Лекарство

Тепло чашки грело мои руки. Воспоминание грело душу. И оно же угнетало меня. Сжирало изнутри. Грызло по кусочку. Прошла неделя. По-прежнему избегала её. Я повела себя как ребёнок. Испугалась как маленькая. Убеждала себя, что у этих отношений нет будущего. Дала ей ложную надежду. Каждый раз, когда возникла мысль о том, что она сейчас чувствует, меня нервно передёргивало. Я чувствовала вину перед ней. «Это детская влюблённость», — говорила себе я, — «Она просто хочет ухватиться за кого-нибудь». А если нет? Этот чёртов вопрос. Чёртов вопрос, который резал острее ножа. Всю неделю я избегала. Избегала её. Переживала за её чувства. Гадала, анализировала. А к своим даже не притронулась. Их я боялась больше. Я влюбиться не могла за такой короткий срок. Но тот поцелуй… Неправильно это всё. Сделала глоток. Пожалела, что в чашке всё же кофе, а не алкоголь. Хотелось напиться и забыться. Благо могла забыться в работе. Эта неделя была напряжённая. Пациенты с ума посходили, как бы это не звучало. У одних истерики, а у других какое-то оцепенение, что еле в чувства приводили. Был момент, когда в чувства уже приводили меня… Это было в пятницу. Выходя от очередного пациента в коридоре, увидела, как медсестра лёгким и медленным движением руки проводила острием скальпеля по гладкой коже, разрывая мягкие ткани, тем самым выпуская кровь. Помню, я тогда крикнула, побежала в их сторону. Они растворились. А я потеряла сознание. После меня приводили в порядок. Все выглядели обеспокоенно, ведь я ни с того ни с сего закричала и рванула куда-то. И облегчением было то, что они списали это на тяжёлую неделю. Но я испугалась. Испугалась не того, что они могли подумать. Не того, что они могли принять за сумасшедшую. Испугалась того, что я вижу. Это не галлюцинации. Не мои фантазии. Я это вижу и абсолютно уверенна в этом. Вижу. Вижу, когда никто не видит. И это самое страшное. В тот день после обморока, когда я уже выходила из больницы, меня окликнула мисс Дэвис. Она, облокотившись на колонну, покуривала тоненькую сигаретку. Блондинка поинтересовалась, что меня так напугало. Я ей не ответила, сославшись на усталость. Она лишь улыбнулась. Помню, я тогда занервничала от этого. Было в этом что-то недоброе. Женщина точно не верила моим словам. Но она была довольна. Довольна моим изнеможением, наверное. Вечером того дня я была сама не своя. Тревожность наматывала нервы на кулак, затягивая всё туже и туже. Моё одиночество подливало масло в огонь. Тогда я вся была во воспоминаниях о ней. И действительно, её образ в моей голове меня успокаивал. Вспоминая её улыбку и звонкий смех, сама начинала невольно улыбаться. Она была другой. Была в тот вечер моим лекарством. Стрелка на часах всё ближе и ближе была к назначенному времени. Я не хотела идти всей душой. Всеми фибрами. Была даже мысль уволиться. Эта работа начинает вытягивать из меня жизненные силы. Но я её люблю. *** Понедельник. День тяжёлый априори. И начало тяжёлого рабочего дня было приправлено горечью пожелания мне хорошего дня от Кэтрин. И чем я ей только не угодила. Из-за чего попала в немилость, я не понимаю. Айрин же становилась с каждым днём мрачнее. Наш, уже всеми «полюбившийся» главврач раздавал ей распоряжения налево и направо. И каждый раз эта блондинка была чем-то не довольна, чем раздражала Айрин, которой палец в рот не клади. Но моя подруга странно стушевалась. Я её не узнавала. Девушка смиренно, хоть и с тенью недовольства, выполняла всё то, что та ей указывала. На все мои вопросы Айрин лишь отмахивалась. И правда, за то короткое время, что пребывает в качестве главврача Кэтрин Дэвис, больница встала на уши. Персонал работал не покладая рук. А пациенты стали куда более буйными. Вся больница дружно скучала по неприятному Амадоеру. Он был заносчивой занозой. Но при нём было куда более спокойно. Сны меня боле не мучили. Мне не снилось ничего после последнего сна. Оно и к счастью. Хотя та часть меня, что крайне любознательна, была огорчена. Нехотя поднималась по лестнице, когда меня позвала запыхавшаяся медсестра. Она суетливо что-то рассказывала про пациентку, которая сидела и плакала. Не обращала ни на кого внимание, что бы с ней ни делали. Лишь бормотала что-то себе под нос. Спешно отвела меня к ней. Это была Розэ. Мне было не по себе. «Это из-за меня», — подумала я, когда увидела, как она плачет, обнявши себя. Когда я зашла к ней, она не обратила на меня никакого внимания Повторяла шёпотом раз за разом, что не может здесь находиться. Она была не в себе. Я впервые видела её такой. Беспокойство за эту хрупкую юную девушку, которая дрожала на этой кровати, меня подчинило себе. Я засуетилась. Мои попытки её успокоить были тщетны. Медсестра предложила уколоть ей успокоительное, но я категорически была против. Розэ была не в такой истерике, как обычно бывает. С ней что-то не то. Взяв себя в руки, я решила прислушаться к словам девушки и увести её в свой кабинет. Она никак не реагировала, пока не услышала, что я хочу её отсюда забрать. Только тогда она послушно за мной последовала. По пути я её поддерживала рукой, что