Прекрасный белый замок

      Дино проснулся, ничего толком не соображая. Голова была какой-то сумбурной, мутной, будто тебя коснулось что-то огромное: бог или любовь, что для Дино всегда было неразделимым целым, а то и вовсе одним и тем же. За ним должны были приехать после обеда. Не за ним, за ними. За каждым, кто сегодня покинет академию. Ворота откроются в два тридцать, и начнется настоящая жизнь, а не эта нелепая репетиция, которой Дино был сыт по горло. Он не испытывал к Эстранео ненависти, хотя и приязни, конечно, не питал. Без Мукуро эти стены дышали плесенью запустения, но без ритуального прощания Дино уйти не мог – традиции внушали ему чувство правильности происходящего.       Мукуро сумел уйти, не оставив после себя ничего, кроме форменных костюмов и выданных академией предметов, будто никогда и не обрастал вещами, рассчитывая сорваться с места в любой момент. У Дино так не получалось. Запрещенные журналы под кроватью, сухие цветы, зачем-то сорванные и осыпавшиеся на стол, туалетная вода, не нашедшая хозяина, модельки Ламборгини и плакат Феррари, приклеенный к белой унылой стене на кусок контрабандной жвачки (при обходе его приходилось наскоро снимать – договориться с Орегано было невозможно). И это не считая раскиданных рубашек, носков, пиджаков, будто Дино не одевался в форму, как все, а щеголял каждый день в новом наряде. Будто он жил здесь всегда. В сумку все решительно не вмещалось, и Дино, подумав, сунул модельку Ламборгини за шкаф – вряд ли его будет передвигать кто-то, кроме нового ученика. А запечатанный флакон туалетной воды запихнул за батарею – на случай, если новым учеником будет девушка.       – Дино-сан, – послышалось из-за двери после несмелого стука.       – О, я как раз думаю, куда девать эти сокровища, – улыбнулся Дино, радушно впуская Саваду и указывая на заваленный стол.       – У меня сразу найдут, я невезучий! – Савада замахал руками, открещиваясь от даров.       – А ты переезжай в мою комнату. Найдут – скажешь, что осталось от меня, – Дино подмигнул, но на Саваду это произвело скорее демотивирующий эффект: он начал благодарить так невнятно и подчеркнуто вежливо, что Дино решил больше так не делать. Это таинственное восточное самоуничижение было непознаваемым, как театр Кабуки или философия сада камней. – Ну ладно, ладно, – Дино сел на кровать и приглашающе похлопал по матрасу. – Ты хотел поговорить?       Савада кивнул, сел на самый краешек и замолк. Разговор никак не начинался, Савада все мялся и мялся, словно гейша на чайной церемонии, где самой церемонии гораздо больше, чем чая. Дино вконец извелся, когда он все-таки выдал:       – Вы говорили, не набирать команду невозможно…       Это был не вопрос и не утверждение, просто брошенная в никуда фраза, словно вопрос был крайне щекотливым, он должен был быть щекотливым, черт побери, иначе к чему вся эта подготовка!       – Цуна, я – особый случай… это только отсрочка, на год, – против воли Дино тоже начал разговаривать с большими многозначительными паузами. – Но ты оракул. С тобой так не получится, – он почему-то чувствовал себя виноватым. – Лучше выбрать сразу. Ты ведь подружился с Гокудерой? – после случая на праздничном вечере Гокудера прилип к Саваде намертво, будто тот – воплощенный мессия. Над ними уже подшучивали.       – Нет! То есть да… Дино-сан! – теперь Савада залился краской, явно чувствуя вину за недопонимание. – Я просто, просто я же, ну, я не могу так… Гокудера считает, что я особенный, но… – он потупился, разглядывая потрясающие разводы на кафельном полу.       – Боюсь, тебе придется стать особенным, Цуна, – вышло резче, чем хотелось. – Тебя заставят. Если не хочешь, чтобы все, кто в тебя верит, исчезли, – Савада помрачнел, и Дино заговорил мягче, ругая себя за несдержанность: – Не думай, что у меня есть выбор. Я наберу команду, как только… разыщу её.       – О, – Савада понял.       – Мы уже говорили об этом: присмотрись к своим друзьям, – прозвучало мечтательно, мыслями Дино обратился к образу Мукуро, и он был такой… как роза в пустыне. Только идиот сорвет, а он, Дино Каваллоне, построит вокруг золотой город. – И к Хибари Кёе, – закончил Дино, сделав серьезное усилие, чтобы вернуться из пустыни в мир. Савада хлопал глазами, как филин. – Взгляни на это с другой стороны: если с ним не будешь ты, он не выживет.       – Хибари-сан?! – с ужасом переспросил Савада, будто Дино предсказал угасание солнца.       – Поразмысли над этим, – Дино поднялся, Савада тоже немедленно встал – азиатская вежливость. – И над переездом! – назидательно крикнул Дино вслед, и Савада ссутулился, наверняка ему хотелось провалиться сквозь землю от смущения, но Дино решительно не мог взять в толк почему.       Вообще-то Дино было пора. Он натянул ненавистную форму в последний раз с четким желанием выкинуть ее в первый же мусорный бак, а лучше – ритуально сжечь. День был идеальный: безоблачный, ясный, цветущий оливами и дрожащий нагретым воздухом. Как любой июньский день. Мукуро наверняка родился в такой, идеальный, если только не родился в тоскливой октябрьской ночи, когда не видно собственных рук. Ладони мгновенно вспотели. Мыслям о Мукуро следовало подождать несколько часов, но все белые обезьяны мира не могли бы отвлечь Дино от них. Его потянуло к часовне, в прохладу богемских витражей, в обитель творца, к мертвенной тишине одинокого алтаря, где он отсиживал колени, молясь о любви для себя и спасении для всех, но этому желанию Дино воспротивился.       Вместо дипломов выпускникам вручали пакет документов – своих и запасных, фальшивых, на разные имена и гражданства, – и мобильные телефоны. Директор Тимотео собрал всех в своем кабинете, они набились туда, как гроздья винограда в кадку, где их потом долго и с наслаждением топчут ногами. Пока не вытекут все соки. Остальные учителя тоже собрались, и Дино вдруг поразился тому, как их на самом деле было мало – всего несколько человек, изученных до последнего вздоха, а казалось, вся жизнь только и состояла, что из занятий. Лекции по психологии, ментальному подавлению, религиям – главному оружию телепатов в тонкой работе с человеческой душой, – математике, экономике, нуднейшие исторические фильмы то про войну, то про древнюю Месопотамию, бесконечные списки литературы для внеклассного чтения, как будто в «Декамероне» больше смысла и пользы, чем в «Дочери Монтесумы». Вечера, проведенные за эссе, которые неизвестно, кто и когда потом проверял. Может, их заботливо складывали в досье для полноты психологического портрета, а может, сжигали холодными зимними вечерами в печи. В подполье Эстранео вообще велась какая-то своя, суетливая и абсолютно непознанная жизнь, о которой ученики мало что знали. Там трудились медики, лаборанты, механики, уборщики и прачки, целый штат безымянного персонала, с утра до ночи занятого работой на Эсцет.       Зато учителей было всего шесть. Прощаться с выпускниками пришли только пятеро – Маммона почему-то не было, Дино кольнуло сожалением. Колонелло заметно нервничал; его распределили в Эстранео всего несколько лет назад, вместо человека, которого звали «мастером» и которого Дино помнил плохо. Колонелло словно до сих пор не понимал, не верил, какая судьба ждет большинство его учеников.       – Вы – один из моих лучших выпусков, – прямо заявил он, потирая лоб под банданой. В кабинете было ужасно, невыносимо душно. – Столько талантливых ребят, – ясные синие глаза задержались на Скуало и на Луссурии. – Всю душу в вас вложил, ей-богу! Не подведите меня. Ерунды не творите. В общем, удачи.       – Не забывайте про дыхательные практики, – подхватила И-Пин, строгая и нарядная в черном китайском платье. И смотрела на учителя Фонга, будто ожидая одобрения. – Чем страшнее вокруг, тем яснее должен быть ваш ум. Медитации...       Последним слово собрался взять Тимотео, но дверь, прервав его, стукнула, и в кабинет ввалился последний, кого здесь ждали увидеть. Шамал, помятый и в какой-то бессмысленной веселой степени нетрезвости, обвел церемониал мутным взглядом и воскликнул:       – А! Вы еще тут!       От удивления никто не помешал ему пройти к директорскому столу. Колонелло даже подвинулся, уступая место.       – Так-так, – сказал Шамал. Он, кажется, совершенно не понимал неуместности своего присутствия, разглядывал выпускников с умиленной ностальгией. Из-за терпкого запаха алкоголя кабинет теперь еще больше напоминал бочку с виноградом, а голова начала ныть, будто ее уже топтали. Брови Реборна взлетели до самой шляпы, Бьянки прочистила горло в кулак, студенты зашевелились, переглядываясь, кто-то еще кашлянул. – Я и сам когда-то был выпускником… – тут повисла совсем гробовая тишина. Шамал вдруг спохватился: – Что это я? Зашел же попрощаться с прекрасными цветами, пока их не срезали, с нашими сокровищами, бриллиантами…       Не переставая сыпать комплиментами, он ринулся целовать руки «прекрасным цветам», обескураженным до крайности. Цветы не сопротивлялись – давно понимали, что это легче пережить и забыть. Шамал пообещал вечно помнить Орегано, «строгую, как античные колонны», потом долго сжимал пальцы Бьянки и смотрел влюбленно, сентиментально, пока ее кожа не начала угрожающе покрываться лиловыми пятнами. Когда Бьянки выдернула руку, Шамал отправился дальше, а Лонгчемп закрыл свою телепатку плечом. Ее бледный рот изогнулся вниз, волосы совсем упали на лицо, и Шамал обошел обоих по дуге.       Найто тут же воинственно сложил руки на груди.       – Не понял. А моя Пантера, значит, не достойна, чтобы ей целовали руки?       – Э, – неуверенно выдавил Шамал, скребя щеку.       – Она, значит, не сокровище? Не бриллиант?! – вокруг начали смеяться. Лонгчемп всегда выспыхивал, как пушечный фитиль, когда дело касалось его гарема, а от смеха заводился только сильнее: – Ты нас оскорбил!       – Найто! – взмолился Дино, не выдержав, – хватит, господи… ну хочешь, я ее поцелую, ты тогда успокоишься?       – Даже не мечтай! – немедленно возмутился Лонгчемп, тыча в него пальцем.       Где-то здесь происходящее достигло вершины абсурда, и все заговорили одновременно, будто разрядилась грозовая молния, а Шамал, подчиняясь резкому кивку Реборна, виновато ретировался за дверь без дальнейших церемоний. Тимотео любезно подождал, пока все успокоятся, и только тогда вернул внимание себе.       – Это для вашей безопасности, – благодушно сказал он, вручая мобильные. (Господи, ну почему нельзя было устроить все это в прохладном холле или хотя бы открыть окно!) В каждом, конечно, было устройство слежения, которое все собирались деактивировать. – Чтобы мы знали, где вас искать, если что-то произойдет.       «Чтобы мы знали, где искать ваши трупы», – перевел Дино, бегло перекинувшись взглядом со Скуало. Тот был солидарен, слова Тимотео никого не обманывали. Все уже надеялись уйти, но Тимотео говорил еще двадцать минут, а Реборн остро поглядывал на выпускников – каждого в отдельности. Дино показалось, прошла вечность, тяжелый шмель бился в окно по ту сторону стекла, внимание рассредотачивалось, слова ускользали от понимания, Тимотео хотел «крови наших детей» (кроме наших людей) и требовательно пророчил узнать «время побега» (бремя победы). Дино вышел из директорского кабинета обессиленным острой горечью, с послевкусием подслащенной лжи. Солнце, чтобы не противоречить его внутреннему метроному, должно было уже померкнуть и катиться за горизонт, но в реальности даже до обеда было еще полчаса, а то и целый час. Чувство смутного нелепого долга или невнятной вины погнало Дино по коридорам главного корпуса к кабинету экономики. Ему не хотелось бродить по территории академии, не хотелось разговаривать с теми, кто оставался, и теми, кто уходил, но профессор Маммон заслужил хоть какое-то прощание.       Дверь устроенной амфитеатром аудитории открылась от легкого стука. Рамы огромных окон чертили ее на покачивающиеся зоны – здесь окна были открыты. Залитая светом комната дышала спокойствием и тем летним предвкушением, что бывает в последние учебные дни. Профессор Маммон спал за своим столом, уложив голову на руки. Дино помешкал, но все же позвал:       – Профессор? – и тронул рукой, когда никто не отозвался. Ничего не произошло, Дино тронул снова, смелее, а затем заглянул профессору в лицо и отпрянул.       Профессор Маммон был бесповоротно мертв. Дино схватил его руку, чтобы прощупать пульс – он схватил бы ее, даже если бы у тела не было головы, так срабатывал инстинкт. Этих мгновений оказалось достаточно, чтобы осознать, что в этом теле не было ни мертвого, ни живого. На него в упор смотрели ничего не выражающие стеклянные глаза, пустые, как пересохший колодец. Грузный шмель влетел в окно и закружил над столом. Наверняка тот же самый. Дино боязливо отпустил безжизненную руку. Перед выходом он все-таки произнес вежливое «До свидания» и немедленно почувствовал себя полным идиотом.       