Прекрасный белый замок

      – Нет, этот галстук не годится! Вот что прикажешь с тобой делать? Безнадежно! – галстук вообще-то был отличный, красный в клетку, но Бьянки рванула его с такой яростью, что едва не свернула Дино шею. Дино как-то слышал историю о художнике, которого не пускали в музей, потому что он все время дорисовывал свои картины. Будь он картиной, а Бьянки – художником, ее бы тоже отовсюду выгнали. Это издевательство началось еще дома, не прекратилось по дороге и тянулось уже битый час. Она повязала другой галстук, синий в золотую полоску. Застегнула пуговицу на воротнике. Расстегнула. В тысячный раз зачесала челку набок и отошла на шаг, разглядывая так критически, что Дино стало неловко за собственное несовершенство.       – Хватит, – сказал он твердо. – Отстань, ради бога. Всем наплевать, как я выгляжу.       – Никому никогда не наплевать, как ты выглядишь, ужасный ты человек!       – Бьянки, – Дино остановил ее занесенную руку, – ты что, боишься, что я облажаюсь?       – Только попробуй! – она отдернула руку и упала в кресло в драматическом изнеможении. – Хоть в рождественского эльфа нарядись, черт с тобой.       За дверями было шумно. Ромарио сверился с часами, из актового зала кто-то выглянул, показав пальцами одну минуту.       – Синьор Каваллоне, – сказал Ромарио, – пора.       Охранники лениво отлепились от косяков. Их ботинки были начищены до зеркального блеска. А он свои начистил? Дино разглядывал ботинки, пока не увидел под ногами красный ковер, только тогда опомнившись. Камеры затрещали вспышками, как голодные дети наперебой выпрашивают еду, – но за этот год Дино дал столько интервью и посетил столько мест, что зеркальный щит уже бессознательно соткался из ментального поля и закрутился осколками, одевая его в мифический доспех. Ослепительно улыбаясь, Дино взошел на кафедру и поднял руку, словно собрался клясться на Библии. Стало тише.       Актовый зал Муниципального театра, нынешней мэрии Портофино, ко Дню Республики и в честь инаугурации нового мэра украсили флагами и ветками померанца. Ровно год назад в этот день Дино впервые поцеловал Мукуро – а потом Мукуро сказал, что не хочет его. Целый год смялся, будто бессмысленная складка в полотне времени. Какая теперь разница, достаточно ли хорош его галстук, достаточно ли блестят ботинки, если часы отбивают срок его свободы и сегодня его последняя возможность? Их единственный шанс?       – Дамы и господа! – произнес он.       Речь лежала перед ним на кафедре. Они с Ромарио и синьором Пеллегрини, пресс-секретарем, сочиняли ее целую неделю, то добавляли, то выкидывали, то переписывали. Каждое слово было выверено идеально, не дай бог ошибиться – ненароком призовешь дьявола. Дино покорно читал:       – Благодарю вас всех за оказанную поддержку. Для меня большая честь обращаться к вам в новой должности. Наш город – образец добрых традиций, высокого вкуса и порядочности. Наши представители – уважаемые члены Сената, а губернаторы десятилетиями хранили наше благополучие. К сожалению, мой отец ушел из жизни слишком рано, я по-прежнему бесконечно скорблю о нем и надеюсь, что вы…       Он замолчал, потом сгреб свою речь в кулак и смял. Синьор Пеллегрини схватился за голову, Ромарио – за передатчик, а Дино глубоко вдохнул и расстегнул пуговицу, которую Бьянки в последний момент зачем-то опять застегнула.       – Буду говорить с вами от всего сердца. Знаю, многие думают, что я слишком молод. Да-да, вы думаете: оправдает ли этот мальчик наше доверие? Не разрушит ли все, что мы так долго создавали? Я отвечу вам, – он обвел зал ясным взглядом. – Только тот имеет право разрушать, кто знает, что построить на руинах.       