Страстное танго со Смертью

Есть такие люди. Вроде бы они ничего не делают. Сидят себе на попе ровно. Или не слишком ровно. Но вокруг них всегда творится что-то весьма и весьма интересное. Иногда веселое. Иногда страшное. Они — глаз урагана. Им не надо крутиться самим. Это как судьба. Если такой человек пойдет погулять в лес, он наткнется или на труп, или на ворота в другой мир. Пойдет за покупками — поймает воришку. Начнет общаться с кем-то — и бедолаг закружит в водовороте событий. А человек будет удивленно разводить руками. Он-то ничего не делал. Галина Гончарова, книга «Учиться, влюбиться... убиться?»

∆∆∆

      И мерный стук колёс убаюкивает, успокаивает смятенные сердце и душу, и так сразу легко стало, стоило только сесть в тихое купе и закрыться от всего остального мира, что остаётся лишь диву даваться. Так странно на самом деле — прошло едва ли две недели с тех пор, как он покинул Хогвартс, а кажется, будто бы вся жизнь пролетела. Стремительно, бурно, безумно...       Чего стоит лишь один день из череды других, когда они с Северусом — с профессором Снейпом, Гарри, пора привыкать обратно! — встречались с Тёмным Лордом! Шальное утро после утряски кучи смежных вопросов перешло в не менее шальной день, вечер же и вовсе закончился обжигающе горячим воздухом незнакомой Испании, где они провели три следующих дня.       Ритуал был... выматывающий. Причём для всех троих волшебников: один молил Магию о прощении, другой поддерживал магические потоки и этот самый ритуал проводил, третий же... и вовсе избавлялся от крестража внутри своей черепушки.       Гарри усмехнулся уголками губ и поправил чёлку, чтобы та уж точно скрывала его знаменитый шрам, вновь воспалённый, кровоточащий ещё несколько дней после ритуала, но который уже готовился стать самым простым шрамом, пускай и в необычной форме молнии. Но как же ругался Северус после произнесения завершающего катрена! Вливал все возможные зелья — от Обезболивающего до Кроветворного, — ругался на чём свет стоит, проклинал знаменитый гриффиндорский идиотизм... но всё равно лишь крепче сжимал в своих объятиях, когда адреналин уже спал, а осознание накрыло с головой их обоих.       И Гарри теперь был свободен: от долбаного крестража, который портил ему жизнь долгие годы, от Волдеморта, который наконец стал Томасом Мраксом, от своей участи Избранного... Потому что ну в конце концов, если нет Тёмного Лорда, разве должен он выполнять более недействующее Пророчество? Пожалуй, осталось только разобраться с Дамблдором, но и тот доживёт едва ли до конца гарриного шестого курса — проклятье, лежащее на кольце-крестраже медленно, но верно продолжает его убивать. А потом... учиться осталось всего полтора года, а затем перед ним открывается целая жизнь со всеми её поворотами, невзгодами, взлётами и падениями. Его жизнь, и только его.       Мракс, кстати, так и остался в Испании — приводить себя и своё слабое тело в порядок — и планировал вернуться в родную Британию не меньше, чем через пару месяцев, чтобы с новыми силами восстанавливать свои утраченные позиции на политической арене. Что он планировал делать с Пожирателями, Гарри не знал, да и не спрашивал вовсе, потому что понимал и так: оставшись без своего предводителя, многие из них залягут на дно, зализывая раны и пытаясь реабилитироваться в глазах Министерства, другие же — те, кто был ярым сторонником Тёмного Лорда — конечно же будут пытаться продолжать свою террористическую деятельность, но их уже будет отлавливать Аврорат. Не Гарри, не Орден Феникса — именно Аврорат.       И от понимания того, что его цель выполнена и Войне не бывать, становится легко-легко, пускай и немного пусто на душе — так бывает всякий раз, когда долгие годы ты идёшь к своей цели, а затем, неожиданно достигая её, не знаешь, что тебе делать дальше. Но Гарри всё же знал: перед ним теперь открыты все дороги, и его будущее зависит только от него самого. И ведь правда — когда ты дошёл до первой цели, пора ставить следующую, вот и юноша точно для себя решил: он станет артефактором, теперь уже без сомнений.       