Прекрасный белый замок

      Дорога домой заняла неоправданно много времени. Все время хотелось спать, даже сраный энергетик не помогал. Скуало подсел над них и хлебал литрами. Они ехали и ехали, морось на лобовом стекле превращала мир в туманное сновидение, дворники только разводили грязь – давно нужно было их почистить и долить воды, но Скуало же не нанимался! Дома все вырубились мгновенно и мертво, и черт знает, сколько часов прошло с того момента. Когда Скуало продрал глаза, был вечер. Или ночь. Вот херня, надо будить этих уродов, а то кто приготовит пожрать? Ну и поездочка. Скуало застыл истуканом на пороге столовой. И начал снова, по порядку: сраный энергетик, дорога, как по морскому дну – медленная и мокрая, разводы на стекле, Занзас гребаный с его запросами – то пожрать, то сдохнуть, – но куда, мать твою, они ездили? Перед глазами помутнело, от усилий вспомнить затрещала башка. Скуало глотнул воды. Лучше не стало, только трава вокруг была там, в поездке, всё зеленое и простор, как на море. И все зачем-то задрали голову, как манны ждали. И вроде все они там, посреди поля, и бошки кверху. Рука машинально полезла в карман, сама собой, Скуало вообще ничего не соображал, просто нащупал что-то и вытащил.       Этого он не ожидал. В голове как в колокол ударили – звон везде, в глазах мушки, полная ебанина. Мысль идти к Занзасу ворочалась, как полудохлый червяк на крючке. Скуало стоял несколько минут, прежде чем дошло, как передвигать ноги и в каком направлении.       Занзас не спал. Похоже, ему тоже было херово, но если надо что – пусть просит или сам делает.       – Чё? – хмуро произнес Занзас.       Скуало молча выложил на стол бабский бантик. С него Занзасу улыбалась тупая кошачья морда. И бессмысленная надпись «Hello Kitty».       Занзас уставился на бант, потом на Скуало, снова на бант и выдал:       – Всех сюда.       Это заняло еще полчаса. Теперь на бант, как пришибленные, смотрели все. Молчание затягивалось, тусклый свет резал глаза, башка болела нещадно, неужели нельзя купить нормальную лампу? Повеситься охота от такого света.       – А где девочка? – спросил Луссурия.       Сука. Точно, была же какая-то девка. Наконец всех как отпустило, и стало возможно смотреть на Луссурию, а не на гребаный бант, и Скуало впервые обрадовали эти его дебильные павлиньи пряди.       – Девка была, – утвердительно сказал Занзас и зыркнул на Скуало, будто он должен был что-то знать.       – Что? – огрызнулся Скуало. – Я почем знаю, где девка! Помню только поле, а ты стоял там, разинув рот.       – Слышь!       – Память-то отшибло, да?       – Тебе сейчас печень отшибет.       – Мальчики, – веско прервал Луссурия, – кажется, Леви хочет что-то сказать.       Леви действительно хотел, просто мялся, не смея прерывать Занзаса, – это ведь пиздец какой важный разговор.       – В порту мы ее забрали. Еще такое розовое платьице… – сказал Леви, и Скуало вспомнил. Будто мертвые дома впереди, насколько хватает взгляда – корабли с контейнерами. И ветрище, и рыбой несет, люди вокруг какие-то, как не отсюда, в костюмах. Скрипучие двери контейнера, одну еще ветром ебануло, а внутри – эта девка с телохранителями. Её ведут, словно принцессу, сразу видно – важная девка, дорогая. И глазищи на пол-лица. «Позаботьтесь обо мне», – говорит, а голос – словно у механической куклы.       – Мозги нам хорошо промыли, – сказал Скуало.       – Сука, – подытожил Занзас.       – Что будем делать? – спросил Луссурия.       – … и туфельки, – произнес Леви виновато и невпопад, но никто на него не взглянул.

