Прекрасный белый замок

      Если в декабре академия Эстранео напоминала казармы, то сейчас, в июньском закатном солнце, больше смахивала на дом престарелых. До отвращения благолепное место, где никогда ничего не случается – разве что мелкие свары за столом для игры в брисколу. Акации цвели, прикрывая страдание обшарпанных стен, как монашка прикрывает случайно оголившуюся щиколотку, по тропинкам-венам из красного песка блуждали кровяными тельцами студенты, и только за кипами деревьев, обманчиво простиравшимися до самого горизонта, иллюзорно, но нерушимо маячила грань. Стена, которая иногда разрывалась, как кожа, чтобы выпустить в мир немного свежей крови.       Возле этой грани хорошо натасканной собакой – даже если убрать ворота, знает, за какую черту заступать нельзя, – маячила Хром. Она не занимала собой никакого пространства, будто тень, которую случайно отбросил Мукуро.       – Привет, – сказал Дино и почувствовал себя той лягушкой, которая зачем-то прыгнула в старый пруд. Мукуро взглянул осуждающе, но ничего не сделал, и Хром просто пошла рядом. Если они и говорили о чем-то, Дино в этом разговоре не участвовал. Глупая лягушка только пустила круги по воде, а дно пруда осталось безмолвным.       Так они и шли, пока вены песчаных дорожек не вынесли их к сердцу. Впрочем, если корпус администрации и можно было назвать сердцем, то сердце это было серо и мертво. Мукуро тронул Хром за плечо, видимо, прекращая мысленный диалог. Хром даже не подняла глаз. Постояла еще секунду, затем пошла прочь. Господи, почему из-за всего этого Дино чувствовал себя таким идиотом?       – Ты в порядке? – осторожно спросил он на пороге.       – А мне следует волноваться? – Мукуро поднял брови. – Кажется, ты обещал все уладить.       Утром он заявился в особняк Каваллоне со своим чудаковатым выводком, а значит, бодрствовал уже четвертые сутки. Усталость превратила его в мраморное изваяние принца, для которого дни, недели и годы слились в сплошной зачарованный сон. У Дино больше не было права на ошибку – не было даже права сомневаться. Он толкнул дверь.       – Явились, – мрачно сказал Реборн и притворился, будто убирает ноги со стола, а потом водрузил их обратно. И без дальнейших церемоний велел: – Снимай щиты.       – Что? – оторопел Дино.       – Я не к тебе обращаюсь, – Реборн дернул подбородком в сторону Мукуро. – Ты.       – Вообще-то он не обязан…       – Это не проблема, – мягко прервал его Мукуро и улыбнулся, как умел он один – улыбкой Орфео де Санти, лежащего в гробу, на алтаре из цветов шиповника. Дино спрятал руки в карманах. В груди было холодно. Что, если Реборн сейчас проломит ему все щиты до нутра, воткнется в мягкое, уязвимое и там найдет чудовищ, или еще хуже – сделает Мукуро больно, и тогда…       – Садитесь! – гаркнул Реборн. Дино вздрогнул и разжал кулаки. Так быстро?       Мукуро больше не улыбался. Они сели.       – Я невероятно зол, – процедил Реборн голосом, вязким, как прокисшее тесто. – Когда Тимотео запретил публичные порки розгами на плацу, он крупно ошибся.       Впадает в сентиментальность, – сообразил Дино и обезоруживающе улыбнулся:       – Ну, все ведь закончилось хорошо!       Реборн швырнул перед ними папку с договором. Однако стоило Дино потянуться к ней, – прижал ботинком к столу.       – Ой, – расстроился Дино, – мы все-таки собираемся усложнять?       – В твоей жизни, бесполезный Каваллоне, все всегда было слишком просто. Из-за этого ты разучился ценить доброту.       – Неправда, я очень даже ценю…       – Тогда где благодарность? Я позволил вам явиться вдвоем, хотя всех вернувшихся нужно освидетельствовать.       – Это бессмысленно, – сказал Мукуро ровным тоном, словно его это совершенно не касалось. – Они разрешили мне подписаться вместо них. Они истощены и напуганы. Кен занят только тем, что жует начос и оставляет повсюду жирные пятна, Чикуса цепенеет, если к нему обращаются посторонние, а Ланчия по-прежнему без сознания.       – Вот именно! – рявкнул Реборн. – Ты испортил мне репутацию, отличного выпускника и уйму крови!       – Да, Ланчия какое-то время будет непригоден, – торопливо вмешался Дино, – но если его отдадут под мою ответственность, я отвезу его домой и прослежу, чтобы он восстановился...       – Позорище! Проследит он. Ты вообще знаешь, что такое ответственность, бесполезный Каваллоне?       – Ну хватит, – перебил Дино.       – Что ты сказал? – удивился Реборн.       – Я сказал – хватит. Мы ведь оба понимаем, что ты стараешься не ради нас. Ты свою задницу прикрываешь.       – Серьезно?       – Конечно. Тебе еще утром следовало доложить Эсцет, что Мукуро нашелся. Но дай угадаю – ты не доложил, потому что обожаешь контролировать все в одиночку. И теперь, если вызовешь агентов прямо сюда, тебя так прижмут, что вся школа сбежится посмотреть. Придется объяснять, почему мы сидим здесь и воркуем вместо того, чтобы трястись под конвоем в Швейцарию. А я, если честно, не хочу под конвой. Я привык летать первым классом, чтобы на стюардессе – красивый синий платочек и подавали вино. В общем, будет большой скандал и много крови, а потом студенты вылепят наши памятники из чечевицы на Рождество, ведь в их глазах мы станем героями, – Дино удрученно развел руками. – А в следующем году в семье Каваллоне некому будет выписать чеки. И придется доедать эти памятники до самого Дня Республики, потому что вся остальная еда закончится.       Он кожей ощущал пристальный, немигающий взгляд Мукуро. Скосил глаза – нет, Мукуро безмятежно рассматривал перчатки, даже не шелохнулся. Зато смотрел Реборн. Смотрел и молчал несколько секунд, а потом черные глаза-оливки блеснули лезвием упавшей со всего маху гильотины.       – Ты шантажируешь меня, бесполезный Дино Каваллоне?       – Вовсе нет, – Дино пожал плечами. – Просто рассуждаю логически.       – Что-то не припомню, чтобы приказывал тебе рассуждать.       – Ты не можешь мне приказывать, – мягко возразил Дино. – Я больше не твой студент. Теперь я подчиняюсь только прямым приказам Эсцет, как и ты.       – Надо же, как запел, – Реборн, подавшийся было вперед, упал обратно в кресло. Казалось, он получает нездоровое удовольствие от происходящего. – Значит – что теперь? Если Эсцет вдруг прикажут тебе избавиться от меня – выполнишь? Придешь меня убивать?       – А если тебе прикажут – убьешь меня?       – Конечно, болван, – радостно подтвердил Реборн. – Как только найду достаточно крепкую пулю, чтобы пробила твою дубовую голову!       – Такова наша судьба, – Дино вздохнул. – Так может, пока не дошло до смертоубийства, не будем раздувать из мухи слона и прикроем друг друга?       Он уставился на Реборна с надеждой, а Реборн уставился в ответ – будто не в силах поверить, что разговаривает с таким безнадежным кретином. В конце концов закатил глаза:       – Болван, – открыл папку с договором и подмахнул, не глядя, своей острой размашистой закорючкой.       Дино просиял:       – Спасибо!       – Это не ради тебя и не ради меня, тупица, – размеренно сказал Реборн. – Политика академии требует поощрять лояльность лучших выпускников.       – Когда я успел стать лучшим? – Дино так изумился, что едва не выехал подписью за край листа. Подвинул договор и ручку Мукуро; Мукуро взглянул на ручку, как на гремучую змею, и взял другую. – Разве в капелле еще не возвели алтарь в честь Бьякурана? Где же вы на него молитесь?       – Тьфу, – Реборн поморщился, – не напоминай про этого. Самое горькое разочарование на моей памяти.       – Самый блестящий выпускник Эстранео за последние полвека!       – Ослеп от собственного блеска.       – Вот ваша ручка, благодарю, – вежливо сказал Мукуро, брезгливо отодвинув ручку одним пальцем. Реборн сунул папку в ящик стола.       – Ума не приложу, с чего он взял, что может стать ученым. Исследователи Эсцет годами получают специальное образование, а этот вылез из пеленок – и подавай ему проекты. Вот результат.       – Какой?       – Никакой. Мы отдали ему лучших, а он всех сгноил.       – Ой… – протянул Дино.       – Эсцет не будут впустую финансировать раздутое эго. Его выперли из лаборатории.       – Куда?       – Куда-то на Кампо Императоре, не знаю. Не моя забота. Зато ты сияешь, как пятак. Доволен?       – Я не стану радоваться чужим неудачам, – сдержанно ответил Дино. Внутри головы взрывались и трещали фейерверки – такие, что впору было испугаться за собственное раздутое эго. Впрочем нет, нормальное у него эго. Он порадуется потом, в одиночестве. Совсем чуть-чуть.       – С твоим лицом, глупый Дино, никакой телепатии не надо, – Реборн презрительно хмыкнул. – Повзрослей, бога ради. Надоело за тебя краснеть.       – Мы закончили с формальностями? – все тем же любезным, деловым тоном осведомился Мукуро, и Реборн замолчал, перестав ухмыляться. Воздух остыл и натянулся, от Реборна пахнуло морозом.       – Я делаю вам огромное одолжение. Надеюсь, вы это понимаете.       – Разумеется.       – Если я узнаю еще хоть о какой-нибудь глупости, которую вы выкинули, – второй раз не прикрою.       – Само собой.       – Теперь проваливайте оба.       Мукуро встал легко и стремительно, будто взлетевшее перышко. Дино не устоял перед соблазном придержать ему дверь – ожидая чего угодно, высокомерного взгляда, холодного цоканья, страдающего вздоха, – но Мукуро просто вышел, а потом в глазах потемнело. В висок уперлось невидимое дуло. Реборн даже не скрывался – тарабанил в ворота прикладом, и невозможно было не открыть.       Дино медленно снял наружный слой щитов, обнажая блестящие вены и сухожилия своих мыслей, наросшие на внутренний щит, как на скелет. Страх сделал зеркала хрупкими, и Реборн прошел, хрустя ботинками по тонким осколкам поверхностных, мимолетных идей и эмоций, не удостоив даже взглядом, прямо к последнему рубежу – кривому зеркалу, защищавшему самую суть Дино Каваллоне, его бессознательное, неконтролируемую душу, Марианскую впадину океана его личности. Он стоял удивительно долго, и Дино не знал, что он видит. Насколько искажены его черты – отражается в зеркале сам Реборн или что-то иное, пролезающее из глубин в надежде отхватить кусочек его разума. И хорошо, знай он – это знание свело бы с ума, как Оракула – тысячи искаженных фальшивых реальностей. Кривое зеркало было фальшью и правдой одновременно, и Дино Каваллоне был единственным, кто видел свое собственное, настоящее отражение и мог пройти внутрь.       Реборн все стоял и стоял, потом захрустел обратно, оставляя болезненные вмятины от железных набоек. Дино выкинул наружу маленькую сердитую мысль:       «Сволочь подлая. Не смей больше так делать».       Реборн пнул носком сверкающий щит у основания. По зеркалу побежала маленькая трещина и стрельнула болью поперек лба. Дино ойкнул. Вслед ему раздался надменный смешок:       – Болван.       Кажется, Реборн даже засвистел что-то, чрезвычайно довольный собой.       – Что за цирк ты устроил? – поинтересовался Мукуро, едва они вышли на улицу.       – А?       Дино остановился и закурил, запрокидывая голову, чтобы видеть стремительно темнеющее небо.       – Зачем было так рисковать с шантажом? Он еще утром согласился подписать контракт.       – А, это стратегический бунт, – весело объяснил Дино. – Если бунтовать в открытую, он не решит, что я способен бунтовать у него за спиной.       – А ты собираешься?       