Глава 24
12 июля 2021 г., 18:38
Выборы были назначены на май, начало кампании – на январь, после праздников, но Занзас своим визитом, видимо, открыл сезон. Люди потянулись в дом Каваллоне нескончаемой чередой, муравьиной дорогой, где каждый тащит свой скарб и торопится успеть до заката. Приходили мигранты и зажиточные одинокие старушки, отцы семейств и молодые специалисты. Кому-то нужны были деньги, другим – внимание, третьим – одобрение. Увидев Дино, они смотрели с недоверием – ему не доставало возраста, скрыть это умением себя подать или хотя бы информированностью он пока не умел. И отказывать не хватало духа.
Впервые он сказал «нет» многодетной матери-одиночке. Она возникла на пороге кабинета, объявив Дино, что семья Каваллоне совсем измельчала, что наглости политиков, грабящих таких, как она, нет прощения и что она немедленно пойдет к оппоненту, если маленький напыщенный богатей не удовлетворит ее требования. У нее был такой характерный изгиб рта, словно у скульптора дрогнула рука и улыбка искривилась саркастичной гримасой. А еще – нахальный взгляд человека, привыкшего получать подачки и жить за чужой счет. И у девочки лет пяти, которую она держала на руках, лицо уже приобретало похожее выражение. Старший мальчик все время визита увлеченно наблюдал, как на новом кожаном кресле остаются грязные следы, нельзя ли отодрать подлокотник или продырявить обивку карандашом. В какой-то момент Дино вызвал Ромарио и попросил подбросить даму со всем семейством прямиком до любого оппонента, что она выберет, и стало легче. У Дино вдруг наступило прозрение, и поток просящих волшебным образом иссяк, уменьшился до тонкой струйки людей, чьи проблемы действительно требовали вмешательства.
Дино и не заметил, как супермаркеты нарядились в рождественскую мишуру – он видел их только мельком по телевизору и осознал, что настал декабрь, только когда Ромарио принес ему на одобрение два варианта ёлки для холла.
– Боже, да ему плевать, давайте просто поставим эту, – Бьянки появилась из-за спины и ткнула пальцем в красно-золотую картинку.
– Нет, поставим эту, – Дино показал на ёлку, украшенную шарами цвета синего зимнего неба, усыпанного серебром ранних звезд. Если загадывать желания, то под такой: Мукуро не придет на вифлеемское золото.
– Дино Каваллоне, – безмолвное сражение с Бьянки длилось несколько секунд. Бьянки не одобряла ностальгический настрой Дино, и Дино сначала настаивал, затем просил, а после вдруг почувствовал всю глупость своего упрямства. Никакие ёлки, даже рождественские, не могли ему помочь.
– Сделайте, как она говорит, – произнес Дино тускло и откинулся на спинку.
– Завтра поедем за подарками. В Эстранео много детей, кому ты можешь устроить праздник, – сказала Бьянки мягко, и если бы не Ромарио, наверняка погладила бы Дино по голове. Было в Бьянки что-то пронзительное, от чего Дино хотелось держаться подальше, как от манящей зеркальной глади заросшего пруда.
Назавтра были пестрые сверкающие магазины, разгоняющие серую зимнюю тоску, расчерчивающую небо ветвями облысевших платанов и лип. На них ушло все утро. Дино хотел ехать в Эстранео сам, но Ромарио все же всучил ему водителя. И они целую вечность пробирались по крючковатой автостраде на Милан и намертво застряли у Роццано на несколько часов – в преддверии праздников люди решили закупаться в большом городе – а затем еще несколько часов петляли по серпантину в полном молчании. Дино заставил подарками весь салон, порой он засыпал и даже помял щекой большой бумажный бант на верхней коробке. Дорога в Эстранео всегда была унылой, но сейчас казалась совершенно невыносимой, будто Дино тащит автомобиль собственной волей сквозь холмы с пожухлой травой, на самый верх, где должен выситься крест.
Когда они подъехали к воротам, уже спустились сумерки. Створки трагически заскрипели, и Дино все смотрел, как они медленно расползаются, и ожидал увидеть за ними тьму, апокалипсис, ну хотя бы дьявольского дворецкого, приглашающего войти в ад, но там оказался только приветливый свет фонарей. И Реборн. Он стоял, заложив руки за спину, и терпеливо ожидал, пока Дино выгрузит весь разноцветный праздничный багаж на сухую мерзлую землю и отпустит водителя. И только после двинулся навстречу. Почему-то Дино казалось, что сейчас он его ударит, он даже инстинктивно вжал голову в плечи, когда Реборн резким жестом протянул руку.
– Ты знаешь правила, – сурово произнес Реборн, сжимая ладонь Дино до хруста. – Можешь остаться на завтра, но в понедельник тебя здесь быть не должно. Твоя комната в главном корпусе. У тебя гостевой доступ к студенческим досье, остальное по согласованию со мной. Все ясно?
