты упустишь свой шанс», и это какая-то ирония судьбы, ведь Бокуто еще не знает, а Куроо уже все сделал и упустил свой шанс, потому что просто проебал его, не исполнив заветную мечту. — О-хо-хо, бро-бро, как всегда шикарно выглядешь. — Ты тоже ниче так, но как всегда твои тупые футболки все портят, так что, сори, но сегодня я красавчик на всю сотню. — Мне кажется, Акааши бы не согласился с тобой. — Нет-нет, он бы в меня втюрился сразу же, — Бокуто смеется своим громким смехом, а потом тащит за прохладными коктейлями и что-то рассказывает о своих буднях в школе, об Акааши — по большей части, только об Акааши — и о том, что к ним на сборах присоединяется Карасуно какая-то, но это будет весело, должно быть весело, а потом еще что-то, и Куроо слушает, не может не слушать, и вроде даже шутит, а сам много думает в голове. Думает, как сказать, как спросить и стоит ли вообще спрашивать и говорить об этом. Но это Бокуто. Бокуто, который заказывает яблочно-арбузный фрэш себе, а другу — фраппучино с соленой карамелью и шоколадом, словно знает, сволочь, обо всем уже. Бокуто, который дебильный, но как и Кенма — навсегда. Практически навсегда. Желательно, чтобы навсегда. И Куроо знает, что не будет никак заморачиваться с формулировкой — как раз-таки потому что это Бокуто, у которого есть Акааши, и это «есть» такое же, как с Яку, когда можно смотреть, медленно умирать и стараться не выдать себя. Единственное различие в том, что Акааши — спокойный, равнодушно-отстраненный, он не будет бить за шутки в ребра, не будет вести себя как агрессивно-злобный карлик, возможно, они бы сразу же обо всем поговорили, все разрулили, и в этом Бокуто повезло. Повезло в том, что он влюбился в Акааши. Не в Яку. — Так в чем дело, бро? — Они сидят в кафе, поедают бутерброды с тунцом и листьями салата, запивают это теми напитками, что додумался заказать Бокуто, и рядом с их столиком сидят две красотки, которые не могут не поглядывать на красивых, броских, харизматичных парней рядом, вот только сердце не бьется так же, вот только нет того желания, что появляется, когда где-то рядом Яку, и это явно уже не нормально. Это уже, наверное, новый уровень влюбленности. — Вот сейчас проглоти кусок, новый не кусай и не прикасайся к напиткам, я не хочу тебя откачивать от того, что ты поперхнешься. И не ори только. Куроо сам отставляет от себя еду и стакан, смотрит на руки, а потом заглядывает в забавные глаза Бокуто — возможно, слишком серьезные сейчас, потому что в золотом свечение присутствует какой-то холодок, но и Тетсуро не собирается шутить, хотя чаще всего у них такое настроение, когда они собираются сделать какую-нибудь глупость или пошутить по-идиотски, но это явно не сейчас, не сегодня, не при таких обстоятельствах. Капитан Некомы ощущает дрожь в пальцах и как его медленно начинает отпускать — сначала тело, потом голову. Это все еще Бокуто. Он не убьет и не осудит. Он лишь может пожалеть, потому что теперь Куроо либо будет счастлив, как дебил — как по-настоящему радостный и счастливый дебил — либо у него сломаются все ребра от боли в сердце и невзаимности. — И? Давай уже, у меня ощущение, что я должен идти за лопатой и черными мешками, бро, ты же знаешь, я не дам тебя посадить в тюрьму. Лучше бы это, честно. — Я поцеловал Яку, — на одном выдохе. Слишком быстро. Но при этом четко, резко, без сомнений. В глазах Бокуто тот вид шока, после которого иногда случаются приступы. Он смотрит пораженно, ошарашенно, и словно для него тоже было бы проще, убей Куроо человека. Они минуты три молчат — глазами бегают вокруг, по столу, по людям, и