***

      – Неплохо вы тут устроились, – вежливо заметил Дино.       – Издеваешься? – изумился Скуало. – Это сраный Неаполь!       Дино вышел на балкон, и сумерки тут же пробрали его до костей. Ободранное ветрами и ливнями королевство мертвых чаек высилось над грязной черной водой монументом нищете. Красная «Феррари» полыхала внизу, как нелепый, лишний лоскут в старом покрывале.       – Ты б, конечно, еще чего позаметнее выбрал, – ворчал Скуало.       Дино рассмеялся.       – Заметнее не было. Думаешь, побьют?       – Вряд ли. Подумают, ты большая шишка из мафии. Тут-то одна мелкая шваль толчется, все друг друга знают, а тебя – никто.       – А вас?       – Кто знает – тот молчит, – резко ответил Скуало.       Торре-Аннунциата, где разместили штаб-квартиру команды – а до нее селили десятки таких же команд, – было местечком аккурат под стать роже Занзаса. После Портофино Неаполь казался мусорной ямой. Будто грязь натекла однажды с Везувия, да так и осталась здесь, превратив людей в пепельные мрачные статуи. Мужчины вытаскивали табуретки прямо на улицу, садились в кружок и вполголоса толковали о чем-то на своем непереводимом языке. Носатые старухи провожали их взглядами, как грифы-трупоеды. У магазина с китайскими шмотками набилась кучка подростков, которые таращились на машину жадно и слегка напуганно. Боже, Дино, наверное, повезло, что он не привел на хвосте кортеж военной полиции.       – Так зачем вы меня позвали? – спросил он наконец, когда все собрались в комнате. Он выехал в Неаполь через пару дней после того, как получил странный звонок.       Луссурия двумя пальцами вытащил из кармана розовый бантик «Хэлло Китти» и помахал у Дино перед носом.       – Очень мило, – оценил Дино. – Хотя не пойму, к чему ты клонишь.       – К этому бантику крепился ребенок, – пояснил Луссурия. – И он украл несколько дней нашей жизни.       – Бантик?       – Ребенок!       – Эсцет, – сказал Скуало, и все замолчали. – Его сорвало ветром от вертушки. Она завизжала, а я схватил. Ну, машинально. И сунул в карман. Он там так и валялся.       Однажды, Дино верил, Скуало научится выражать мысли по-человечески. И молча ждал, принимая правила игры, – этот разговор был в точности, как предыдущий. На помощь опять пришел Луссурия:       – Понимаешь, золотко, на той неделе мы вернулись сюда, а вот откуда – никак не могли вспомнить. Ну будто корова языком слизнула, – он развел руками, демонстрируя, насколько усердно лизала корова. – Такое не первый раз уже, но тут как-то особенно неприятно. Голова прямо трещала! И вдруг этот бантик…       – И тогда я вспомнил про вертолет! – встрял Скуало. – Как мы посреди поля стояли, четыре кретина, а потом Занзас на меня наорал…       – Нет, он уже после наорал, – поправил Луссурия, – когда ты пошутил, что ему память отшибло…       – Блядь, – сказал Занзас. Скуало очнулся:       – Ну да! Короче, вспомнили девчонку. Леви говорит, мы ее забирали с баржи в порту, – Леви закивал, – а потом долго везли. Там сунули в вертушку и потащились обратно. И, вот я уверен, ни хрена из этого не должны были помнить. Если бы не долбаный бантик.       – Она говорила по-японски, – вдруг подал голос Леви. Все это время он переминался с ноги на ногу у двери, будто горничная, ждущая, пока кто-нибудь попросит кофе. – И была в розовом платье. Красивом, с воланами…       – А вчера я у себя кое-что нашел.       