Прекрасный белый замок

      Скуало опять наткнулся на Каваллоне там же, где натыкался вторую неделю подряд – у палаты Занзаса. Каваллоне таскался сюда каждый день, как на каторгу, и пытался достучаться до Занзаса, умотанного в бинты. Хотел то ли прощения, то ли наказания – с этими католиками не поймешь. Скуало бы орал от восторга, если б удалось так исполосовать противника, а Каваллоне страдал и томился. Он здорово умел возводить что-нибудь в абсолют. На этот раз – вину.       – Ну, что? – насмешливо поинтересовался Скуало, всем видом выражая презрительное сочувствие. – Опять выгнал?       Кожа Занзаса зарастала неохотно и вся покрылась жуткими бугристыми шрамами, темными, как котлы преисподней. Или что там в преисподней – ураганы, болота, гарпии какие-то… да, выглядело, будто Занзаса подрали гарпии. Для Каваллоне каждый этот шрам был как пощечина. Ему же вечно надо было взвалить на себя все грехи, таскать их, как долбаный Сизиф – Сизиф ведь что-то таскал? Все лекции Тимотео по мифологии и религиям Скуало проспал. Он не телепат, чтобы разбираться в этой херне. Запомнил только Прометея – потому что там было про огонь.       – Я бы мог! – глаза Каваллоне страстно вспыхнули. – Если бы он сразу разрешил! Я бы их зарастил как следует, и следов бы не осталось, честно…       – Отъебись ты от него, – посоветовал Скуало. – Дались тебе эти шрамы. Можно подумать, Занзас без них был красавец!       – Он меня теперь ненавидит, – Дино горестно закрыл лицо руками и съехал по стене.       Скуало четко осознавал, что виноват на самом деле он. Не просри он бой, Занзас бы так не взбесился. Но вины не чувствовал. Все-таки гордость – странная штука. Ей бы болеть и кусаться, а вместо этого Скуало думал только: это был тупой, бесполезный и последний бой. Уже завтра они вырвутся отсюда, и там, снаружи, его ждут совсем другие сражения. Он нарубит всех берсерков мира в мелкие кусочки, и пускай Занзасу из этих кусочков натушат жаркое. Совесть Скуало была легка.       – Каваллоне, ты самый хреновый эмпат, которого я видел.       – Я вообще не эмпат!       – Тем более не лезь. Это ты себя ненавидишь, – Скуало постучал костяшками пальцев по лбу, потом по стене, демонстрируя глубину тупости. – Мир не вокруг тебя вертится, – надо же, еще недавно Каваллоне говорил ему то же самое. Они будто местами поменялись. – Ты на себя злишься, а Занзас – на себя. Не виноват ты, что он проебался. Это его, блядь, вина и его проблема. И шрамы – его вина. Хотел бы помощи – силой бы заставил, ясно? Ты тут вообще-то не один ошиваешься, Луссурия вон тоже рвется морду ему подрихтовать. И прикинь, тоже на тебя не обижен!       Каваллоне вытер лицо рукавом.       – Но эти шрамы, они же всегда будут напоминать…       Ну да, напоминать, что иногда – обалдеть, сюрприз! – надо убивать. Особенно если на тебя прет танк. Но такой уж этот придурок уродился, искренне жалел, что Занзас не развеял его пепел над Тибром. Вечная блядская жертва.       – Ничего, переживешь. На исповедь вон сходи, помолись, покайся, что ты там обычно делаешь. А Занзас сам разберется.       Каваллоне медленно кивнул и встал. Скуало хлопнул его по плечу.       – Радуйся лучше, что живой. И больше сюда не таскайся, ладно?       Каваллоне опять кивнул. Он почему-то перестал говорить – замер, будто задумался. Скуало подождал секунду, не дождался ответа и взялся за ручку двери, как вдруг Дино позвал:       – Эй, Скуало.       Он повернулся.       – Чего еще?       На лице Каваллоне была незнакомая сумрачная решимость. Даже глаза потемнели, и рот стал неприятно жесткий. Скуало подспудно не нравилось, когда он такой.       – Чего? – повторил он нетерпеливо.       Каваллоне шагнул к нему, толкнул к стене, глубоко вдохнул, решаясь, и сказал шепотом:       – Занзас – сын Тимотео.       