Дино не ответил. Почему-то именно здесь звезды казались особенно чистыми и яркими – совершенно такими, как в ту судьбоносную ночь у фонтана, они медленно описывали титаническое колесо, катились прозрачными слезинками из невесомого белого глаза луны. И не отпускало ощущение чужого присутствия. Нечто пряталось за деревьями, незримое и пронзительное – о, вот бы любовь! Дино мечтал, чтобы она выскочила перед ними, как убийца в переулке, поразила бы насквозь, как молния, как финский нож – он прочел кучу книг о любви за прошедший год, не таких правда, как Фран, там не было ничего про бутоны и трепещущую плоть, только про самоотречение и вечность. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то невероятно глупое, что заставит Мукуро влюбиться, но вдруг заметил, что Мукуро тоже смотрит в этот воображаемый переулок. Мимо него, туда, где пряталось нечто. Нечто наконец вползло в оголенную Реборном эмпатию унынием безнадежности, и Дино понял – нет, не любовь. Он просто зря помянул черта.       Конечно, это был Фран. Форма старшекурсника сливалась с темнотой, а глаза отражали свет, моргая двумя далекими фонарями. Когда Дино обернулся, Фран шагнул обратно за дерево, но Мукуро сказал:       – Выходи.       И Фран вышел, пульсируя волнами такой забродившей смеси эмоций, что Дино удивился, как все это еще не выбило пробку из бутылки. Опять стало неловко, Мукуро с его маленькими друзьями связывало что-то такое, чего Дино никак не мог постичь – и не хотел, наверное, природа настроила их по другому камертону.       – Пойдем, – сказал Мукуро.       Фран зашаркал ботинками, как старик или маленький ребенок. В этот раз Дино было с ними явно не по пути.       – Ну ладно, – проговорил он в пустоту, озираясь. – Я пойду навещу своих. – И зачем-то добавил вслед: – Заходите! – но ни Фран, ни Мукуро ожидаемо не ответили, и тогда Дино растер окурок и побрел к корпусу телепатов, единственной гостеприимной обители в этом неуютном мирке.       В гостиной, как обычно, ярко сияли лампы и пахло кофе. Савада Цунаёши спал на диване, укрытый пледом и «Божественной комедией», Гокудера на корточках вытирал разлитую лужу из чашки, которую Цунаёши уронил, – ага, сдался-таки, пристрастился к эспрессо, раннее Возрождение кого угодно сломает, – а поверх стола торчала сгорбленная спина Ямамото.       – О! – Ямамото радостно вскинул голову. К его лбу прилип тетрадный лист, на щеке алело пятно. – Дино-сэмпай, все-таки зашли!       Гокудера замахал тряпкой и страшно зашипел:       – Тихо, разбудишь ведь, мудила! – потом накинулся на Дино: – А ты чего топочешь, как слониха, научись ходить нормально!       – Ну-ну, – примирительно сказал Ямамото. – Гокудера, не злись. Мы слышали новости – что Мукуро-сан вернулся и все такое…       – Правда?       – Ага, все целый вечер об этом болтают. Мы думали, вранье – сами знаете, про Мукуро-сана много легенд ходит, ребята в корпусе телепатов рассказывали, будто видят его по ночам, как демона… А Хибари каждый раз бежит проверять.       – О, Мадонна! – Дино расхохотался. – Ну, теперь вместо Мукуро у них Фран, верно? Тоже врагу не пожелаешь наткнуться ночью в коридоре.       – Это да… Значит, правда?       – Да. Сюда Мукуро не вернется, но истории пускай рассказывают, ему бы понравилось.       – А Кен и Чикуса? – тихо спросил Ямамото. – Про них что-нибудь слышно?       – Они в безопасности, – утешил его Дино и набитой до оскомины траекторией направился к кофейнику, загремел чашками. – Как вы поживаете? Где Юни?       – Спит, – Ямамото помрачнел. – С тех пор, как Бьякуран-сан уехал, Юни-сан много грустит и спит. Поначалу даже… – он не успел закончить – кто-то легко сбежал по лестнице и запнулся в дверях. На Дино уставились два невероятных голубых глаза, светлых и прозрачных, как полное надежды весенее небо, и в следующую секунду незнакомец рухнул на колени, чудом не разбивая нос о кафельный пол:       – Дино Каваллоне-доно, синьор! Добро пожаловать домой! Какая честь с вами познакомиться! Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, недостойном, Дино Каваллоне-доно, синьор!       – Придурок! – взревел Гокудера. Цуна заворочался на диване, «Божественная комедия» шлепнулась на пол, Дино замер с кувшином в руках, а белобрысая голова незнакомца тем временем продолжала с глухим стуком биться о кафель. Ямамото очнулся первым:       – Ну все, ладно, хватит, хватит! – он поднял продолжающего бормотать что-то мальчика, отряхивая, как котенка. – Дино-сэмпай, это новенький. Он слегка того… чересчур увлекся японской культурой, понимаете?       – Допустим, – осторожно согласился Дино и подошел ближе. Новенький оказался хрупким и бледным, лет четырнадцати на вид, а оказавшись наконец на ногах и перестав кланяться, немедленно принял серьезный вид и сдержанно представился:       – Базиль. Оракул.       – Привет, Базиль, – поздоровался Дино, пожимая сухую твердую ладонь. – В следующий раз, пожалуйста, не надо слишком уж стараться. Это отпугивает.       – Я считаю японские традиции куда более цивилизованными, чем европейские, – с достоинством отозвался Базиль. – Но стараюсь учесть пожелания. Возможно, я говорил слишком быстро?       – Да, – подтвердил Дино, не найдясь с ответом. – Именно. Все дело в скорости.       Гокудера презрительно фыркнул, а Ямамото почему-то залился краской и засмеялся. Дино подмигнул ему и ойкнул: в спину прилетел острый угол «Комедии».       – Вы разбудили Цунаёши, – осуждающе процедил Гокудера. – Цуна, ты можешь отругать их! Или, хочешь, я отругаю?       – Нет-нет, Гокудера, я совсем не против, – сонно забормотал Савада, потирая кулаками глаза. – Я очень рад, просто я читал-читал, дочитал до середины, а потом…       – …очутился в сумрачном лесу, – рассмеялся Дино. – Понимаю, не переживай. Много задают?       – Ага. Реборн меня тиранничает.       – «Тиранничает»?       – Неправильно сказал? А вот Базиль-сан никогда в японском не ошибается. Его из Франции привезли, представляете? Из интерната для гениев…       – Да что ты, серьезно?       – Савада-доно, зачем вы!...       – Еще осенью придет новый учитель, но нам пока ничего не рассказывали, – Цунаёши явно торопился вывалить все новости разом.       – Кстати, об учителях, – встрял Гокудера, – а Маммон всегда был такой стремный?       – Стремный?       – Я с ним недавно поздоровался, так он ничего не ответил, так и шел, куда шел, смотрел сквозь меня прямо. Даже за сигарету не вкатил.       Дино увидел вдруг, будто наяву: жаркий полдень, тихая аудитория, в окно долбится толстый упрямый шмель, сиреневые волосы Маммона запутались в белых пальцах, и его вена – пустая, как высохший ручей. И собственный безотчетный, мерзкий испуг. Будто коснулся чего-то запретного. Как он умудрился забыть?..       – Может, задумался, – медленно сказал Дино. – Или решил, что ты слишком глупый, чтобы тебе отвечать. Он обожает игнорировать глупость.       – Пошел ты!       Тренькнул телефон.       – Это Бьянки. Передает привет любимому младшему брату.       – Передай ей, чтоб подавилась своим хвостом!       – Хвостом? Каким хвостом? – удивился Дино.       – Ну змея жрет собственный хвост! Тупой, что ли? Тьфу, – Гокудера отвернулся, раздосадованный.       – Она еще подарок тебе передала, – Дино зашарил по карманам, вытащил за цепочку кулон из зеленой яшмы в форме клыка – на его взгляд, жуткая безвкусица. Гокудера уставился на кулон узкими кошачьими зрачками, потом небрежно вырвал у Дино из пальцев и, не глядя, сунул в пиджак.       – Отстой.       