А Хогвартс-экспресс всё набирал и набирал скорость, стремительно сокращая расстояние до того места, которое юноша впервые решился назвать своим домом, до того места, где его ждут два дорогих человека: один из них — друг, другой же... ещё не друг, но уже и не простой наставник — так кто же?       Впервые о подоплёке их взаимоотношений Гарри задумался после того злополучного ритуала воссоединения души, когда его чувства от резкой боли в области шрама обострились, и он на себе ощутил все эмоции Северуса; тогда он только сильнее прижимался к крепкому телу и чувствовал себя в полной безопасности, тогда тихим, срывающимся шёпотом пытался успокоить мужчину, который только и мог, что прижимать его к себе и дрожащими ладонями гладить по спине.       Любить мужчину было... тяжело, особенно после тех лет, которые он провёл у Дурслей, которые в свою очередь придерживались максимально консервативных взглядов и поливали отборной грязью всех тех, кто хоть на каплю отличался от них самих; и, разумеется, люди, относящиеся к нетрадиционной ориентации были на втором месте после Волшебства запретной темой.       Да и Гарри должен был быть честным по крайней мере к самому себе: он не влюблялся никогда раньше. Да, безусловно, была детская симпатия к Чжоу Чанг, было слепое восхищение Джинни, и юноша безумно боялся того, что его чувства к Северусу могут оказаться лишь чем-то похожим, но не чем-то более того.       А любви хотелось, хотелось хотя бы банально по-детски: хотелось заботы, льющейся через край, щемящей нежности, которая бы скользила в каждом взгляде и действии, хотелось поддержки, гарантирующей стабильность в завтрашнем дне. И Гарри сказал бы, что если Любовь есть всё перечисленное, он любит Северуса всей душой, ровно так же, как и тот любит его в ответ.       Но вот если в своих чувствах Гарри был более менее уверен — даже скорее «более», чем «менее», — то в чувствах другого человека он не смыслил ничего; и на самом деле в последние их дни в Блэк-хаусе хотелось просто подойти к мужчине сзади, уткнуться лбом ему в спину, зацепиться пальцами за ткань футболки на боках и задать совершенно детский вопрос, но такой вопрос, который бы определил их дальнейшую судьбу: «...А ты меня любишь?..» — и получить в ответ хоть что-то.       Что-то, что возможно даже окажется таким ёмким, но таким многогранным «да...», потому что... просто, без всяких «потому что», и «ради», и «из-за». Самым простым «Да» — одно слово, один единственный слог и две буквы, и в следующий поворот Судьбы они войдут уже вдвоём.       А знаете, сердце всё-таки греет осознанием того, что даже если ничего у них не выйдет, они уже не станут друг другу чужими людьми — в самом деле, разве могут люди стать друг другу чужими, пройдя многие испытания плечом к плечу, без единого предательства или злого, колкого слова? И ведь в каждом из них останется частичка другого — и ведь не только воспоминания, но многое-многое другое.       Рукопись Слизерина в подрагивающих от неверия и восхищения руках Северуса в то Рождественское утро; труд о старинной науке Артефактологии, которая ещё не успела преобразоваться в современную Артефакторику, после получения которой Гарри не мог найти ни единого внятного слова — настолько поражён, и рад, и восхищён он был; небольшой кулон-портключ, который юноша, смущённый и покрасневший до самых кончиков ушей, дарил мужчине в день его рождения, и после вручения которого Гарри оказался стиснут в очередных тёплых объятиях.       О, как же сложно было на самом деле этот самый кулон сделать, особенно находясь под внимательным взором тёмных глаз, обладатель которых проводил с Гарри каждую свободную минуту! И ведь непростой же, зараза, портключ был — точкой выхода был защищённый Тренировочный зал в Блэк-хаусе, и для её настройки пришлось влезть во все защитные чары Дома, чтобы прописать в них самого Северуса. Но неверие, а затем и благодарность, подсвечивающие тёмно-карие глаза изнутри, стоили всех затраченных усилий: одним единственным подарком Гарри чётко дал понять, что будет готов видеть мужчину в своём доме в любой момент и в любое время.       