Тетсуро иногда кажется, будто бы нужно было рассказать предысторию, но потом снова начинает ждать чужую реакцию. В этот раз только не у Яку. Бокуто через долгие, вечные минуты приходит в себя. — Ох блять, — ну, если это можно охарактеризовать, как пришел в себя. — Почему ты меня везде обгоняешь, а? Я рассчитывал, что ты с Яку только в конце сборов что-то сделаете, а я Акааши собирался на вечерней тренировке, когда все разойдутся, признаться, я даже все продумал. Ты мудак, ты должен был это сделать позже. — Хей, че? — Ну я рассчитывал, что я приду к тебе ночью, расстолкаю, скажу, что поцеловал Акааши и теперь ты должен что-то делать, а ты... ну бли-и-и-ин. Ну Куроо, можно было как-то же предупредить, а? — Бокуто выпивает холодный напиток одним глотком, морщится, потому что тот все еще ледяной, и смотрит обиженно-оскорбленно. Куроо, если честно, ржет в голос — во-первых, от радости, что он выиграл в игре, о которой даже не знал, во-вторых, от реакции друга. Это было немного не то, что он ожидал, но зато теперь не так уж и тяжело, не так сильно тянет внутри. — Ладно. И как Яку отреагировал? — Вот здесь самое странное. — Стой, а где и когда вы, ну, поцеловались? — У Бокуто глаза — две золотые монетки, а девушки рядом немного грустнеют, но Куроо на них вообще без разницы. Куроо придвигается ближе, наклоняется. — Два дня назад, в бассейне. — Че-е-е-е? Бро-о-о, это мощно. И как? Или стой, передо мной призрак и Яку тебя уже давно убил? — Нет, хотя он явно хотел. Я стащил его в воду, поцеловал, он сначала зажимался, бил, потом мы немного поговорили — на самом деле, он спрашивал, почему я это сделал... — Все бы спрашивали, бро. — Ага, но все равно. А потом мы еще раз поцеловались. Только теперь по-нормальному так. Он даже вроде как отвечал. И затем еще раз в раздевалке. Но потом он сказал, что нам нужно будет все обсудить и «никаких больше поцелуев», — Куроо удивляется своему радостно-возбужденному голосу, потому что в голове у него приятные, но болезненные воспоминания о чужих руках в своих волосах, на своем плече, о губах — влажных, но необходимых, и о том, как Яку спокойно ушел и потом редко говорил с ним на тренировках. — Ну, вы явно в паре мест перепутали порядок действий. Бокуто пару мгновений смотрит на него, насторощено, изучающе. — Так вот. Ты не замечал за Яку, ну, чтобы он в меня был влюблен? — Ты думаешь, он в тебя... — Бро, вот я тебя поцелую- — Не надо, мое сердце только для Акааши, ты мой бро, это какой-то инцест. — Я просто рисую тебе ситуацию, — хотя в голове мелькает мысль, что целоваться с Бокуто было бы странно, не так как с Яку, да и пусть Котаро интересный, странный, он не... такой. — Так вот. Я тебя целую, какие у тебя — ладно, у Яку — могут быть причины целовать меня в ответ? На самом деле, никаких. Яку точно не влюблен и точно не шутит с таким — он слишком романтик внутри, слишком аккуратный с чужими чувствами [если не вспоминать их маленькую борьбу на первом году], слишком... правильный для всего такого. Правильный, но целуется с другими парнями, но отвечает им и разбивает этим глупым парням сердце. — Я не замечал за ним такого, — Бокуто пожимает плечами, — Яку всегда был... собранным, сдержанным, в этом он похож на Акааши, но Яку вспыльчивее и вечно дает вам за все подзатыльники, он... пугающий. И да, тебя он бьет практически всегда, но я не думаю, что это симпатия. Он тебе когда-нибудь сам звонил или писал? — Куроо качает головой, хотя потом вспоминает ночь перед их самой первой игрой и начинает показывать — да, да, это было, представляешь, один раз, о котором практически