Слова грохнулись камнем. Повисла пауза. Каваллоне стиснул его плечо до белых костяшек.       – Ты башкой ударился? – наконец натянуто спросил Скуало.       Дино покачал головой.       – Это правда. Занзас – не сирота. Он сын Тимотео. Просто поверь.       И Скуало поверил.       – Блядь, – выдохнул он беспомощно. – Блядь.       – Ага, – согласился Дино.       – Он знает? Занзас.       – Нет, – Каваллоне отпустил его плечо. – Я не говорил. А больше никто не догадывается.       – Но тогда откуда ты…       – От своей семьи. Там, снаружи, многие знают. Ну, у кого хорошие связи с руководством.       – И давно ты…       – Давно.       – Блядь.       Скуало потер лоб. Его так оглушило, что в ушах звенело. Он целую минуту ничего не соображал, потом наконец сообразил. Теперь была его очередь хватать Каваллоне за грудки.       – Не вздумай ему говорить, понял?! Если узнает… – и так было ясно. Пиздец им, Занзасу, всему живому.       – Да я же не идиот, – Дино поморщился, отводя голову подальше.       – Угу, – Скуало его уже не слышал. Колени тряслись, как тянуло скорее туда, за ту дверь, вот прямо сейчас было дико, смертельно нужно увидеть Занзаса. Просто увидеть.       – Иди к нему, – сказал Дино и сам отцепил его от воротника. Скуало смазанно глянул на него бешеными глазами, опять взялся за ручку, потом с трудом выговорил:       – Спасибо.       Дино сложил два пальца, поцеловал ногти, клянясь на невидимом распятье.       – Ладно, – сказал Скуало и дернул на себя дверь.       С Занзаса сняли почти все бинты, оставили только вокруг груди, где ожоги были самые сильные. Он валялся на кровати потухшим поленом и при звуке открывшейся двери привстал на локте, готовясь слать настырного Каваллоне нахер.       – Привет, – сказал Скуало, чувствуя себя полным идиотом. Занзас бухнулся обратно, и Скуало сел рядом на кровать. Занзас молчал. Скуало вдруг подумал про все его дни рождения, может, они и настоящими-то не были, так, выбрали дату наобум – Скуало так и не разобрался, а Занзас особо не трепал. Когда его притащили чумазым, злым, диковатым пацаном откуда-то со свалок, он ничего не помнил, кроме слетевшей с катушек матери. Теперь, наверное, и ее забыл. Зато старый говнюк знал и помнил. И за все эти годы – ничего. Даже слова не сказал, оставив Занзаса жить бродячим псом.       – Тебе лучше? – он вдруг забыл, как вообще разговаривать с Занзасом.       Занзас глянул, как на юродивого, а потом вдруг начал хохотать. Все громче и громче, пока голова не запрокинулась.       – Ты чего? – растерялся Скуало, но Занзас никак не переставал ржать.       – Как думаешь, мне лучше?! Неудачники! Сброд ебаных лохов! Знатно обделались, а?! Против пидора, бабы и блаженного! Вот это я понимаю – просрались! Да, мне лучше!       – Прекрати, – Скуало нахмурился, и смех оборвался лаем. Занзас уставился на него горящими мрачными глазами и спросил хрипло:       – Чего ты приперся? Торчишь тут, ебаная мать Тереза. Видеть тебя не могу.       Скуало разозлился.       – Можно подумать, твоя рожа – большое удовольствие! Хочешь, чтобы я ушел, так и скажи!       – А если хочу? Давай, вали, – Занзас вдруг опустил веки, будто устал. – Ты же лижешься со своим Каваллоне, как муха с говном, вот и иди к нему. И педика захвати.       – Что ты городишь вообще! – Скуало вскочил и заходил туда-сюда по палате, начиная впадать в бессилие. – При чем тут Каваллоне?!       – Ну, может, с ним не будешь таким лохом, – оскалился Занзас. – Нахуя тебе неудачник вроде меня? Да еще урод. Парад инвалидов, блять.       Скуало остановился и несколько раз глотнул воздуха. Просто немыслимо, немыслимо, какое дерьмо варилось у Занзаса в башке.       – Заткнись, – сказал Скуало.       От удивления Занзас даже открыл глаза.       – Что ты вякнул?..       – Я сказал, закрой рот, – тихо, но отчетливо повторил Скуало. – Сил больше нет слушать всю чушь, которую ты несешь.       