И Гарри было тогда совсем невдомёк, что подарки подобного рода дарят обычно лишь тем, кому доверяют не просто всей душой, а хотят создать с ними прочную связь; но Северус прекрасно понимал это, и пускай даже Гарри ничего не знал, он подсознательно был готов признать Северуса тем самым «самым доверенным лицом», и осознание этого согревало сердце мужчины едва ли не сильнее обжигающе тёплого кулона в руках.       А Хогвартс-экспресс всё мчится и мчится, разрезая густым дымом, валящим из трубы паровоза, зимний густой воздух, и уже прошла едва ли не половина всего пути до школы, когда в Контурные чары осторожно стучатся, и Гарри с улыбкой снимает их на минуту, впуская в купе запыхавшегося Драко, который смотрит на него круглыми серебристыми глазами и, оперевшись руками о колени, не может отдышаться. — Поттер!.. — громкое дыхание всё вырывается из его рта, из-за чего фраза получается оборванной, и Гарри тихо посмеивается, трансфигурируя самый обычный стакан и наколдовывая в него воды, после чего передаёт наполненный стакан слизеринцу. — Малфой! — уже смеясь, тянет он в тон, приветствуя своего друга искрящимися глазами и лёгким кивком головы.       И Драко неожиданно подлетает к нему, отставляя стакан на стол с такой небрежностью, что оставшаяся вода выплёскивается через край, больно хватает его за плечи и вглядывается в самую глубину глаз, будто бы через них пытаясь увидеть саму душу гриффиндорца. — ...Блять.., — неожиданно произносит Малфой, а после упирается лбом в собственную руку, всё ещё лежащую на плече Гарри, и это единственное матерное слово из уст аристократа заставляет Поттера растерянно замереть.       Спустя, наверное, половину минуты Гарри осторожно кладёт ладони на быстро вздымающуюся спину слизеринца и легонько хлопает по мантии, в которую тот уже облачился: — Драко, ну, ты чего? Что случилось?       Спина под его руками каменеет, а Драко резко отшатывается от него на несколько шагов, едва не спотыкаясь о лавочку напротив той, на которой сейчас сидит сам Гарри: — «Что случилось»?! — буквально шипит он, разъярённо смотря в ничего не понимающие зелёные глаза, а затем ныряет рукой во внутренний карман мантии, достаёт оттуда какой-то небольшой свёрток и с силой бросает его на колени Гарри. — Ты меня, блять, спрашиваешь, что случилось?!       Гарри выдерживает яростный взгляд ещё пару секунд, а затем опускает глаза на свои колени, разворачивает ткань, обёрнутую вокруг какого-то предмета, и достаёт свои собственные очки с побитыми стеклами и погнутой оправой, и в голове проносится всего одна мысль: «Вот же действительно "блять"...» — Что по-твоему я должен был подумать, когда нашёл их у себя в поместье, Поттер?! В грёбаном поместье, где находится куча Пожирателей Смерти, и в котором свою резиденцию устроил сам Тёмный Лорд! Ты, сука, какого драккла там вообще забыл?! Да я... да.., — под конец эмоциональной тирады Драко резко сдувается, нашаривает позади себя спинку лавки и обессиленно опускается на неё, склонив голову к коленям и зарываясь пальцами в волосы. — Да ты хоть представляешь себе, Гарри, что я успел себе надумать? Какие мысли успели пронестись в моей голове до того чёртового дня, когда ты прислал мне сову с подарком и поздравлениями с Рождеством? — и в его голосе уже нет ярости, зато усталости — хоть отбавляй. — Драко, я... — и не находится таких нужных сейчас слов, а потому Гарри поднимается со своего места, делает всего шаг в сторону слизеринца и опускается перед ним на корточки, мягко обхватывая того за плечи и притягивая к себе. — Прости меня, прости, пожалуйста, я даже не подумал о том, что ты можешь волноваться или вообще знать о том, что я был у тебя дома...       