Луссурия положил на стол телефон. На экране было плохонького качества селфи: через окно минивэна в затылок Луссурии светил рассвет, такие бывают только над морем, и рядом торчала еще одна голова, на тонкой девичьей шейке, вся в растрепавшихся кудрях. С зернисто-белого лица смотрели огромные черные бусины глаз. На кудрях кокетливо сидел бантик.       Дино наклонился, увеличивая фотографию. Интуиция встревоженно кольнула под ребро.       – Я где-то видел эту девочку, – сказал он с сомнением.       – Серьезно? – поразился Луссурия. – Эту-то когда успел, да ей лет пятнадцать!       – Не преувеличивай, – отмахнулся Дино. Что-то было в этой фотографии такое знакомое, почти родное, то ли в кудряшках этих, то ли в повороте головы, но на ум никак не шло.       – Смотрите, если мы выехали из Неаполя, – теперь наклонился Скуало и ткнул пальцем в экран, – а светало над морем, значит, ехали по восточному берегу. И не по автостраде, а по Адриатике, там нет камер.       – Море справа, значит, ехали на север, – тоже сообразил Дино. – Говоришь, вертолет улетал из долины? Наверное, через границу со Швейцарией.       – Похоже на то. У них ведь там гнездо.       Опять воцарилось молчание. Наконец Дино осторожно спросил:       – Ну хорошо, но почему все это так важно? Далась вам какая-то девочка…       – Дело не в девке, – стакан Занзаса звякнул об стол. Все вздрогнули.       – Верно, – Скуало сложил руки на груди. Дино вдруг заметил, какие длинные у него теперь волосы, – смешно, но выглядело красиво. Странно, раньше Дино не замечал эту его резкую, хищную красоту. Будто из лица ушло что-то детское. – Заебало, что нам мозги промывают, как засранный толчок. Это мы сейчас несколько дней забыли. А дальше что? Месяц? Год? А потом в гробу очнемся?       – Да, – согласился Дино, – неприятно. Но если работают телепаты Эсцет, трудно закрыться. Наши щиты для них – раз плюнуть. Только если…       – Угу, – Скуало хмуро глядел в сторону. – Неохота признавать, но без своего телепата мы – ноль на палке. Я Занзасу еще когда говорил, так нет, он взял этого тупорылого, – он мотнул головой в сторону Леви, и тот посмурнел. – И теперь мы – как старые маразматики. Поубиваем друг друга и не вспомним.       – За языком следи! – гаркнул Занзас, но Скуало только поморщился.       – Им нельзя верить, этим говнюкам. Что мы забудем в следующий раз? Я не хочу быть слепым, – «я боюсь забыть что-нибудь важное», услышал Дино. – Нужен телепат, что уж, все согласны.       – Хера с два! – опять высказался Занзас. Луссурия закатил глаза:       – Опять он начинает.       – Я говорю: в жопу телепатов!       – У тебя есть другие варианты?! – не выдержал Скуало. – Будь добр, озвучь!       – Придумаешь что-нибудь, не до черепа же тебе мозги выскребли!       Дино загородился газетой, разворот которой, посвященный местным разборкам, гласил: «УЖАС!», и оттуда пережидал шторм. Когда Занзас возмущенно хрюкнул и отвернулся, созерцая пятно плесени на стене и тем давая понять, что оставляет последнее слово за собой, Дино опустил газету.       – Где вы возьмете телепата? Разве что какой-нибудь оракул погибнет…       – Ну и пристрелим, если надо, – осклабился Скуало.       – Конечно, оракул ведь будет сидеть и ждать, пока ты пальнешь ему в лоб.       – Да знаю я, – Скуало поскучнел. – Как там, кстати, твой Монте-Кристо? Ты же ездил в академию. Нет новостей?       – Нет.       