забыли все. — Ну тогда. Просто попробуй. Он тебя не убил же. И даже поцеловал. Навряд ли он чувствует что-то такое же, но знаешь, может, это все что-то да значит. Единственное, что есть у Куроо — это мысль, волнение и желание. Это возможность поговорить, все выяснить. Может даже подбить Яку на поцелуи раз в три дня — или неделю, если он будет против — ведь необязательно, чтобы тот был влюбленным в ответ, ведь... Необязательно? Чутье внутри молчит. Замолкает. Словно после того, как проложило путь Куроо до точки невозврата, уехало в отпуск, где нет зоны действия сети. Бокуто спрашивает мелочи об их поцелуях, о том, как это и что чувствуешь после, и Тетсуро отвечает, просит поторопиться с Акааши, ведь интересно, как сложится у этих двоих противоположностей. Они сидят долго, Сыч отходит сделать еще заказ и смыться в туалет, а Куроо достает телефон, крутит в руках, думает, гадает. А потом открывает пустой диалог с Яку — родители недавно купили новый телефон, контакты сохранились, а переписки, которых было мало, нет — и знает, что хочет написать, но это так странно, так волнительно, а вдруг кто-то увидит, вдруг кто-то узнает, тогда что будет. Куроо пару раз моргает, а потом все же пишет и отправляет быстрее, чем смог бы передумать. Это — очередное признание. Это — очередная слабость, потому что два дня слишком много для того, кто два года падал в свои чувства и не видел выхода, а сейчас появилась возможность оказаться ближе и не только смотреть. «Прости, но я хочу тебя поцеловать еще раз». Ещё раз и ещё потом. И ещё-ещё-ещё. Больше одного раза, больше, чем можно сосчитать. Бокуто возвращается, еще много чего говорит о тренировках, снова об Акааши, который, наверное, умирает от неприятного чувства, что его постоянно кто-то вспоминает, а Куроо признается, что не удержался и написал Яку — Котаро снова реагирует неадекватно и пишет Акааши, предлагая встретиться. К вечеру к ним присоединяется немного недовольный, хмурый Кейджи и требует — точнее, лаконично намекает, но Бокуто не смог бы отказать своей влюбленности в любом желании, даже сброситься со скалы в ад — кофе, потому что на улице заметно холодает. Становится весело. А еще очевидно, что Бокуто точно влюблен — то, как смотрит на Акааши, пока тот говорит, пока тот сдерживаясь смеется над шуткой, то, как обращается к нему с этими растяжимыми гласными. Куроо не чувствует себя третьим лишним, но все же замечает разницу в общении обычного бро и влюбленного братана — Бокуто становится смешным, неловким, но не думает много, делает, говорит и все. Акааши, правда, выглядит так, словно все замечает и ничего не делает, просто ждет — черными глазами цепляется за гиперактивного капитана Фукуродани, выжидающе смотрит, но не подает виду. Куроо интересно, ведет ли он себя так же с Яку или все же нет. Телефон пикает, привлекая внимание Котаро. Акааши переглядывается с ними и утыкается взглядом в кружку с кофе. — Что тебе ответили, Куроо? У Куроо дрожат пальцы, сердце заходится не в том ритме, и почему-то очень страшно. Лучше бы они поговорили, лучше бы он его не целовал, лучше бы не писал, ах, да как же ужасно-то. «окей, но ты должен мне объяснение, Куроо.» Куроо поворачивает экран к Котаро — и пусть тот сидит очень близко к Акааши, Кейджи словно специально немного отворачивается и глазами уставляется на предложенное летнее меню, черноволосый ему благодарен и добавляет плюсик в отношении к связующему Фукуродани (он ему нравился, конечно, всегда, но никогда не устаешь ценить приятных людей) — и тот читает сообщение — оба сообщения. — Что мне