легла ей на спину. Мне было неловко перед ней. Неудобно. Стыдно. Виновато. Я корила себя за то, что это результат моих действий. Зайдя в кабинет, посадила её на диван, укрыла пледом, налила и дала воды. Она вся была в слезах. Глаза покраснели и слегка опухли. Мне хотелось спрятаться от её глаз. Взгляда. Сделав несколько глотков воды, она посмотрела, наконец, на меня. Я попятилась, пока не упёрлась в свой письменный стол. Он послужил для меня опорой, потому что её глаза… Её глаза выражали обиду. Боль. Её уголки губ стали ползти вверх. Я занервничала. — Теперь от меня не убежишь, — Розэ беспечно вытерла дорожки от слёз на своих щеках. Она улыбнулась ещё больше, когда увидела моё смятение. — Ты становишься такой заботливой, когда чувствуешь себя виноватой, — повела плечом. Розэ потешалась. Ей нравилось то, что она спровоцировала. — То есть ты это всё специально? — я не могла поверить. — А как ещё мне нужно было привлечь внимание человека, который так упорно меня избегал всё это время? Это было представление. Очень талантливо разыгранное. — Это жестоко, — сделала вывод, вспоминая всё то, что я успела испытать за последние минут пятнадцать. Девушка брезгливо хмыкнула. — Жестоко? — поднялась она с дивана, — а то, что ты всячески меня избегала после нашего поцелуя, — медленно приближалась ко мне, — скажи, это не жестоко? И она была права. Я опустила глаза. Вскоре она уже стояла передо мной совсем близко. Совсем. Она никак со мной не соприкасалась. Я лишь чувствовала её взгляд. Испытывающий. Жалящий. Требующий ответов. Взгляд. Я сложила руки. Защищалась. Встретилась с её выжидающими глазами. — Чего ты испугалась? Я промолчала. Молчала, ведь даже себе признаться не смела. — Это непрофессионально с моей стороны. Розэ усмехнулась. — Мы обе знаем, что причина не в этом. Почему она управляет ситуацией? Какого чёрта? — Раз ты уже пришла в себя, значит, я могу тебя отвести обратно в палату, — я обошла её, как она схватила меня за руку, притянула к себе. Затем мягко толкнула на диван. Розэ села сверху. — Я же тебе уже сказала, что больше не убежишь. Я должна быть честна. Эти слова меня возбуждали, как бы я не старалась отгонять это. — Розэ, что ты творишь? Вставай немедленно, — я пыталась её как-то убрать с себя, и видимо ей это в какой-то момент надоело, что рукой убрала мои мне за голову. Другая рука держала моё лицо. — Как с тобой сложно, — шептала она, проводя большим пальцем по моей щеке. — Розэ, между нами ничего не может быть. Ей было совершенно плевать на мои слова. — Ты права, — девушка немного отодвинулась от меня, — не может, — прошлась по мне оценивающим взглядом, — но оно уже есть. И она снова была права. Я закусила губу, будто подтверждая её слова. Прикрыла глаза. Решалась. Рука её освободила мои. Глубокий вдох. Я почувствовала, как её пальцы расстёгивали мою рубашку. — Не понимаю, — я увидела, как она внимательно и с предвкушением расстёгивала пуговицу за пуговицей, — почему ты себе отказываешь, когда хочешь? В кабинете становилось всё темнее и темнее. А дверь в кабинет была до сих пор не закрыта на замок. В моменте я словила себя на мысли, что мне это даже нравится. Моё дыхание становилось с каждым её движением глубже и частым. Розэ раскрыла рубашку, чтобы явно получить удовольствие от открывшегося ей вида на мою грудь. Она облизнула губу. Мои руки перенеслись к ней на талию. Затем залезли под футболку. Пальцы блуждали по бархатной коже, ощущая каждую её мурашку от моих действий. Ладони двигались медленно, но уверенно вверх, касаясь каждой её клетки. Розэ затаила дыхание, когда мои кисти достигли её груди. Я потянула её на себя, забирая в поцелуй. Её руки легли мне на плечи. Это не был страстный поцелуй. Дикий. Животный. Это было медленно. Изучающе. С удовольствием. Девушка окончательно сняла с меня халат вместе с рубашкой. Я ответила взаимностью, сняв её футболку. Мои руки расположились у неё под грудью, сжимая её. Дыхание у неё стало рваным, что меня возбуждало ещё больше. Она сняла с меня бюстгалтер. Затем надавив ладонью на плечо, облокотила меня на спинку дивана, разрывая поцелуй. Наклонилась к моей груди. Обожгла её своим дыханием. Поцеловала мою ключицу. Языком прошлась от неё до сосков. Пальцами сжимала соски, кусала их и сосала, чем заставляла меня иногда постанывать. Моя грудь пришлась ей по вкусу. Я уложила её на диван, оказалась сама сверху. Стала осыпать каждую её клетку поцелуем. Сняла с неё всю одежду. Оставила её полностью обнажённой. И она была прекрасна. Холёная. Красивая. Уверенная. Губами от её шеи дошла до низа живота. Девушка прогнулась. — Джису, — с трудом позвала Розэ, — я твоя. *** И всё же она была разной. Серьёзной. Милой, прекрасной. Смешной. Молчаливой. Казалась невинным цветком, что рос в ухоженном саду. Хрупкой, наивной, беззащитной. А иной раз была словно зверь, рычащий, выпускающий когти, что выжидал свою добычу. Опасной, ужасной. Невыносимой. Иной раз робкой, стеснительной. Другой раз хитрой, волнующей, соблазнительной. Она была многолика. Была загадкой. Вопросом. Лабиринтом. Я в ней забывалась, терялась. Я ей лечилась.