Драко давит тихий, горький смешок в костлявое плечо: — Тупой гриффиндорец... — и Гарри неловко смеётся, зарываясь пальцами одной руки в платиновые волосы, а другой мягко поглаживая напряжённую спину. — Прости...       Драко обречённо качает головой, а потом поднимает свой взгляд с собственных коленок на лицо гриффиндорца: — Как ты вообще? — Уже хорошо, — открыто улыбается Гарри и даже тихо посмеивается на приподнятую светлую бровь. — Правда хорошо. Меня тогда Северус подлатал, а ты ведь и сам наверняка знаешь, что он и мёртвого на ноги поставить сможет, да? — Вот уж точно, — криво усмехается Малфой, — вот только знаешь, я очень надеюсь, что до состояния мертвеца тебе было очень далеко. — Далеко, — действительно соглашается Гарри. — И я правда в полном порядке, — вновь уверяет он. — Хорошо. Я рад, — и они зеркалят улыбки друг друга, после чего Гарри выдыхает с искренним облегчением, а после разворачивается к Драко спиной и опирается ей на его ноги, усаживаясь прямо на пол; собственные ноги даже вытянуть не получается — слишком мало места, но пока его тело не затекло ему будет удобно и так.       Драко осторожно зарывается рукой в смоляные короткие волосы, которые снова являются только личиной — серьга опять вернулась на своё место в мочке левого уха, — и Гарри откидывает голову на острые коленки слизеринца. — И всё-таки, как ты сумел выбраться? Не пойми меня неправильно — я безумно рад тому, что ты сумел это сделать, но всё же, как? — Не поверишь — договорился с Тёмным Лордом, — Гарри усмехается, когда слышит позади себя недоверчивый, поражённый вздох. — Нет, правда! У нас с ним теперь что-то вроде соглашения, по которому мы не можем навредить друг другу. Ты прости уж, большего я рассказать не могу — Непреложный Обет, как-никак, — но это соглашение выгодно для обеих сторон, в этом будь уверен. — Так ты теперь кто-то вроде внештатного Пожирателя? — убитым голосом спрашивает Драко и его рука в волосах гриффиндорца застывает. — Нет, Драко, — произносит Поттер, раздумывая о том, сказать всё-таки или не сказать? А потом думает, а будь что будет, и ныряет в омут с головой: — Ты поверишь мне, если я скажу, что теперь никаких Пожирателей Смерти не существует? Поверишь, если я скажу, что по возвращении Лорд планирует отпустить всех вас? — Ч-что?.. — Пожалуйста, поверь мне — это и правда то, что он собирается сделать, когда вернётся через пару месяцев. У меня точная информация, — парень хмыкает, — из самого достоверного источника, так сказать. — Ты говорил с Ним на эту тему? И ты всё ещё живой? — и в тоне Драко слышится неверие вперемешку с благоговением. — Ага, — беззаботно тянет Гарри. — Ты просто чокнутый, Поттер, ей Мерлин, самый настоящий сумасшедший... — бормочет Малфой себе под нос и неосознанно сжимает сильнее руку, отчего со стороны Гарри слышится тихое шипение — слизеринец сжал именно ту руку, которая была в волосах Поттера.       Драко никогда не считал себя глупым или неразумным и никогда не завершал важный разговор на середине, но конкретно в этот самый момент ни о Тёмном Лорде, ни о полученной информации не хотелось не то, что разговаривать — даже думать, а потому он ехидно усмехается и насмешливо тянет: — Слушай, Поттер, а с каких это пор Снейп стал для тебя Северусом, м?       И Гарри понимает, что прокололся, что нарушил данное обещание — можешь называть меня так только в этом доме, понял, Поттер? — ещё даже не доехав до Хогвартса. — Ты только ему не говори, что я так назвал его, а то он с лёгкостью завершит то, что не завершил Лорд, ладно? — жалобно тянет он, давя в себе желание уткнуться лицом в собственные ладони. — Ладно-ладно! — посмеивается Драко и шутливо тянет чёрные волосы. — Вот только ответ на свой вопрос я всё-таки получить хочу!       