ответить? — Спроси, влюблен ли он в тебя, — Акааши никак не реагирует на местоимение, даже виду не подает. Куроо снова ему благодарен. — Может, потом? — Нет, сейчас. Если это будет не так, то окей, тебе не придется признаваться ему в чувствах, но если он в тебя влюблен, то ты сейчас побежишь к нему домой и... да, ты знаешь, что сделаешь. — Но если он не влюблен, — скорее всего, он не влюблен, напоминает себе Куроо, — это же разобьет мне сердце. — Нет, потому что он все ещё не против целовать с тобой. Господи, бро, ты сможешь... так много! Возможно, он еще не знает, что влюблен в тебя, а ты будешь — опачки, я тут, такой красивый, рядом, влюбляйся, давай, — Котаро делает какие-то странные движения руками, словно это поможет убедить сильнее в своей правоте. И Куроо спрашивает. Потом откладывает телефон и переводит тему на Карасуно, с которой они играли на Золотой неделе, — снова возвращается к волейболу, потому что эта тема нейтральная и позволяет вспоминать Яку, того, который играет за ним, а не зажатого между чужим телом и бортиком бассейна с мокрым лицом и большими глазами. Они расходятся поздно — Бокуто вызывается проводить Акааши, заговорщески подмигивает и просит потом позвонить, когда Куроо узнает ответ на волнующий их вопрос, тот клянется в том, что обязательно позвонит, пусть и не до конца уверен, что сможет позвонить сразу же. Сообщение приходит, когда он идет по вечерним улицам и старается не думать, не плавать в море сомнений. «Я позвоню тебе, ладно?». «Мне кажется, мы должны обсудить это лично» — Куроо думал, что узнает — да или нет, но сейчас другой случай, сложнее, где есть что-то помимо этого да-нет, поэтому — возможно, нужно было сначала разговаривать с Яку, а потом бежать к Бокуто, потом ему обо всем рассказывать и хвастаться, хотя хвастаться можно только двумя удачными поцелуями и разбитым сердцем. Что сложного — да или нет? А потом Куроо вспоминает себя — как это было долго, сложно, соткано из мелких ситуаций, соткано из обычных слов, запахов, образов, и как же долго Бокуто вытаскивал из него обычные слова, подтверждающие влюбленность. И, возможно, да, здесь сложно сказать «да или нет» сразу же, особенно, когда не думал об этом раньше, когда не ожидал все так быстро и резко. «Тогда завтра с утра просто пораньше придем?» «Давай» — хотя Куроо хотел бы сейчас сорваться, хотел бы встретиться часов в шесть утра, чтобы как можно раньше, чтобы все решить сейчас или просто побыстрее, но ладно, он протянет до тренировки. Еще меньше двенадцати часов и он поцелует его. Раз — он поцелует его. Два — они поговорят. Три, четыре, пять — Куроо будет целовать-целовать-целовть. ... Он выбегает с утра так рано, что мама недоуменно выходит в прихожую в халате и с помятым выражением лица: — В следующий раз, когда тебе нужно будет уходить рано, собирайся тише, пожалуйста, — Куроо чмокает ее в щеку, говорит, что она — прелесть, что, в принципе, правда, и бежит. Ему не спалось, мысли крутились в голове разные, от одной хорошей к другой отвратительной, и он путался уже сам: чего хочет, чего ждет. Поэтому выйти из дома показалось самым хорошим решением, пройтись, проветриться, успокоиться. В конечном итоге, еще слишком рано, но он пишет Яку, спрашивая, когда тот приедет точнее, на что получает гневную тираду, что Куроо говнюк и нельзя так рано будить людей. Тетсуро идет, едет, снова идет и все время повторяет в голове: Яку в тебя не влюблен. Яку. Не влюблен. Не в тебя. Не влюблен. Вот только повторяя, себя убедить не получается — что-то глупое, наивное, двигается у него в груди, бьется в сердце и надеется. Но