– Это от Бьянки, – сказал Дино вместо ответа и протянул небольшой сверток в глянцевой черной бумаге, переливающейся, как хитиновый панцирь. Он понятия не имел, что в нем, но бумагу Бьянки выбирала целую вечность.
– Глупая девчонка, – процедил Реборн и схватил сверток так грубо, будто собирался тут же швырнуть его за ворота. Но не швырнул. Развернулся и широкими шагами пошел прочь, оставив Дино заблудившимся Сантой с грудой подарков, на которые не хватало рук. Пара мгновений – и Дино накрыла тишина и тягостное ощущение, будто в соседней комнате умирающий. Господи, какое ужасное, проклятое место, хорошо, что Он сбежал, что взял с собой Ланчию, что прокатил Бьякурана, хорошо, что Дино больше не отсюда, почему он раньше не замечал, насколько это место мертвое? Здесь вообще остались живые люди?!
– А-а, это вы, – раздалось из темноты, и к Дино, шаркая ногами, вышел Фран. – А я думаю, кто это так орет.
– Я не орал, – возразил Дино.
– Вы вообще в курсе, что стоите тут с мыслями наружу? Фу, – Фран поморщился, и Дино, спохватившись, наскоро убрал лишнее за щиты.
– Я же не… когда Реборн…
– Нет, конечно, это вы потом расчувствовались, – пояснил Фран, и Дино не смог понять, издевается он или это такая своеобразная вежливость. Фран пялился на подарки, эмоциональная жизнь Дино Каваллоне его интересовала мало.
– Возьми любой, – щедро разрешил Дино, но Фран не двинулся.
– Тогда на Рождество ничего не будет.
Дино вдруг стало так горько за него, за них всех, несчастных, одиноких детей, проклятых своим даром, что он выхватил из груды первую попавшуюся коробку и сунул Франу в руки.
– Будет. Идем, поможешь мне донести.
Они пошли знакомыми с детства дорожками, выложенными аккуратной плиткой и залитыми искусственным светом, к главному корпусу, издали напоминавшему многоглазого монстра с черной пастью массивных кованых дверей. Холод загнал учеников в дома – по пути почти никто не попадался, хотя до отбоя было еще много времени.
– Я его видел, – вдруг сказал Фран, и подарки немедленно посыпались у Дино из рук. – Ну, не совсем его, а…
– КОГДА? – он схватил Франа за лацканы форменного пиджака и наклонился, чтобы смотреть прямо в лицо. Где? Почему? Он в порядке? Говори!
– Если вы будете так орать, я уйду! – пожаловался Фран, и Дино устало опустился на землю.
– Господи, Фран… – у него разом не осталось сил, разве что на безмолвную мольбу.
– Тут вообще-то холодно, а вы распугали дятлов.
– Каких дятлов?
– Вы вообще дурак, да? Он меня предупреждал.
– Фран, умоляю, прекрати, идем со мной хоть куда-нибудь, где ты сможешь все рассказать. Хочешь еще подарков? Бери хоть все, я съезжу и куплю еще, – но жалость Франу была неведома. Он продолжил свою заунывную песню о жестоком мире, дятле, дураках и страшных обидах. И не замолкал, даже когда дежурный охранник вел их по коридорам в предназначенную комнату. Но стоило им войти – река обид иссякла, а на дне не осталось слов. Дино не включил свет, и они сидели в тишине и темноте посреди ярких коробок, сваленных как попало на кровать, пока холод непротопленной комнаты не просочился под кожу.
– Он в порядке? – тихо спросил Дино.
– Я не знаю, – ответил Фран так же тихо.
– Я его вытащу.
– Пожалуйста, – попросил Фран. В свете окна его сутулый силуэт вздохнул и от этого ожил.
– Не бойся, – произнес Дино, и Фран стремительно повернул лицо, уставился огромными отчаянными глазами, пугающими глубиной и отчужденностью.
– Только обязательно, а то я умру. У меня был только один билет.
Это было слишком. Дино ощутил всю эгоистичность своих страданий, сожаление вздулось внутри и лопнуло, забрызгав горьким соком всю настоящую действительность. Хорошо упиваться потерей в собственном доме с бутылкой выдержанного вина, которое никогда не кончается. Рядом с Франом это казалось чудовищным. Он решительно ничего не мог для него сделать, поэтому, повинуясь порыву, просто прижал его к себе.
– Никто не умрет, слышишь? В кассе найдутся другие билеты, – черт бы его побрал, этого мальчишку с его путаными речами, только Мукуро понимает, что он несет, но какая разница, когда ему плохо. Как Дино вообще собирается помочь Мукуро, если не справляется даже с несчастным ребенком. Фран несколько раз шмыгнул носом и задышал спокойнее.
– Нам же не нужно теперь утолять нестерпимый голод тела и души? – он вдруг насторожился.
