Прекрасный белый замок

      В Кампо Императоре они въехали в сумерках. Снег успел замести следы машин, что привезли оборудование и вещи парой дней раньше, и плато сверкало девственной белизной. Купола старой обсерватории придавали ей сходство с футуристической церковью, тоже белой – ветер укрыл стены снежным панцирем. А на здании отеля неподалеку – оно предполагалось величественным, но вышло грузным и не подходящим пейзажу – зияли подтаявшие полыньи вокруг окон и над входом. Бьякуран расстроился. Без этих проталин отель мог бы сойти за прекрасный белый замок из снов.       – Мне не нравится, – Блюбелл капризно отвернулась от окна. Тяжелый минивэн с трудом взбирался в гору, горизонт косо светился далекими огнями и темнел на глазах.       – Будь добр, Кикё, – улыбчиво произнес Бьякуран, но Блюбелл уже молчала – Кикё, видимо, предупредил его желания и уже позаботился о тишине через свои быстрые ментальные дороги. И чудно, потому что терпение Бьякурана кончалось.       – Сдохнешь сюда добираться, – прокомментировал Закуро.       Они проехали торжественную табличку «Вы на высоте 2158 метров» и свернули на парковку. Обсерваторию Эсцет предоставили с официальным уведомлением, что до достижения результатов финансирование проекта, кроме самых необходимых расходов, приостановлено. Смена лаборатории третий раз за неполный год Эсцет явно не устраивала. Бьякурана же не устраивало такое отношение: всякий творческий гений нуждается в подобающих условиях. В подвалах рождаются лишь крысы и кадавры, а божественные акты творения происходят в небесах.       – Сдохни, – разрешил Бьякуран и спрыгнул в снег.       До обсерватории было метров сто, но добираться по сугробам пришлось несколько минут. Блюбелл не взяли, она осталась обиженно сидеть в машине – пока она оказывалась самым бесполезным приобретением, Бьякуран надеялся, скоро его страдания окупятся, в противном случае он закончит их сам: люди смертны, даже одаренные. Идиоты, перевозившие лабораторию, не додумались разгрести снег и оставить включенным хотя бы фонарь – отель и обсерватория питались от собственной электростанции. Снежное здание обсерватории в тусклом свете вышедшей луны казалось призрачным, а внутри – ящиком, хранящим мрак. Бьякуран пробрался к телескопу, когда электричество наконец включилось – у входа зажглась тусклая лампа.       – Давайте я посвечу, – любезно предложил Кикё. Рубильник в большой круглой телескопной не нашелся, пятно фонарика высветило мрачный символ русской академии: серп с молотом, надпись «Докажем делом!», множество мелких рычажков и большую красную кнопку, под которой значилось полустершееся: «зкр.» Бьякуран читал по-русски неплохо – каждый в Академиях изучал языки возможных союзников или неприятелей, – но «зкр.» ничего ему не говорило.       – Закуро, кажется, эту кнопку следует нажать тебе и, возможно, нанести ядерный удар по Северной Корее или Америке, – произнес Кикё с неуловимой иронией.       – Бандура-то от Иосифов, – констатировал Закуро очевидное и подсветил собственным фонариком – пятно разрослось. – Может и жахнуть.       – Такова жизнь, – философски решил Бьякуран и утопил кнопку вниз.       С мгновение было тихо, а затем с диким ржавым воем треснул потолок. Над Бьякураном разверзалось небо: из небольшой трещины – в черную лужу с отблесками луны.       – Убрать свет! – скомандовал Бьякуран, и все трое запрокинули головы. Железные оковы купола раскрывались, словно бутон или скорлупа, а за ними оказалась бездна. Сплошная темная вуаль, продырявленная бесчисленными клинками звезд, словно там, за ней – предвечный свет. Бог, сидящий выше самого неба и сияющий в нетленной ночи.       – Боже, – восхитился Кикё.       – Ты смотри, – даже Закуро проняло.       Бьякуран молчал. Ближе к небу, чем сейчас, он не был еще никогда.       