В академии оставался еще один человек, которого Дино хотелось увидеть. За обедом, куда ученики сползались неохотно, как мухи, чудом не увязшие в клейкой ленте, народу было мало. Мария Грация обнимала Дино, как родного, только что не пустила слезу. Дино мысленно пообещал себе позаботиться о ее беспутном сыне – ему с самого детства внушали важность благодетельных миссий для репутации и много еще чего, но только зерна благодетельности пустили корни.       В столовой появился Скуало, и Дино почему-то обрадовался, будто не видел его месяц. Страшно хотелось рассказать о Маммоне, но интуиция велела молчать, поэтому Дино спросил нейтральное:       – Куда вас распределили?       – Не ебу, – бросил Скуало, набрав себе тарелок больше, чем рук и ртов, и ловко обходя Дино, чтобы не вздумал помогать. – Не смотрел еще.       – А Занзас…? – прозвучало достаточно многозначительно, чтобы Скуало понял, что вопрос касается не распределения. Но Скуало проигнорировал.       – Да говорю ему, пожрать надо, неизвестно, когда ужин, но он же херней страдает!       Дино толкнул Скуало плечом, потому что Занзас как раз появился в дверях и наверняка слышал последние слова – Скуало только мертвый не услышит. Слышал ли Маммон прощание?..       – Ладно, сам узнаю, – есть с Занзасом и Скуало не хотелось, Дино не мог смотреть никуда, кроме шрамов. Мыслями он уже покинул стены академии, а реальность отдаляла его от новой жизни, в которой Мукуро снова существовал. В которой у Дино было достаточно сил, чтобы защитить его не только от Бьякурана, но от всего мира и даже от самого себя. Где-то в глубине души он чувствовал, что до этого, последнего, ему все еще бесконечно далеко, но «далеко» измеряется в цифрах, так что это экономический вопрос, а в экономике Дино всегда был хорош. Образ Мукуро перекрыл Дино обзор и перетянул на себя весь ассоциативный ряд. Серебряная вилка? Мукуро держит ее так, словно он аристократ, ему так идет держать вилку, и есть идет. Дино чувствовал, что улыбается, как дебил, и осознавал глупость собственных мыслей, но что делать, если вот уже через час он будет свободен и непременно найдет Мукуро. Пенне аль аррабиата? От ярости у Мукуро всегда так сверкают глаза! Покачивающийся стол? О… взгляд Дино сквозь эротическую пелену скользнул по Скуало, который наколол кусок мяса со свой тарелки и шлепнул в тарелку Занзаса. В тарелку Занзаса, который бы скорее умер, чем притронулся к чьим-то объедкам. Это отвечало на все вопросы куда красноречивее самого Скуало.       Дино не то чтобы искал Франа, скорее полагался на судьбу. Передай ему! Скажи ему, что я жду! Если он только появится, дай мне знать! Как именно Фран должен был дать ему знать, Дино не думал. Главное было донести мысль. Он увидел Франа издали, в тени цветущей оливы. С ним сидела Хром, и даже отсюда Дино было очевидно, что оба они совершенно безмолвны, словно куклы без чревовещателя. Просто смотрят в вечность, пока не придет момент ожить. Дино нечего было им сказать, собственные желания на фоне их утраты фонили малодушием и мелочностью. Он оставил их там, под сенью старой оливы, в идеальном солнечном дне, в обманчивом спокойствии стен дремлющей академии.       К воротам Дино явился заблаговременно, но там уже было многолюдно. Мрачная Бьянки сухо кивнула и не проронила ни слова – Гокудера, кажется, вообще не пришел. Не хватало команды Бьякурана, кто-то рядом сказал, что они уехали еще утром – на вручении их действительно не было, но Дино так не хотел думать о Бьякуране, что не придал этому значения. Но вообще все предпочитали молчать, осознание конца кляпом откровения и того, чему никогда не находится имени, заткнуло им рты. Ровно в два тридцать пополудни створки глухих ворот поползли в стороны. Дино казалось, это будет торжественно – возможно, так и было для тех, кому они открывались впервые, – но они просто ползли, нехотя, со скрежетом обнажая внешний мир. И все просто стояли и смотрели на эти ворота, как натуральные бараны. Там, в мире за стенами, уже ожидали автомобили, Дино сразу увидел Ромарио – старый поверенный отца перешел к нему по наследству. Занзас пошел первым, а у самых ворот вдруг оглянулся, солнце ударило ему в глаза, и последний взгляд получился слепым. Дино оглядываться не хотелось, здесь больше не на что было смотреть. Он подхватил сумку и пошел вперед, спиной чувствуя, как за ним двинулась Бьянки. Уже из машины он снова услышал скрежет: ворота закрылись.

____________КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ____________