– Что?
– Ну, раскрывать бутоны сладострастия, «он прижался к ее лону, а затем их тела слились в едином порыве», – процитировал Фран неуверенно.
– Что?!
– О, у вас это тоже первый раз? В книжках всегда не понимают, когда первый. Но я не собираюсь этого делать, если что.
– Так, – веско произнес Дино, отстраняясь. – Сейчас я включу свет, и мы забудем этот разговор навсегда, а ты больше не будешь читать эти книжки.
– Как же я все узнаю?
– Бога ради, Фран, – Дино щелкнул выключателем, тусклый больничный свет разлился по безликой стандартизированной комнате. Кровать, тумбочка, письменный стол, неудобный старый стул, шкаф.
– Я… пойду, – при свете все казалось неуютным, а случайная близость – слишком откровенной и тревожной.
– Да.
– Вы не говорите по-персидски? – Фран оглянулся у двери. Дино покачал головой, и Фран снова сник и вышел, явно посчитав его бесполезным, а последнюю надежду – потерянной.
До отбоя оставалась пара часов, сидеть в комнате было глупо, в архиве наверняка никого уже не было. Дино решительно поднял себя, выбрал из кучи подарок, предназначенный Цуне, рассовал еще несколько по карманам и вышел в промозглый вечер. Холод пробрался под одежду, оттуда под кожу, сжал сердце тоской и навеял дурные мысли. Обнаженные ветви здесь смотрелись еще печальнее, чем в Портофино; шиповник, что Дино рвал, не щадя рук, торчал обглоданными рыбьими костями, акации слегка покачивали длинными щупальцами, фонари погружали во мрак все, кроме самих дорожек. Корпус оракулов – его последний дом – приветливо сиял огнями. Наверняка там пили ромашковый чай и кутались в клетчатые пледы. Дверь корпуса открылась, Дино не сразу угадал в темной фигуре Ямамото.
– О, – а Ямамото узнал Дино издалека. – Как дела?! Ты, говорят, уже большая шишка!
– Да нет пока, – Дино рассмеялся. От Ямамото веяло спокойствием и радостью. День и ночь с тем, кто стоял на площади среди учеников из Коа. – Но буду.
– Слушай, можно вопрос?
Дино радушно развел руки, обозначая готовность к любому диалогу.
– Как там, ну…
– В порядке, – Дино понял. – Не переживай, Скуало ужасный придурок, но ты не бери в голову, его давно отпустило.
– Ладно, – Ямамото облегченно выдохнул и взглянул на подарок у Дино в руке. – А можно еще один? Рождество скоро, – начал он издалека, – я не знаю, что… – он помолчал, рассмеялся, взъерошив затылок, и Дино закончил за него:
– … подарить Хаято?
– Так заметно, да? – он снова неловко рассмеялся. Дино виновато пожал плечами.
– Честно говоря, у меня есть кое-что. Найди меня завтра.
– Правда?! Я вообще не знаю, как… – то ли итальянский все еще давался Ямамото с трудом, то ли с трудом ему давался Гокудера.
– Не слушай его. Слушай себя, – новое амплуа мудрого советчика придало Дино уверенности, поэтому он ободряюще добавил: – Все получится! – Господи, Мукуро сжег бы его взглядом на месте. Пора было заканчивать. Дино заторопился, и, сославшись на скорый отбой, вошел в свою старую тюрьму.
– Дино! – первой к нему бросилась Юни. Наверное, ей Дино не хватало больше всех: японцы приехали только в прошлом году, для новых оракулов он был просто именем из рассказов, а старые выпустились.
Со второго этажа сбежал Цунаёши, опоздав на несколько секунд и еще подрагивая от видения, – наверняка он уже прожил в своем сознании эту сцену, но когда это радостная сцена, прожить ее дважды в два раза приятнее.
– Я соскучился, – признался Дино и действительно почувствовал, что ему, как больному со стокгольмским синдромом, не хватает этих стен и сокамерников.
А потом был ромашковый чай, раздача подарков, смущенные первокурсники, видевшие его впервые, новые слухи, жалобы на учебу и мечты о будущем. О мире, который откроет им свои двери, и можно будет ехать до самого горизонта и жить. И каждый, кроме самых младших, понимал, что горизонт куда ближе, чем кажется, а за ним – снова стена, и «жить» – слишком радужная мечта, которой не суждено сбыться, но об этом говорить было не принято. Особенно в теплой гостиной, где звучит смех и стрелками на циферблате, маленькими ровными шагами приближается Рождество.
Дино ушел за полночь и чувствовал себя изрядно подлеченным, будто наложили хорошую повязку. По пути в административный корпус за ним наблюдали, Дино даже остановился в ожидании, но никто не показался. Ослепшее чудовище главного корпуса уже маячило впереди, и Дино не стал настаивать на встрече, а двинулся прямо ему в пасть.