Конечно, камины не справлялись. Наутро Бьякуран не чувствовал собственных ног, вода в душе текла едва теплая, волосы не сохли и липли мокрыми сосульками к шее. Огромную залу столовой сочли непригодной из-за мертвенного холода и завтракали в маленькой администраторской под аккомпанемент напряженной тишины. А затем Бьякуран наконец вышел на воздух, и императорское плато разлилось перед ним сверкающим молочным морем с застывшими волнами гор. Тишина звенела предвкушением, и облака рождались прямо здесь, чтобы сходить в долину и проливать дожди по велению нового бога. Куполов было два. Один – для старого бога (там стоял телескоп) и второй – для нового (туда перетащили лабораторию). Туда уже завезли оборудование, дорожку протоптанного снега за ночь не занесло, и меньше всего Бьякуран хотел видеть кислые мины подопечных. Он с удовольствием не видел бы их вообще, но остаться в одиночестве в заброшенном отеле в горах не хотелось. Хотелось войти под купол, в собственный алтарь, и изменить историю.       Под куполом оказалось грязно и тускло. Там, во втором алтаре, тоже была красная кнопка, открывающая небо. Бьякуран коснулся ее пальцами, и реальность рассыпалась мокрыми следами, опечатанными ящиками, клетками с лабораторными крысами и пищащими маячками каких-то агрегатов. Вокруг сновали люди в белых халатах, бледными замерзшими пальцами переключали рычаги неизвестных машин, вглядывались в мониторы и записывали показания датчиков у больших колб, за мутным стеклом которых угадывались человеческие очертания.       Бьякуран очнулся на полу, с отвращением взглянул на испачканную руку, встал и опасливо коснулся кнопки снова. Ничего не произошло. Ощущение от видения было тревожным: обыкновенно Бьякуран хорошо чувствовал вероятность событий и примерное время (скоро/нескоро). Разбитая за завтраком чашка, к примеру, осколками обжигала сознание, словно торопила собственное падение, а белые стены прекрасного замка казались незыблемым пейзажем, чьи очертания высечены во всех книгах бытия. Но вероятность и координату времени людей в белых халатах и человеческих колб Бьякуран описал бы как «нигде и никогда». Может, он видел прошлое? Возможно ли вообще видеть в вероятностях прошлое? И если возможно, то должно ли оно обязательно быть случившимся прошлым или может оказаться и его несбывшимся вариантом?       – Вам плохо? – вежливо обеспокоенный Кикё стоял у входа в купол с термосом в руках. Бьякурану стало смешно, с таким же достоинством и любезным участием Кикё мог бы поинтересоваться, не умирает ли Бьякуран. И если умирает, к которому часу стоит заказать траурный кортеж.       – Ты прелесть, – Бьякурана вдруг накрыло счастливым предвкушением, ожиданием перемен. В его жизни не происходило ничего экстраординарного вот уже миллион лет, с июля, когда начались первые неудачи. И теперь вдруг это! – Хочу, чтобы ты старался! Очень старался.       – Что именно я должен делать? – Кикё звучал сосредоточенно, как запущенный механизм, как пчела, строящая соты.       – Не разочаровывать меня. И держать очень крепко, ты ведь любишь меня и не хочешь, чтобы я утащил тебя за собой? – было так весело, хотелось разделить свою радость, заставить всех вокруг почувствовать ее. Кикё почему-то не радовался, это немного раздражало, но не омрачало момент.       – Не беспокойтесь об этом, я очень люблю вас, – ровно произнес он с легким поклоном. Бьякуран обожал его покорность, боже, она так заводила и воодушевляла, просто очаровательно.       – Очень хорошо. Я хотел бы провести несколько экспериментов. Пожалуйста, подготовь здесь все, я вернусь через час.       – Возьмите с собой, – Кикё услужливо протянул термос. – Это отвар из малины и можжевельника, он не даст вам замерзнуть.       – Ох, ты меня балуешь, – Бьякуран кокетливо взмахнул рукой, – такой молодец! – И тут же продолжил другим тоном: – Через час. Не теряй времени.       