всё равно, наверное, станет проще, когда они все же поговорят и Яку это только подтвердит — сердце сейчас бьется часто, в голове что-то томительно тянет, но в будущем же станет проще, да? Должно ведь, возможно. Если повторять это достаточно часто, то можно будет поверить. И не делать себе больнее, когда Яку все же убьет его. Яку должен влюбляться в красивых, милых девушек с короткой стрижкой, широкой улыбкой, запахом сладкого от волос, с теми девушками, которые будут поддерживать с трибун, готовить ему кучу еды, читать заумную литературу, обсуждать с ним новости в мире и говорить ему правду, не шутить о росте. Яку должен целоваться с тем, кого по-настоящему, сильно-сильно любит, а не с... Куроо. Он не должен целоваться с Куроо. Да, точно. Это было просто — просто было. Лето, жаркое солнце, вода, красивый Яку — и все. Ничего больше. Куроо справится с чувствами, которые душат. Все же получится, если постараться чуточку сильнее. Если больше не останется шансов. Яку не влюблен. Ни в тебя и ни в кого. Не влюблен. Не твой. Куроо может взять ключ от раздевалки, закинуть тяжелую сумку, но он почему-то садится на ступеньки, пишет Кенме, что не зайдет за ним, и вспоминает, что всю ночь крутился, мало спал, а когда все же погружался в полудремоту, ему снилась чужая улыбка с привкусом морской соли и на фоне рассвета. Яку отвечает, что через минут пятнадцать будет, Куроо пишет короткое «ок» и ждет. Снова. Повторяет себе. Не целуешь его. Ничего такого не делаешь. Он в тебя не влюблен. Яку. В тебя. Не. Влюблен. Небо красивое, светлое, прохладное для глаз, но при этом на улице жарко — поскорее бы сборы, Карасуно, хоть что-то новенькое, будет интересно, можно отвлечься на все это, пока чувства не улягутся, не развеются. Поскорее бы что-нибудь сделать с Яку, чтобы все стабилизировать, чтобы дышать спокойно, чтобы не думать, мол, последний год, мол, я хочу поцеловать его, но почему же не могу, мол, а можно попробовать с тобой. Куроо с ума сойдет быстрее, чем год закончится. Надо было пропустить вперед Бокуто — правда, он не знал, что они занимаются такой ерундой [все становится ерундой, когда такое происходит] — и подождать, посмотреть, как отреагирует Акааши и знать, что ждать в дальнейшем. Но нет. Конечно, нет. — Я купил тебе шоколадный батончик и кофейный напиток, — Яку выруливает сбоку, швыряет на колени пакетик и — он такой взъерошенный, такой невыспавшийся и уставший, словно мучался, словно думал, словно ждал, как и Куроо. По идее, круто, что они продолжают общаться так же, вот только теперь Куроо этого мало. Куроо хочется большего. Либо никак, либо так — странно, непонятно, поломанно и невзаимно, но хоть как-нибудь. — Спасибо, — но Куроо чувствует, что не вывозит, что не может оторвать взгляда от чужого лица, от Яку, который проходит и усаживается на лестнице рядом — на той же ступеньке, рядом, близко-близко. Поднимает глаза, на секунду замирает. Куроо хочет его поцеловать — сейчас, на лестнице, перед тренировкой, спустя три дня, спустя вечность минут порознь — но одергивает себя. Яку в него не влюблен. Но он же вроде написал «окей», и... — Поговорим? — Яку ведет плечами, отводит глаза и его уши краснеют. Неловко. Ужас как неловко. — Да. Начинай, — Куроо откидывается спиной на железные прутья, немного неудобно, но так он хотя бы создает расстояние между ними — микроскопическое, незаметное, но расстояние. Только ногой упирается в чужую голень. Но это не важно. Из-за этого он не сорвется. [да?] — Ты серьезно, Куроо? Мне начинать? Давай-ка вспомним, у кого именно здесь не все в порядке? — И вот тот