И решительно нажал на выключатель.       Палата рухнула в кромешный мрак. Зеленая лампочка какого-то прибора робко мигала, ничего не освещая. Скуало не нужен был свет. В темноте он слышал хриплое, напряженное дыхание Занзаса – и пошел на него, как слепой к бездне, как сраный мотылек на гиблый огонь. Только он видел этот огонь. Только он мог потрогать, не сгорев.       – Какого хера, – пробормотал Занзас неуверенно.       – Помолчи, – теперь Скуало просил, а не требовал. Наткнулся пальцами на что-то шершавое, огладил линию шеи вдоль свежего шрама. Занзас дернулся. Наверняка было больно, но Скуало было больнее. Хуже, чем рубануть мечом по яйцам. Дольше и глубже, чем падать в кроличью нору. Да еще нора такая тесная, то и дело бьешься башкой о стенки, пока в кровь не разобьешь. Грудь Занзаса тяжело вздымалась. Скуало нащупал пересекавший ее бинт, погладил где-то возле соска, мстя за каждую секунду непонимания. Потом сказал: «шшш!» и перекинул ногу через бедра Занзаса, нависая сверху. Глаза почти привыкли к темноте, он почти различал, видел искры глубоко в адском пекле, там клокотала страстная ярость, Занзас был готов убивать, но Скуало знал, что не убьет. Он нагнулся и неуклюже поцеловал шершавые губы, жгучие, как спирт. Занзас неуступчиво мотнул головой, потом вдруг сгреб его пальцами за загривок и дернул обратно, подставляя открытый рот. Скуало затрясся, беззвучно смеясь.       – Пусти, – сумасшедше шепнул он, выпростал из-под себя руку и полез под больничные штаны, сразу и без раздумий стискивая ладонью твердый раскаленный стояк. У Занзаса дернулось горло, Скуало услышал, как он сглатывает, и торопливо завозился, другой рукой расстегивая свои брюки.       – Охренел, что ли! – возмутился Занзас, дыша, как раненый зверь.       – Ты сначала с койки слезь, потом командуй, – еле-еле выговорил Скуало, путаясь в пуговицах, и рвано выдохнул от облегчения, когда все-таки получилось. – Давай, ну.       Занзас стиснул его член так, что глаза заслезились. И начал дрочить. Они сталкивались руками, неловко, дергано, у Скуало дрожали бедра и что-то взрывалось в голове нелепым счастьем. Извергался годами томившийся вулкан, и только в его жерле можно было выковать Эскалибур, только его жара было достаточно, чтобы плавить самую крепкую сталь.       – Твою… м-мать! – выдохнул Скуало, а Занзас вдруг вцепился в него, чуть не опрокинув на себя. По ладони потекла сперма, плавя ее вместо оружия в бесполезное желе. Занзас кончал, сдавленно рыча сквозь зубы, и Скуало не выдержал – проглотил каждый рык губами, кончая вместе с ним.       – Всегда знал, что ты напрочь отбитый, – сказал Занзас после нескольких минут молчания. Скуало с трудом потянул на себя затекшую ногу, которую немедленно закололо мурашками. Испарина на шее остывала, сперма тоже, но это не было худшим ощущением в мире. Руку он вытер о простыню. И вдруг предложил первое, что взбрело в голову:       – Хочешь, не буду стричь волосы, пока твои шрамы не сойдут?       Занзас опять умолк. Наверное, решил, что Скуало тоже юродивый.       – Идиотство какое-то. Зачем?       – Буду уродом вместе с тобой, – Скуало ухмыльнулся. – Раз уж мы такие неудачники.       – А если никогда не сойдут?       – Тогда еще бриться перестану.       Занзас кашлянул и расхохотался.       – Да хер с тобой, господи. Делай, что хочешь.       – Спасибо, благородство-то какое, ебануться можно.       – Язык придержи… и тряпку, бля, дай какую-нибудь. Чешется все.       Свет включать не хотелось. Скуало пошарил в темноте, сунул Занзасу в руки край простыни, тот завозился, вытираясь. Я всегда буду делать то, что хочешь ты, – думал Скуало, слушая его выравнивающееся дыхание. – Потому что хочу тебя. Только встань уже с этой койки. Встань с нее, ради бога. И иди.