Но через час вдруг зарядил дождь, скрыв звезды, через два крысы снова начали дохнуть, через три вырубилось электричество, через месяц наступила весна. Дикие сумасшедшие крокусы, пробив мерзлую землю, устлали ее фиолетовым ковром. Горы ожили, обсерватория обнажила истинный лик: серые невзрачные стены вместо снежного сказочного кокона. От крокусов уже тошнило, и от восторга Кикё – он собирал их в пышные букеты, ставил в холле, спальне, лаборатории, даже вплетал в волосы. Но куда больше тошнило от неудач. С волшебного зимнего утра не случилось ровным счетом ничего. Завеса прошлого больше не поднималась, опыты проваливались, Блюбелл бесконечно ныла, Закуро упорно использовал весь кипяток для своих кипящих ванн, остальным приходилось довольствоваться едва теплым душем. Бьякуран зашел в тупик. Было что-то в корне неверное в самом подходе: для гениальных открытий нужно знать либо слишком мало, либо слишком много. Бьякуран застрял в середине, в посредственности и банальности. Псионический компонент стабильно убивал крыс, попугаев, рыб и червей (в поставке других животных отказывали, из прошлых привозов остались только змея, впавшая в анабиоз, и разросшийся в гигантском аквариуме тритон), он убивал самцов и самок, молодых и старых, едва родившихся и зараженных смертельными болезнями. Организм просто не мог выдержать столкновения с ним, встраивание в цепочку ДНК инородного псионического элемента с жизнью оказалось не совместимо. Наука не могла помочь Бьякурану с решением, поэтому солнечным воскресным утром на исходе апреля, когда цветущее плато звенело шмелями, он обратился к магии.       До ближайшей церкви было чуть больше тысячи метров вниз. И больше часа по извилистой горной дороге, видевшей машины не чаще раза в неделю, когда доставляли провизию и расходные материалы. Высокий готический шпиль маяком притягивал к себе взгляд заплутавших на жизненном пути, однако паствы на мессу набралось едва ли с десяток человек. Видимо, в горах предпочитали ходить знакомыми дорогами, а не блуждать по заросшим холмам. Бьякуран опоздал – не рассчитал время на петляние по серпантину. Святой отец уже кормил прихожан телом господним, и они медленно уплывали к выходу, неторопливые и тяжелые, словно раскормленные гуси. Бьякуран шел через главный неф совершенно один под взглядом молодого священника с печальными глазами и тяжелыми веками в мелких морщинах. Сложно было дать ему больше тридцати пяти, даже если волосы изъела ранняя седина.       – Corpus Domini, – произнес священник вместо приветствия и вложил евхаристическое тело господне Бьякурану в рот.       Контуры церкви покачнулись, мадонна над алтарем опасно накренилась, рискуя выронить младенца, далеким горным эхом послышались голоса.       – Вы не более чем копии, сделанные с нас.       – Мы не клоны, мы эволюционировавшие люди.       – Эволюцию нельзя создать искусственно. Выживает сильнейший.       Покосившаяся мадонна сменилась лицом священника, изуродованным яростью и эйфорией. Звериным оскалом, что заменял берсеркам в трансе лицо. Бьякуран видел такое множество раз, когда на арене случалась смерть и в пылу боя. Чужая кровь въелась под кожу и залила единственный глаз – второй скрывала повязка вроде пиратской, на божьего пастыря священник больше не походил. Он походил на умалишенного, привыкшего убивать, и отчаявшегося смертника.       – Вам плохо? – испуганно прошептали губы, и оскал убийцы сменился гримасой страха. – Что с вами? – с лица сошла кровь, как ржавчина сходит с металла. – Я вызову врача.       – Господь – единственный врач, что мне нужен, – Бьякуран вернулся в себя. – И он уже помог мне.       Это снова было оно. Видение без вероятности и времени. Теперь Бьякуран вспомнил: такое уже случалось с ним в академии, он просто выкидывал из памяти бессвязные предзнаменования, оракулам важно ограждать разум от лишнего. Священник протянул руку, Бьякуран с готовностью взялся за нее. Нет, это не могло быть прошлым, эти руки никогда не держали оружия и не несли смерть, а эти печальные янтарные глаза видели ее только на погребальных церемониях. И не могло быть будущим: человек в видении выглядел младше, вокруг глаз еще не успели залечь морщины.       – Господь милосерден, – благочестиво подтвердил священник, поддерживая Бьякурана под локоть.       – И всемогущ, – согласился Бьякуран. – В отличие от эволюции. У вас случайно нет брата?       – Брата? – удивление явно было неподдельным. Бьякуран исключил подлог. – Нет, простите.       – И вы не занимались, хм, единоборствами или чем-нибудь таким?       – Может, я все же вызову вам врача? – ему было не по себе, но Бьякуран вцепился в его руку мертво и не отпускал, пока священник не сдался: – Пути господни – не пути насилия.       Человек в видении не имел отношения к этому кроткому слуге господа, и все же, со всей очевидностью это был он. Одна из его версий. Сильнейшая, выжившая, благодаря всемогущей божественной эволюции.       Вот что это было. Возможная реальность, где маловажный факт – проросшая косточка авокадо или лужа на дороге – перечеркнули одну вероятность и создали другую. Ту, где существовали клонированные берсерки, где слуга бога оказывался убийцей, а в его, Бьякурана, лаборатории, на его жертвенном алтаре делали новых, улучшенных псионической энергией людей.       – Истинно так! – с жаром заверил Бьякуран и заулыбался ослепительно, словно господь даровал ему озарение. – Истинно! – повторил он, уже шагая к выходу. Насилие над природным естеством – путь ученого человека, ведущий в никуда. Но Бьякуран никогда не был простым человеком, он был волшебником, а потому через несколько минут уже мчался извилистыми нехожеными дорогами по заросшим холмам творить магию.       – Мне нужны беременные самки, – заявил Бьякуран, входя в администраторскую. Закуро с Кикё замерли с карточными веерами в руках – они играли целыми днями, пытаясь развеять скуку. – Сегодня.       – Это не такой быстрый процесс, боюсь, нам понадобится пара недель, мы не можем обмануть природу, – мягко произнес Кикё, укладывая веер на стол рубашками вверх.       – Пока, – веско произнес Бьякуран. – Тогда мощные микроскопы и условия для выращивания эмбриона из клетки.       – Беременных самок достать проще, – рассудил Кикё. – Но все же, если вас интересует мое мнение…       – Не интересует. Меня интересует результат, можешь включить им порно или танцевать на столе, – Закуро вдруг хмыкнул, но под взглядом Бьякурана снова принял скучающий вид. – А затем мы вытащим из них эмбрионы и выведем новый псионический вид! – Бьякуран просиял от исключительности момента и гениальности своей идеи.       – Вытащим эмбрионы? – повторил Кикё с сомнением, но аргументов для спора, видимо, не нашел.       – Должна же эта бесполезная девчонка для чего-то пригодиться, – бросил Бьякуран и вышел.       Но идея с эмбрионами имела свои недостатки. Несформированные, они не могли существовать без специального оборудования, поэтому Бьякурану снова пришлось наблюдать, как звездная бездна смеется над ним, глядя сквозь прозрачный купол. Возможно, стоило попробовать на червях? Они живучие, если поместить их в гостеприимную среду, вероятно… Похоже, следовало снова начать ab ovo, с самого начала. Бьякуран запоем читал биологические исследования и медицинские справочники и понабрался оттуда латинских выражений. Над куполом давно сгустилась ночь, он провел в лаборатории безвылазно несколько дней и забыл, когда нормально спал в своей кровати. Бьякуран выключил лампы, выплеснул чашки Петри и надавил на большую красную кнопку «зкр». Железная скорлупа поползла наверх, закрывая купол от вышедшей яркой луны. Последний лунный луч ударил в террариум сквозь узкую щель и исчез. Но там, на дне, за грязной стеклянной стенкой осталось его отражение, маленькая бледная луна. Яйцо. Начало всех начал. Бьякуран вдруг увидел, как на сотне, тысяче коконов трескается скорлупа, все это уже было однажды, просто не здесь, не в этом мире, в альтернативной реальности, где он уже закончил проект и создал псионических фамильяров. Белая