прежний Яку, с по-прежнему красными ушами, но агрессией в глазах — и где-то очень глубоко в груди щелкает сердце, где-то под ребрами что-то замыкается, химические реакции прекращаются. — У меня все в порядке. — Я заметил. Ты просто само совершенство. — Спасибо, я это тебе уже три года пытаюсь доказать. Яку бьет его в плечо — больно, но не так уж и сильно. Привычно. — Рассказывай. — Что? — Что происходит. — Ничего. — Куроо, — угроза в его голосе ощутима. Она проходится по воспалённому сознанию, которое мешает мысли, спутывает их — «вот бы поцеловать его», «он в тебя не влюблен». — Прости. Просто... Это сложно объяснить. Но Яку усаживается — притягивает к себе коленку, опирается на нее подбородком, сцепливая руки в замочек, и своими янтарными, светлыми глазами смотрит в ответ. Ждет. И Куроо начинает, как умеет. Все, что есть. Все, что было, что он обсуждал с Бокуто по телефону или на заливе. Как Яку бесил, но потом была необходимость с ним сойтись, а потом Куроо боялся все проебать, потому что ему понравилась их радикальная честность, понравилось, что у них обмен шутками и ударами раз через раз, и что от Яку пахнет соленой карамелью и морской солью — на этих словах Мориске краснеет сильнее — и как было приятно ощущение, что они — отлаженный механизм, команда. И Тетсуро продолжает — говорит медленно, смотря в чужие глаза и пытаясь передать, что все это сложно. На самом деле, Яку легко все рассказывать. Даже если это запутанные эмоции, сомнения. Чувства. Слова звучат так, как и должны, говорить о чувствах оказывается просто, но, если вслушаться в каждое, то ощущение, будто говорят о бессвязной херне, в которой человек сам ещё не разобрался. Просто Куроо вспоминает все моменты, когда сердце подавало признаки жизни, отличные от повседневной жизни, когда голова наполнялась мыслями, эмоциями, и переводит всё в слова — это ведь их радикальная честность, так что тут такого странного? [ага, ничего странного] Яку не перебивает, только в какой-то момент переводит взгляд за чужое плечо и не хмурится, лишь... сидит. Когда Куроо заканчивает — на том, что подбило его поцеловать Яку в бассейне и что это было слишком охуенно, чтобы не... — он чувствует незавершенность истории, их общей истории, ему кажется, будто что-то нужно добавить, Тетсуро поднимает голову, всматривается в лицо напротив, красивое, прекрасное лицо, и все же слова вылетают, те не достающие слова: — И я хочу поцеловать тебя. Еще раз. И еще. И много-много раз. В глазах Яку — непонятная смесь. Похлеще, чем в бассейне. Слишком. — Прости, я не должен был в тебя влюбляться, и не должен был тебя целовать, и что-то требовать сейчас, и— Куроо прерывают. Куроо ждал чего угодно — вплоть до высмеивания, разрыва не начавшихся отношений и так далее, но ничего из этого. Это так... странно. Больно. Божественно сладко и горько. Яку придвигается ближе, холодными пальцами проводя по щеке, и утыкается губами в уголок — Куроо чувствует его дрожащее дыхание на своей коже, так приятно, а потом черноволосый чуть-чуть разворачивает голову и целует. Им неудобно, но Тетсуро об этом задумается чуть позже, когда поймет, что мягкие губы не иллюзия, что все взаправду. Он кладет огромную ладонь на узкую, маленькую спину и притягивает к себе — Яку практически падает на него, его тяжесть нереальная, все слишком легко. Тетсуро водит по спортивной кофте, боясь проникнуть под нее, но засасывает губы, проводит языком от одного уголка до другого, а Мориске в руках дрожит и пальцами цепляется за его волосы, мычит, но не отодвигается, тянется. Его дыхание горячее, слишком близко. Они