Дино не собирался говорить об этом. О секундах, часах, днях ожидания, которые беспощадно складывались в месяцы. Как он рассылал людей по Италии, требуя найти то, не знаю что. Как вздрагивал от любого телефонного звонка, от сообщений – деловых и бесполезных, бесполезнее, чем казнь Христа. Сколько раз гнал в очередную забытую богом дыру только потому, что кто-то заметил странное, кому-то померещилось знакомое лицо, где-то зарегистрировали случайный – случайный ли? – всплеск псионической активности, и находил только разочарование. Как просыпался ночами и, распахнув настежь окно, звал Мукуро: пытался раскинуть синий платок океаном, соединяющим мысли, строил белоснежную яхту, которая чайкой пролетела бы тысячи миров. Но чайку съедала грозовая туча, океан сминался большими волнами, и ветер уносил платок за туманный горизонт. Ничего. Только пронзительный взгляд Франа и его замерзшая худая рука, сжимающая подарок. Что ему досталось в той коробке? А если Мукуро никогда не вернется, сколько подарков нужно будет подарить, чтобы искупить вину?       Дино отряхнулся, взъерошил волосы на затылке и повторил:       – Нет. Зато есть другие. Вы присядьте, ладно?       Скуало понял как-то моментально. Выхватил из рук Луссурии телефон, отключил его, потом свой. Захлопнул балконную дверь и ставни. Комната стиснула их, будто склеп, несчастливым пророчеством.       – Выкладывай, – потребовал Скуало.       И Дино выложил всё.       Его слушали, не перебивая. В темноте комнаты-склепа ученики Эстранео вскрывали яркие праздничные коробки холодными пальцами, и оттуда текла кровь. Нептун, Зевс, Деметра, красные печати, возвещавшие смерть, мельтешили перед глазами, как назойливые призраки. Весь Олимп превратился в циклопический курган, сложенный из мертвых детей. Оттуда торчала рука Бельфегора – легко узнать по белой комендантской повязке, – а Ланчия атлантом подпирал своды. В ночи от призраков не было никакого спасения, и белый храм венчал эту гору, а в храме у алтаря, в цветах шиповника, Дино чудился гроб, на крышке которого было выбито: «Орфео де Санти». И сверху почему-то – розовый бантик.       Потом он выдохся.       – Вот дерьмо, – резюмировал Скуало.       – Да.       – В жизни большего бреда не слышал.       – Но меня-то из Рая выпустили, – неуверенно сказал Леви. – Может, он врет?       – Помолчи, – велел Скуало.       – Может…       – Закрой рот!       – Я не вру. Там десятки досье, – еще недавно Дино кричал бы. Перевернул стол, разбил что-нибудь, бежал, только бы не сидеть на месте, найти того, кто ответит на тысячу вопросов, схватить его и убить – господи, им задолжали невообразимо много ответов и столько же непрожитых жизней. – Было наверняка больше. Сотни людей. А теперь это просто сотни бумажек с печатями и яма с костями, если повезет… – его вдруг пронзило ужасом сказанного, будто сказанное вслух перестало быть сном и сделалось явью.       Луссурия разглядывал свои ладони.       – Хочешь сказать, мы Бельфегора собственными руками притащили на скотобойню?       – Это хуже, чем скотобойня. Скоту хоть сразу дают умереть.       – Нет, он, конечно, был с придурью, но такое…       – Что, – выговорил Дино, – не заслужил? А кто заслужил?       – Я не говорю, что не верю.       – Мы с тобой?       – Ну согласись, звучит и правда…       – Мукуро?       – Нет, золотко…       – Когда Ямамото сняли с крыши, ты его не спрашивал, зачем он туда полез?       – Уймитесь! – Скуало хлопнул по столу. – Это Каваллоне. Если он скажет, что земля плоская, – сначала обойдете ее пешком, тогда будете рассуждать, ясно?       – Но все-таки, – Леви не выглядел убежденным, – если он говорит правду, на такое дело нужна куча бабок. Лаборатории, опыты… Откуда такие деньги, а?       – А это хороший вопрос, – медленно согласился Скуало. Тишина защелкала, как заевшая магнитофонная лента. Занзас смотрел в упор глазами быка перед корридой, красными и жуткими, и молчал.       – Перестаньте, – сказал Дино. – Господи, – вышло бесцветно, как небо перед затяжным ливнем. – Есть у кого-нибудь закурить?       Занзас швырнул через стол мятую пачку «Мальборо». Дино вопросительно взглянул на Скуало, но тот скривился:       – Убери свою отраву. В школе было весело посмолить, а сейчас-то в чем кайф?       – Тьфу, – сказал Занзас и встал. – Завел волынку. Пошли, Каваллоне.       Далеко отсюда, в другом измерении, сиял центр Неаполя. Там люди толклись в очередях в лучшие пиццерии, горланили на вокзале, ели канноли и пили вино, но здесь тьма поглотила все побережье, и желтые фонари напрасно раскачивались, тщась растопить масляную черноту моря. Занзас прикурил от зажигалки, это показалось Дино смешным. Все казалось смешным, отголосок истерики трепетал в груди раненым птичьим крылом.       – Ты хочешь что-то спросить? – угадал он.       Занзас нахмурился.       – Я одного не понимаю.       – Одного?       – По морде захотел?       – Нет, ну что ты. Продолжай.       – Почему ты здесь, – Занзас выдохнул через ноздри; в тревожное небо взлетело новое облако и тут же растаяло. Звезд почему-то не было видно. – Ты же у нас богатый папенькин сынок, с золотой ложкой во рту. Перед тобой все стелются.       – А ты – грубая свинья.       – Так чего жрешь из свиного корыта?       – Не понимаю, о чем ты.       – Все ты понимаешь, – Занзас вдруг развернулся к нему. Навалился на хлипкие перила, словно хотел, чтобы балкон рухнул прямехонько на пижонскую «Феррари». – Неженки вроде тебя не водятся с отребьем. Чего ради ты годами таскаешься за Скуало и разгребаешь его дерьмо? Терпишь его, меня, педика этого разноцветного.       – Луссурия – отличный парень! – возмутился Дино.       – Такой же пустобрех, как ты.       – Занзас, – сказал Дино мягко, – это называется дружбой. Слыхал когда-нибудь? Абсолютно бескорыстная вещь.       – Угу, – шрам на щеке Занзаса, как нарост на замшелом дереве, дрогнул. – Давай, давай, построй дурачка.       – Я и есть дурачок, – Дино рассмеялся.       – Скуало тоже, раз верит тебе, как родной мамаше. Хотел его в команду? Почему не звал?       – С тобой-то за компанию? Вот уж приданое!       – Я тебе въебу сейчас, – предупредил Занзас.       – Давай, – сказал Дино и бросил сигарету, встал, раскинув руки, готовый к распятию. – Давай, как в прошлый раз.       Ноздри Занзаса раздулись и опали. Секунду, казалось, он готов был ударить. Пальцы налились изнутри огнем, похожие на ручьи лавы, текущие из Везувия, черные рубцы набухли яростью. Больно, наверное. Дино сунул руки в карманы.       – Вот тебе и ответ.       Занзас молчал.       – Ты же видел зеркальный щит, – проговорил Дино тихо, покачиваясь с пятки на носок. – Как думаешь, сколько людей из-за меня пострадало, когда я был младше и хуже его контролировал? Или думал, ты первый? Те ребята, маленькие телепаты на моем этаже, никогда не забуду, как они кричали. Девочки в огне. У телекинетиков рухнула стена, это же было случайно, они баловались, а я испугался. Пока меня не отселили к оракулам… – он машинально хотел махнуть рукой, но она застряла в кармане и вышло только по-дурацки дернуться. – Друзья, которым я не могу навредить. Вот, что мне было нужно. Доволен?       Занзас пожал плечами и растер сигарету о перила.       – Теперь ты должен мне одну откровенность.       – Я тебя не просил откровенничать, – отрывисто сказал Занзас.       – Ну да, – кивнул Дино. – Скорее, заставил.       – Чего ты доебался, а?       – Осенью ты мне сказал…       – Какая, на хрен, разница, что я говорил?       – …думаешь, что-нибудь получилось бы?       – Да лучше застрелиться, – Занзас тоже спрятал руки в карманы. Ему было неуютно, Дино это радовало, отвлекало от тоскливых мыслей.       – Только если бы я согласился работать с тобой, – сказал он понимающе.       – На меня.       – Отстойная идея.       – Хватит мне лапшу навешивать, Каваллоне. Тебе ведь другое интересно.       Дино улыбнулся. Внезапные приступы проницательности, наверное, перешли Занзасу по наследству – Тимотео читал людские сердца, как раскрытые книги. Занзасу просто не интересно было копаться в душах.       – Это не единственная причина, верно? – Занзас хмурился, но молчал. – Есть кое-что поважнее. Скуало, он…       – Он мой, – выговорил Занзас неохотно. Как больной, которому разжимают зубы, чтобы влить горькое лекарство. – И будет, пока не сдохнет.       Вдруг стало горячо, так горячо, как когда залезаешь в горячий душ промозглой зимней ночью и чувствуешь, как утекают хандра и грязь и спазм отпускает дрожащие мышцы. Это эмоции Занзаса, – запоздало сообразил Дино, – не мои. Господи, эта эмпатия его когда-нибудь доконает.       – Ладно, – выдохнул он, – ладно. Ты уж постарайся, чтобы не сдох.       – Раскомандовался, – хмыкнул Занзас и толкнул балконную дверь.       Изнутри тянуло горелым. Скуало тарабанил каблуком по полу.       – Что собираемся делать? – он вскочил. Видно, томился, чтобы задать этот вопрос.       – Я собираюсь домой, – честно сказал Дино. – У меня от вашего Неаполя мурашки по коже.       – И у меня, – пожаловался Луссурия. – Думаешь, стоит сделать ремонт?       Ответить Дино не успел: Леви принес несколько чашек, гарью пахло от них. Дино взял одну и поразился:       – Это кофе?! – но, увидев выражение лица Леви, немедленно исправился: – Пахнет отлично! – отхлебнул, обжигаясь, и добавил с восторгом: – Какой-то иностранный рецепт?       Луссурия закашлял в кулак, но Скуало, не разделяя веселья, смотрел зло и резко.       – Уедешь и все?       – Нет, – Дино решил, что проявил вполне достаточно уважения к гостеприимству Леви, и поставил чашку обратно. – Но здесь мы ничего не выясним.       Трудно описать бездну незнания, приходящую с малым знанием. Бездна таращилась пронзительно-синими глазами Мукуро и кричала от боли. Я помогу, мысленно пообещал Дино, помогу, только вернись, приди ко мне, я пройду весь ад и дойду до бога.       – Ты хоть знаешь, что искать?       – Теперь да, – Дино подумал, – наверное.       – Говнюк, – фыркнул Скуало. – Наших проблем не решил, зато своих накрутил полный фарш!       – А у тебя появился неаполитанский акцент, – благодушно заметил Дино, поднимаясь. – Теперь тебя еще труднее слушать.       – Все, уйди с глаз моих!       – Веди осторожно, золотко! – напутствовал Луссурия из-за плеча сердитого Скуало, пока Дино хохотал. Стало легче – совсем немного, – и это значило, что скоро все станет очень, очень сложным.       Бьянки сидела прямо на ступеньках у входной двери. Солнце уже позолотило верхушки деревьев, трава блестела росой, и Бьянки казалась случайно ожившей мраморной статуей, которую рассвет застиг врасплох и заставил оцепенеть на месте. Пётр или Цербер – но без жертв мимо не пройдешь. Дино захлопнул дверь машины.       – Ничего не хочешь мне рассказать? – спросила Бьянки.       – Не знаю, – ответил Дино. – Зависит от того, какой выбор ты сделаешь.       – Ого, – Бьянки деланно восхитилась, – у меня есть выбор?       – Сегодня – да.       Садиться рядом не хотелось. Они уже сидели так, осенней ночью в темной гостиной у рояля, пили вино и говорили о верности. Теперь было очевидно, что тот разговор не значил ничего. Просто сидеть рядом больше не достаточно.       – Ты впутался в какое-то дерьмо, правда?       – Бьянки, – веско сказал Дино. – Мир, в котором мы с тобой живем, – сплошное дерьмо и ничего кроме дерьма.       – Какая свежая мысль. Что тебя на нее навело?       – Это не смешно.       – Нет. Смешно, что я сижу здесь, как идиотка, ночь напролет и жду тебя. Понятия не имея, зачем.       Дино помолчал, собираясь с мыслями, – их оказалось не так уж много, только одна, самая главная. И сказал:       – Я спрошу один-единственный раз, и нужно, чтобы ты ответила прямо сейчас.       – Мне положить руку на Библию?       – Если хочешь.       – Извини, кажется, я забыла ее на прикроватной тумбочке.       – Значит, просто будь честной. Или ты верна мне – и тогда я считаю тебя членом своей команды. Своей семьи, если пожелаешь. Или ты верна ему – и тогда мы не команда и не семья. Мы никто.       Бьянки порывисто встала. Язвительная улыбка исчезла с ее губ – но Дино больше не боялся ее гнева.       – Какое право ты имеешь ставить мне такие ультиматумы?!       – Полное, – они оба знали это. – Ты однажды меня уже предала.       – Я сказала тебе правду!       – После того, как тебя приперли к стенке.       – Но я обещала постараться!       – Нет, – Дино смотрел ей прямо в глаза, ядовитые, как ведьмины травы, что цветут только в полночь. – «Стараться» больше не достаточно. Что бы ни случилось, ты будешь на моей и только на моей стороне. Или забудешь этот разговор, и мы раз и навсегда ограничимся пожеланиями доброго утра и спокойной ночи.       – Дино Каваллоне, – сломить Бьянки было непросто, ее фигура дышала гневом и напряжением, на ключицах проступили трупно-фиолетовые пятна. Коснуться ее сейчас – верная смерть. – Во что, ради всех святых, ты собираешься ввязаться?!       Дино на секунду прикрыл глаза и снова открыл.       – Отвечай.       Бьянки глубоко вдохнула еще несколько раз – а потом силы вдруг будто покинули ее. Ведьмин яд загустел болотом, и на болотах проклюнулись сиреневые лотосы.       – А если бы я попросила тебя отказаться от любви, что бы ты сделал? – спросила она очень тихо.       – Не знаю, – сказал Дино тоже тихо и честно. – Наверное, убил бы тебя. И еще тысячу человек, если придется.       Из глубины сада вдруг донеслась птичья трель, взорвав искрящуюся тишину утра. Солнце разгоралось все ярче, безжалостно высвечивало все, что легко было скрыть под вуалью ночи, лишало мир недосказанностей. Бьянки молчала так долго, словно хотела дождаться, пока снова наступит ночь.       – Верь мне, – сказала она наконец. – Если у кого нет выбора, так это у тебя. Я – твоя единственная защита.       – А я – твоя.       – Теперь да.       – Ты правда сидела здесь всю ночь?       Бьянки ничего не ответила. Дино стащил куртку, набросил ей на плечи и прижал ее к себе – забытое ощущение, из другой жизни.       – Пойдем, – вздохнул он, – я все тебе расскажу. Не забудь, что если Реборн узнает об этом – нам конец.       – Я поняла, Дино Каваллоне, – ворчливо отозвалась Бьянки, позволяя увести себя внутрь. – За все эти годы я поняла одно: ты исключительная, потрясающая скотина. Не надо было с тобой связываться. И если ты сейчас же собственноручно не сваришь мне кофе, я раздавлю твою дурацкую машину и твою бестолковую голову всмятку.