змея в террариуме издохла, произведя на свет единственное яйцо, и Бьякуран двинул по кнопке, чтобы показать его небу. Интуиция говорила ему, что это то самое, единственно важное начало. Скорлупа слегка проминалась, Бьякуран схватил шприц с компонентом номер два, волшебным телепатическим экстрактом, и ввел внутрь. Он же хотел, чтобы тот, кто появится из яйца, понимал его и исполнял желания. Хотел больше всего на свете. Все они, одаренные, были такими с самого начала, еще в утробе матери их ДНК сложилась причудливым образом, позволяя сформировать организм, который вынесет критические температуры или сможет управлять телекинетическими волнами, уже тогда, в момент творения случилось чудо. Все это время Бьякуран пытался сделать чудо из обыденного, но чудо создается из ничего, на пустом месте, из себя: и стал свет, и создал господь землю, и взошла луна.       – Спасибо, – сказал Бьякуран мертвой змее и включил инкубатор. Хорошо, что им все еще поставляли птиц и не потребовали назад выданное оборудование.       – Вы звали меня? – на пороге темной лаборатории стоял Кикё. Больше всего на свете любой несчастный ребенок хочет, чтобы его любили и не оставляли одного. Бьякуран никого не звал, но тонкий настроечный механизм Кикё реагировал на малейшее колебание. Сейчас, здесь, в пустом куполе под звездами Бьякуран просил понимания у еще не рожденного чуда, у самой вселенной. Кикё всегда прилежно и точно реагировал на запросы.       – Я разгадал загадку жизни и смерти. Она оказалась в яйце, – буднично произнес Бьякуран, но Кикё ответил ментальной волной восхищения, словно окатил горячим душем.       – Нужно это отпраздновать, – Кикё сделал шаг в круг лунного света, к Бьякурану. Стало жарче. Бьякуран был не против.       – Да, Кикё, было бы неплохо, – согласился он, тщательно произнося слова.       – Я предпочел бы остаться в ментальном поле, если у меня есть выбор, – его волосы под струящимся телом луны казались зелеными и нездешними. За год они сильно отросли и теперь почти касались плеч.       – У тебя его нет.       – Но вы испачкаетесь, – что-то удерживало Кикё, нечто, что он хранил за кулисами своего внутреннего мира, за сплошным занавесом, Бьякуран видел это, но совсем не хотел разбираться.       – Сделай так, чтобы не испачкался, – проговорил Бьякуран с легким нажимом, и Кикё покорился. Бьякурану показалось, он уходит в землю от его взгляда, словно гвоздь, но Кикё просто опустился на колени. И тут же, без всяких больше промедлений и пререканий расстегнул на Бьякуране штаны, вытащил член и взял в рот. Они уже делали это раньше, но там, в ментальном поле, все было не так, Бьякуран не имел понятия, что чужой рот такой горячий и влажный, потому что не мог представить это себе настолько детально. Кикё нашел руку Бьякурана своей и положил на собственный затылок. Ему мешали волосы, и Бьякуран вежливо собрал их в кулак и долго отрешенно смотрел, как его член скрывается у Кикё во рту и снова показывается, такой бледный в лунном сиянии, словно чужой.       – Вы не привыкли, – произнес Кикё у Бьякурана в голове. – Я помогу, если вы закроете глаза.       Бьякуран закрыл. Под веками развернулось то же звездное небо, но теперь они были не под ним, а над, прямо на сверкающем звездном своде. И Кикё все так же брал в рот, помогая себе рукой, а Бьякурана наконец начало накрывать. Кикё удачно захватил головку, так что захотелось стонать. Бьякуран не привык себе отказывать, выбрал хороший ритм, надавливая Кикё на затылок, и скоро уже дрожал от подступающего оргазма и хватал ртом воздух. Кикё проглотил все, как обещал, чтобы ни одна капля спермы не пролилась зря. Бьякуран держал его несколько минут, не давая отстраниться, пока тот медленно водил языком, облизывая головку. Он следил, то открывая глаза, то закрывая снова, чтобы наложить реальность на ментальную картинку. Кикё был неподражаем: так искренне сосредоточен на его члене, так серьезен, так красив в лунных бликах. Он аккуратно вернул член на место и застегнул на Бьякуране штаны и только после – поднялся.       – Вам понравилось? – спросил он таким тоном, словно собирался заполнять анкету с предпочтениями клиента, чьи ответы повлияют на список предоставляемых услуг и прейскурант. Бьякуран улыбнулся. Механизм инкубатора включился и нежно перевернул яйцо на другой бок.       Острая корона горных вершин оставалась снежной в любое время года, менялся только цвет долин: от фиолетовых крокусов к желтой шафрановой дымке, а после головы одуванчиков окрасили долины в белый, среди них одинокие маковые полянки выглядели кровавыми лужами. Бьякурану нравилось бродить среди них, солнце раскалялось все больше, и плато гигантской сковородой прожаривало землю и пропитывалось масляными цветочными запахами, чтобы принять июнь.       – Что?       Бьякурану даже не нужно было заходить внутрь, чтобы почувствовать. Кикё с Блюбелл встретили его по дороге к раскрасневшемуся кирпичному отелю, а он уже знал, что там, на стойке ресепшена его ждет конверт. А мгновением позже Бьякурану уже не было необходимости его открывать. Он мог прочесть письмо и так, из своей будущей памяти. Эсцет сворачивали проект. После года неудач он был признан неудавшимся, Бьякурану надлежало свернуть деятельность в течение месяца и поступить в распоряжение научной лаборатории «Деметра». Поступить в распоряжение. Ему! Белому королю, гению, исключительному оракулу!       – Мы никуда не едем, – объявил Бьякуран, забыв, что пропустил сюжетную часть рассказа и никто еще не знает о распоряжении.       – Нам нужно уезжать? Может, там хоть магазины будут… – заунывно проговорила Блюбелл. – Ненавижу горы!       – Ты не поняла? – опасно спросил Бьякуран, источая раздражение.       – Она все поняла, – ответил за Блюбелл Кикё.       – Твоё дурацкое яйцо никогда не вылупится, до тебя что, не доходит? – земля перед Блюбелл задрожала, воздух потемнел на глазах, собираясь в маленькое грозовое облако, трава вокруг мгновенно пожухла, и цветы, потеряв всю воду, свернулись иссохшими червями.       – Прекрати! – повысил голос Кикё. На голос из отеля показался Закуро, лениво почесал затылок и двинулся к ним.       – Не собираюсь я здесь тухнуть! – какой же мерзкий пронзительный голос.       – Закрой рот, – тихо сказал Бьякуран.       – Не закрою! Думаешь, самый умный?! Думаешь, я ничего не могу?!       Все произошло одновременно. Бьякуран схватил Блюбелл за горло, Кикё Бьякурана – за руку, Закуро с криком «не трожь!» запустил в Бьякурана огненным шаром, который Блюбелл отбила прямо в стеклянный купол. Словно молния ударила. В грохоте рушащегося купола потонул крик Кикё – его задело огнем. Бьякуран метнулся к обсерватории. Треснул не только купол. Под грудой осколков тревожно пищал инкубатор: дверца повредилась. Внутри, в кусках скорлупы шевелилась блестящая белая чешуя, переливалась перламутровой жемчужиной. Бьякуран раскидал осколки и открыл дверцу шире – чешуя взмыла в воздух и закружила по лаборатории.       – Дракончик! Бьякуран, это же дракон! – восхищенно закричала Блюбелл.       Бьякуран просто стоял и смотрел, распахнув глаза, а затем протянул руку: иди сюда. Летающий змей описал небольшой круг, радужно сверкнув на солнце, и опустился на протянутую ладонь. Первое касание бога. Всемогущество творца. Чудо рождения по воле его, Бьякурана, гения. У Бьякурана кружилась голова, никогда прежде он не чувствовал себя настолько потрясающе.       – Видимо, теперь нас не закроют, – объявил Кикё, тяжело опираясь на руку Закуро.       – Никаких. Отчетов. Эсцет, – процедил Бьякуран с остановками и такой неприкрытой яростью, что летающий змей на ладони ощетинился и злобно зашипел. Бьякуран не думал об этом раньше, но теперь, держа в руках свое творение, явственно понимал, что никогда и ни при каких обстоятельствах Эсцет не получат его разработки. Никто не смеет указывать ему, как цепному псу, что делать.