сталкиваются языками, и это что-то невероятное. Почему нельзя было влюбиться на первом же году обучения, чтобы впереди — были три года вместо одного? Почему нельзя было сразу же все сделать нормально? Куроо целует-целует, в какой-то момент переходя с губ на нос, щеки, лоб, Яку не вырывается, но в выражении его лица чувствуется неприятная грусть или боль, или это то, чего боялся Куроо — невзаимность. Поэтому он снова возвращается к губам, снова мнет их своими, давит языком и раскрывает их, целует влажно, мокро, чувствуя, как возбуждение проходит по всему телу, заставляя кровь бежать по венам, щеки краснеть, а в паху сладко тянуть. Если это последний поцелуй, он хочет взять все. Если это последний раз, он не хочет жалеть после. — Куроо, — Яку все еще держит его за волосы, одна рука соскальзывает по шее до воротника. — Прости. Я не знаю, что делать. Тогда зачем поцеловал, думает Куроо, зачем позволил этому всему случиться. Заканчивай всё, разбивай чужую влюбленность. Хотя это ведь Яку. — Ты в меня не влюблен, — это больше факт, и несмотря на все те повторения в своей голове, вслух оказывается больнее раза в четыре или пять, а внутри сердце явно сжимается. — Да, но... Мне не неприятно. И я могу сказать, что это приятно — ну, то, что ты в меня, что ты чувствуешь все это, — Яку поднимает глаза. Он так близко, что это похоже на сон. На тот сон, где рассвет, где улыбка — раз, и по сердцу, а запахи проникают глубоко-глубоко. Куроо уверен, что если понюхает собственную руку, она будет пахнуть Яку. Но, возможно, это не так. Вполне вероятно, что это не так. — И это правда странно. Я думал об этом. Это странно, но... не настолько? И ты влюблен в меня, нонсенс. Я просто... Не знаю. И, видимо, об этом говорил Бокуто. О том, что Яку не влюблен, но еще есть шанс. Куроо говорит то, что уже скользило в каждой его фразе: — Я не смогу не целовать тебя, но и не смогу общаться так же, как раньше. Яку смотрит так, будто ему приходится выбирать. Хотя без «будто». Ему приходится выбирать. Делать мучительный выбор, о котором его не предупреждали. — Ты классный, Куроо. Ты харизматичный придурок, ты заносчивый, иногда грубишь, очень много стараешься с волейболом, ты высокий и, возможно, если повернуть лицо влево, даже красивый, — и звучит неподходящая для ситуации веселость, Яку даже улыбается, Куроо отвечает ему тем же, но это длится секунду, если не меньше, — и я все еще не могу понять, как ты смог влюбиться в меня. Как тебя угораздило-то! Перед тобой столько вариантов среди всех окружающих, а ты... знатно облажался, капитан. Но сейчас. Мы здесь. Целуемся, — его лицо краснеет чуть больше. — И это не неприятно. И я не могу тебя оттолкнуть. После таких слов — не могу. — Ты мне ничем не обязан, Яку. — Я знаю, но это же... приятно осознавать, что в тебя кто-то влюбился. Мне приятно. И я не могу просто взять и — вот так. Оставить без внимания. Но что делать, я без понятия. Он отпускает его воротник и выпутывается из прядок, чуть-чуть отодвигается, снова садится. Будь у них возможность, они бы куда-нибудь убежали от этого всего — но впереди еще год, еще много совместных игр, и такие вещи нельзя просто пустить на самотек, поэтому они захотели поговорить, захотели поднять все эти чувства на какой-то осязаемый уровень и теперь нужно было разбираться. Принимать решение. И Куроо знает его. Знает самое идеальное решение. Особенно, когда понял, что Яку, возможно, чувствует к нему что-то такое, что может в дальнейшем стать влюбленностью, а у Куроо ни шанса разчувствовать. И, возможно, это наивно, глупо, не для них, но Куроо