Гарри сомневается буквально несколько секунд, а затем тяжело вздыхает: — Он разрешил называть себя по имени, после того, как мы вернулись от Лорда, когда я был в полном раздрае и совершенно не мог соображать. Он дал мне своеобразный якорь, но запретил обращаться к нему по имени где-либо кроме дома. — А, то есть, вы ещё и жили всё это время под одной крышей, и ты называешь то место, в котором вы жили только вдвоём домом, верно? — Ну, хватит уже, эй! — возмущается Гарри, когда Драко заходится в громком смехе. — Ох, Мерлин, Поттер! Я не могу!.. — парень вытирает выступившие в уголках глаз слёзы смеха и вдруг внезапно вглядывается в насупившегося гриффиндорца, а затем замечает покрасневшие щёки и стиснутые на коленях кисти рук. — Эй, Поттер, ты чего? — Ничего, — сдавленно бурчит в ответ Гарри и отворачивается от любопытного взгляда. — Ой-ёй, Потте-е-ер, только не говори мне, что ты... — Заткнись, Малфой! — Гарри подрывается на ноги, разворачиваясь лицом к Драко, и тот видит и нахмуренные брови, и пылающие злостью изумрудно-зелёные глаза, и предательский яркий румянец, выступивший на светлых щеках. — Блять, Поттер, ты серьёзно, что ли? — ошарашенно спрашивает Драко, уже не в силах контролировать свою речь, отчего в ней снова проскальзывает грубый маггловский мат.       Гарри сжимает и разжимает кулаки, но сказать ничего не может — только глазами мечет молнии, а затем отворачивается, выдыхает сквозь стиснутые зубы и усаживается на свою лавочку, пытаясь успокоиться и безучастно смотреть в окно на проплывающие мимо поезда бесконечные заснеженные поля. — Поттер... — Отвали, Малфой. — Нет, Поттер, ну погоди, ты же понимаешь, что это... — Невозможно, глупо, самонадеянно? — с усмешкой заканчивает за него Гарри. — Я такого не говорил. — Но подумал. — Ну Поттер!.. — Малфой, что в слове «отвали» тебе не понятно? Или тебе по слогам произнести, может так быстрее дойдёт?       Драко давится воздухом и уже готовится ответить что-то колкое, когда значок старосты на лацкане его мантии загорается тусклым светом, оповещающим его, что ему срочно нужно вернуться на свой пост — он и так самовольно покинул его на довольно-таки длительный срок, чтобы пообщаться с Гарри.       Перед выходом он кидает последний взгляд на уткнувшегося едва ли не носом в окно гриффиндорца, но только тяжело вздыхает и, не проронив ни слова, покидает купе, мягко притворяя за собой дверь.       А Гарри только и может, что сидеть на этой дурацкой лавочке в этом дурацком купе, и смотреть в дурацкое окно на дурацкий одинаковый пейзаж, и гасить в себе ту огненно-горячую бурю, которую в нём поднял Малфой. Мерлин, неужели его и правда можно читать как открытую книгу?..

∆∆∆

      Что-то в Хогвартсе оказывается непривычным, когда они стройной гурьбой приехавших с каникул студентов входят в Большой Зал, но вроде же всё как всегда — и свечи, летающие под самым куполом волшебного потолка, с которого прямо сейчас срываются вниз наколдованные снежинки, и преподаватели в полном составе сидят на своих местах, разве что Дамблдора нигде не видно, но мало ли — у стариков свои планы, всё такое?       И только когда МакГонагалл поднимается со своего места, выходит вперёд, встаёт перед преподавательским столом рядом с той самой тумбой с золотой совой, за которой обычно стоит Дамблдор, Гарри замечает необычную деталь интерьера, которая резко меняет весь облик Большого Зала. — Уважаемые учащиеся, — она явно давит в себе тихий всхлип, и Гарри становится дурно от крайне нехорошего предчувствия. — На сто шестнадцатом году жизни нас покинул такой великий и замечательный маг, как Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор — сильнейший Светлый волшебник, Кавалер ордена Мерлина...       И Гарри понимает, что что-то всё-таки не так, потому что вместо цветных флагов факультетов Большой Зал украшают чёрные траурные полотна, а на половине профессоров лица нет. Он переводит ошарашенный взгляд на Северуса, замершего на своём месте за столом, ловит его взгляд и читает по глазам ту же самую мысль, которая вертится и у него в голове: «Что, блять?»