Воцарилась полная тишина. Одинокие камеры щелкали, как осечки в «русской рулетке». Синьор Пеллегрини судорожно чиркал пальцами у шеи.       Дино отбросил скомканную бумагу.       – Даже над безмятежным морем дуют ветра, – он говорил так, чтобы услышали в самом далеком уголке, в самом шумном баре, где смотрят новостную трансляцию. Скуало где-то там тоже сейчас наверняка смотрел – смеха ради. Дино говорил все громче, подгоняемый эхом собственного голоса: – Есть ценности, за которые мы держимся, как за мачту в шторм. Наша вера. Наши родные и близкие. Преданность. Любовь. Но рано или поздно приходит время, когда мир должен измениться – это неизбежно. Нашим венам нужна свежая кровь, пока мы не задохнулись. Друзья! Давайте не будем бояться перемен! – Дино щедро, приглашающе раскинул руки. – Что мы действительно должны сделать – так это сплотиться и открыть наши сердца. Нельзя вечно прятаться! Ведь мы можем не просто меняться вместе с миром, мы можем менять его сами. Ради свободы и счастья, покоя и безопасности. Вместе.       Оживление разлилось просекко из разбитой бутылки, и заискрилось, забурлило, подступая к ногам Дино половодьем. В ослепительных вспышках ему мерещился знакомый острый полумесяц лица.       – Мы едины перед Господом, так давайте останемся едины в делах его, – проговорил Дино прямо в объективы, сквозь пространство и, может быть, время, туда, где Иисус с морского дна прожигал его синими глазами Мукуро: – Все, кто сбился с пути, кому нужна защита и помощь, приходите – и я обещаю, мы дадим вам лучшее, что у нас есть. Мы ждем и примем вас. Приходите. Если не сейчас, то когда?       Ему долго, оглушительно хлопали, а когда успокоились, Дино подытожил:       – На следующей неделе мы проведем открытую пресс-конференцию, где я отвечу на все важные вопросы. И не очень важные тоже, если время останется. Большое спасибо, господа. Следите за новостями!       Он пожал три тысячи рук, пройдя через них, точно Моисей через Красное море, прежде чем массивные двери актового зала изрыгнули его – пережеванного, бессильного – прямиком в объятия Бьянки. Она оказалась рядом в несколько стремительных шагов и схватила Дино за щеки, прижимаясь лбом к его лбу.       – Бедный мой мальчик, – выдохнула она. Ее глаза были совсем близко, зеленые, как травы, что цветут только в новолуние. Дино заглянул в них с жадной тоской.       – Думаешь, есть хоть один шанс, что он меня услышал?       – Один шанс всегда есть, – вряд ли она верила в это, никто давно не верил. Она сжала его ухо, впившись острыми ногтями, потом отпустила. – Челка еще твоя дурацкая совсем не лежит… пижон несчастный.       Дино то ли всхлипнул, то ли засмеялся. Ромарио, взволнованно протиравший очки, собирался что-то сказать, но синьор Пеллегрини уже бежал к ним, размахивая увесистой папкой, как Давид пращой:       – Синьор Каваллоне, ваша речь! – голос его был пронзителен, – вы зачем!...       – Помолчите, – Бьянки закрыла Дино собой, будто от выстрелов. – Прекрасная была речь.       – Он их напугал!...       – А еще восхитил и дал надежду.       – Езжайте домой, Антонио, – наконец вмешался Ромарио, забирая у пресс-секретаря папку. – Мы обо всем позаботимся.       Дино сорвал с себя сине-золотой галстук, мучительно борясь с желанием швырнуть его в синьора Пеллегрини.       – У меня больше не осталось времени, – прошептал он. – Еще месяц – и будет поздно, я уже не смогу его защитить…       – Ты сделал все возможное, – Бьянки отобрала у него галстук, нетерпеливо запихнула Ромарио в карман и взяла Дино под локоть. – Нам тоже пора домой.       – Машина внизу, – растерянно сказал Ромарио.       Дино покорно плелся за ними по парадной лестнице. Снаружи зарядила противная туманная морось, хотя с утра было ясно, как в голове после медитации. В дверях Ромарио раскрыл зонт, водитель уже придерживал для них дверцу машины, но Дино остановился под козырьком.       – Возвращайтесь без меня, ладно? Хочу немного проветриться.       Бьянки вздернула брови.       – Будешь шататься по набережным и жалеть себя?       – Угадала, – согласился Дино. – Именно этим и займусь.       – Ну, к счастью, у меня есть дела поинтереснее, – Бьянки решительно пошла вниз к машине. Ромарио все топтался, зачем-то продолжая держать над Дино зонт и моргая под запотевшими очками. – Ромарио, брось его! Видишь же, он хочет страдать.       Дино закатил глаза и щелкнул зажигалкой. Та выпустила бесполезную искру, и он захлопал по ней ладонью.       – Езжай, Ромарио, – разрешил он. – И передай синьору Пеллегрини, что он уволен. Мне не нужны люди, которые не понимают, кто я такой.       Распогодилось, как назло, только к вечеру, когда Дино уже вернулся с туманом в голове и легких. Пришла умытая ясная ночь, а вот сон не приходил. Хотелось вскочить на лошадь и бешеным галопом нестись по мокрой траве, но до конюшни было далеко тащиться, и там, в отличие от него, все уже спали.       Дино распахнул ставни в яркий лунный свет. Луна была полной, невероятно круглой, будто каталась по небу, собирая на себя звезды. Дино смотрел на нее так долго, что заметил призрачную тень с одного края и тогда вдруг по-настоящему понял, насколько она круглая – не просто серебристая тарелка, налепленная на небесную твердь, а огромный шар, мчащийся куда-то в безвоздушном пространстве. Сознание ухнуло следом, и Дино крошечным муравьем с чудовищной скоростью мчался вместе с луной и землей в неизмеримую пустоту вселенной, холодную, темную, без единого следа жизни, к звездам, которые давным-давно уже не горят. Голова закружилась, и Дино заморгал, стряхивая чувство собственной ничтожности.       Потом вернулся в кабинет и снова открыл отцовский ноутбук. Вбил наугад имя его любимого жеребца, которого недавно перевели на заслуженный покой. Ничего. По-прежнему ничего не подходило. Дино долго сидел в кресле перед расплывающимся экраном, то и дело роняя голову на грудь, пока наконец не уснул.       Когда он разлепил глаза, экран ноутбука давно погас, на столе стоял поднос с холодным кофейником и кто-то укрыл его пледом, кусачим, как стая разбуженных ос. Дино завозился, шумно потер лицо, опять включил ноутбук, с ненавистью уставившись на красное мигание пароля. Что, что ты хочешь от меня! – мысленно выкрикнул он, но поле продолжало издевательски подмигивать. Вдруг с тихим треском включился внутренний коммуникатор, и Дино вздрогнул.       – Синьор Каваллоне, – позвал Ромарио. – Синьор Каваллоне, вы проснулись?       – Да, – Дино хрипло кашлянул и прочистил горло. – Что тебе?       – К вам посетитель, – с небольшой заминкой сказал Ромарио.       – Кто?       Ромарио опять странно помолчал, потом отозвался:       – Утверждает, что ему назначено.       Дино окончательно проснулся и выпрямился, колючий плед съехал на пол. Ромарио еще никогда не докладывал о посетителях с таким сомнением.       – Впусти, – приказал Дино.       Коммуникатор замолк. Несколько минут ничего не происходило. Дино ждал, засунув руку в ящик стола и сжимая лежавший там пистолет. Наконец раздались гулкие цокающие шаги, дверная ручка беззвучно повернулась, Дино дернул пистолет к себе и замер с пальцем на предохранителе.       В дверях стоял Мукуро.