хочет целовать, хочет проводить чуть-чуть больше времени вместе, чтобы как-то вытащить себя из этой ямы отчаяния, и, кажется, все толкает их к выбору одного варианта. — У меня есть предложение. Яку снова смотрит на него, снова заставляет тонуть в себе, у Куроо рука тянется к нему и замирает в воздухе. Вот бы... — Давай, гений, говори. — Ты мне... нравишься. А я тебе нет. Но тебе это не противно и даже нравится. Так давай мы оба побудем немного эгоистами. Я буду отдавать тебе это внимание, свою влюбленность, так, как умею — а я не умею, поэтому ты сможешь убить меня в любой момент, когда переборщу — а все, что требуется от тебя, это разрешать мне по возможности быть рядом. И иногда целовать. — Ты это в романах вычитал или с Бокуто разговаривал? — Ой, заткнись. Но становится чуточку легче. Яку улыбается. У него печальные глаза и красные уши. — То есть, у нас как бы односторонние отношения? — Не. Ты в меня еще влюбишься, Яку, я буду собой, ты будешь собой, и в конечном итоге мне признаешься. Но просто сейчас. Я не хочу все это разрывать, мучаться несколько недель, потом привыкать, что не могу шутить и находиться рядом с тобой, поэтому уж лучше я буду влюбленным в тебя, рядом и с поцелуями. — По-моему, ты больше думаешь о поцелуях, чем обо всем остальном. — Именно, но... почему бы и нет? Куроо не хочет говорить, что думает еще о том, что Яку красивый, что так нельзя, так будет больнее, и вероятность того, что Яку влюбится, все время стремится к нуля. Но зато — он получит хотя бы что-то. — Да, почему бы и нет. Ладно, давай попробуем. Ведем себя как раньше, только иногда целуемся и встречаемся чуть чаще. Окей. Ладно. Они поднимаются, идут к ключам от раздевалки, Яку рассказывает, как с утра не смог встать по будильнику, а еще его сестра рассыпала хлопья и стала убирать их, и вообще-то словно ничего не меняется. Куроо шутит о том, что видел сестру Яку и она такая же противная по характеру, как и ее брат, а потом они обсуждают, что вечерами невероятно холодно и нужно будет взять кофт на сборы. Ничего такого не произошло. Куроо пишет Бокуто: «у нас хуй пойми что, но я могу его целовать». Тот отвечает: «он влюбится в тебя, если ты будешь собой» и следом «поздравляю, бро, пусть не идеально, но хоть что-то». «практически ничего не изменилось, мы все так же разговариваем и так же шутим» — Куроо доедает свой батончик и ждет ответа. «Это и неплохо. Ты влюбился в него при таких же обстоятельствах, чел, все окей» И возможно он прав. Только при тех обстоятельствах, что Куроо влюбился, они не целовались в пустой раздевалке перед тем, как пойти на тренировку и, вроде как, это что-то должно да значить. Если он будет собой, Яку влюбится в него? А нужно ли ему, чтобы Яку влюблялся в него? Ведь он хочет развлюбленниться, выкинуть эти чувства из своей жизни — а если Яку влюбиться, когда сам Куроо развлюбленниться то, это ведь пиздец какой-то. Но в голове остро проходит мысль: Яку не влюблен в тебя. Это все портит, но потом Куроо наклоняется, чтобы уткнуться губами в чужие, и снова тонет. Раз — и Яку улыбается ему мягче. Два — и Куроо пробивает дно. Три — он влюбляется сильнее, чем раньше, хотя куда уж. — Так, значит, вот как теперь у нас будет? — Яку стоит в белой футболке, с наколенником на ноге, с этим веселым выражением лица, с улыбкой, выбивающей почву из-под ног, и Куроо кажется, будто у него дежавю, будто где-то давно с этого момента все начало меняться. Ему хочется пошутить, ему хочется много всего сразу, но больше всего — то, чему сбыться не было дано изначально. — Да. Яку в него по-прежнему не влюблен.