***

      На закате дверь в кабинет директора распахнули пинком. Реборн прервал разговор с Тимотео. Вошел Занзас, одетый и гудящий напряжением, как оса.       – Да? – любезно спросил Тимотео. – Что тебе угодно?       – Мне угодно свою команду, – сказал Занзас. – Я беру Скуало и Луссурию. Больше никого.       И умолк, набычившись. Смотрел с вызовом, ожидая отказа, готовый сжигать запертые двери. Реборн поправил шляпу и испытующе уставился из-под нее на Тимотео.       – Хорошо, – сказал Тимотео просто и мягко.       Занзас беззвучно щелкнул, как вхолостую спущенный курок – согласия он не ждал.       – Ладно, – сказал он наконец обескураженно.       Тимотео кивнул, снял очки и принялся их протирать.       – Что-нибудь еще?       Занзас пожал плечами, недоверчиво потоптался на месте еще секунду, потом развернулся и вышел, захлопнув дверь с таким же грохотом.       – Тимотео… – начал Реборн.       – Все хорошо, – прервал его Тимотео, надел очки обратно и дрожащей старческой рукой подвинул к себе папку. – Давай вернемся к делам. Надо составить приказ.       Солнце уже погасло, когда Реборн прогремел каблуками по коридору, без стука открыл дверь в комнату Занзаса и сказал:       – Пошли.       – В жопу все, – лениво отреагировал Занзас, не выпуская изо рта сигареты.       Реборн подошел, выдернул сигарету из его зубов и затушил о подоконник.       – Ты хочешь свою команду? Тогда пошли.       Он собрал всех телекинетиков в одной комнате – жалкие огрызки, не подобранные оракулами и командирами других команд. Малохольные неудачники повжимались в стену при виде Занзаса, подсознательно надеясь оказаться в какой-нибудь другой мясорубке, где смерть будет быстрее и легче. Только Леви возвышался среди них – как гигантский нелепый богомол среди муравьев. Увидев Занзаса, он задышал часто-часто, шагнул вперед, едва сдерживаясь. Реборн шикнул на него.       – Выбирай, – предложил он, щедро поводя рукой, в которой держал папку с приказом. – Любого.       – Нахер! – взъярился Занзас. – Я же сказал: только Скуало и Луссурию!       – Не надо со мной спорить, – резко оборвал его Реборн. – Втроем вы просто бесполезное пушечное мясо. Первый же телекинетик размажет вас по земле. Я бы предложил для защиты телепата, но их уже разобрали, так что выбирай из этих. Все, что есть. Вот этот, например, – Реборн указал на Леви, – хорошо сдал экзамен. Убил недоумка Дэйзи раз двадцать, потом просто держал и даже не запыхался.       – Умоляю! – Леви все-таки не выдержал, схватился руками за сердце, потом всплеснул молитвенно, подпрыгивая так, что стекла в окнах затряслись, готовый в любую секунду бухнуться на колени. – Занзас, босс, прошу вас, умоляю, возьмите меня!       – Только не этого, – сказал Занзас быстро и с отвращением.       – Отлично! – воскликнул Реборн. Размашисто вписал имя Левиатана последним в приказе и смачно шлепнул печать. – Готово.       Леви застонал, закрывая лицо ладонями. Занзас, онемевший, смотрел на него.       – Ладненько, – удовлетворенно подвел итог Реборн. Отсалютовал Занзасу из-под шляпы, сунул приказ под мышку и пошел прочь. Дверью за собой он не хлопал.