Цуна принялся неловко поглаживать Гокудеру по локтю, утешая, они говорили еще о чем-то – своих маленьких горестях и радостях, и Дино слушал и кивал, давал советы, смеялся, пока нутром не почуял – пора. И тогда попрощался скомканно, вдруг заторопившись, и оставил позади старый особняк с его скрипучими полами и зелеными ставнями, мысленно пообещав себе никогда больше не вернуться.       Он угадал – Мукуро тенью отделился от ворот с чрезвычайно оскорбленным видом. Будто Дино, как в японской легенде, опоздал на свидание под мостом, а вода уже начала подниматься и намочила Мукуро сапоги.       – Поехали? – спросил Дино.       Ворота заскрежетали, неохотно расцепив зубцы, потащили свои железные туши по проторенным колеям. Дино оглянулся в последний раз и вздрогнул. Посреди дороги, в свете прожекторов – ну просто дива из бродвейского мюзикла – стоял Хибари. Дино из тысячи узнал бы эти по линейке расправленные плечи и белую комендантскую повязку. И дребезжащий старым виадуком фоновый раздраженный транс. Хибари стоял и смотрел, словно ждал чего-то. Наверное, взгляда Мукуро, чтобы виадук загромыхал с новой силой.       – Ого, – протянул Мукуро, расплываясь в улыбке. – Смотри, кто вышел нас проводить. Боишься, что я забуду тебя, Хибари Кёя?       Дино мог поклясться, что говорит он еле слышно, вполголоса, но фигурка Хибари дрогнула. На секунду показалось, будто он сейчас кинется им вслед, на закрывающиеся ворота, пытаясь прогрызть их, как бешеная собака. Но ничего не случилось. Мукуро прислонился к капоту и наблюдал, как створки ворот пожирают Хибари, пока не осталась совсем крохотная щель и железные зубцы наконец не лязгнули.       – Чудное у вас взаимопонимание, – кисло пробормотал Дино. Мукуро издал омерзительный довольный смешок.       – Завидуешь?       Дино счел за благо промолчать. Ничего, рано или поздно кто-нибудь обязательно врежет Хибари Кёе – да так, чтоб у него в ушах звенело до самой смерти.       – Отдохни, – посоветовал Дино. – Ехать долго.       Гравий усыпляюще заворчал под колесами. Дино попробовал успокоиться и вообразить, что академия, древнее космическое чудище, втягивает обратно свои щупальца, булькая от бессильной ярости, что упустила беглецов. Хотелось мечтать, что монструозное нутро все-таки обломало зубы и выплюнуло их в недосягаемый мир – но это, конечно, был обман. Не существовало для них никакого другого мира. «Мира за стеной», куда все так рвались. Просто вселенная паранормов и вселенная обычных людей накладывались друг на друга, сопрягаясь через редкие червоточины. Обычные люди ходили по земле, рождались и умирали в любящих семьях, встречались и расставались, продавали мороженое и возводили империи, и этот бурный поток струился вокруг паранормов, не задевая, как наводнение тащит обломки деревьев и домов. Им не суждено умереть от старости или увидеть, как взрослеют их дети – Эсцет подберут новое поколение одаренных со свалок и из приютов. И столики для брисколы их не дождутся. Начало и конец – в серых стенах академии.       Дино покосился на Мукуро. Тот прикидывался спящим, но видно было, как под веками подрагивают глазные яблоки. Вот его, Дино, единственная реальность – Мукуро действительно рядом, даже если мыслями далеко. Теперь это – их вселенная.       Зазвонил телефон, и Мукуро нахмурился.       – Синьор Ланчия очнулся, – сухо доложил Ромарио. Последние сутки он вообще разговаривал с Дино исключительно сухо и по делу, злился, наверное. Дино не мог его винить.       – Понял. Мы едем.       Мукуро раздраженно вздохнул, не открывая глаз. Дино помедлил немного, а потом все-таки спросил:       – Зачем ты это сделал?       – Я не хочу говорить, – моментально отозвался Мукуро.       – Нет, пожалуйста, давай поговорим. Это важно.       – Каваллоне.       – Я ведь тогда всего на две недели уехал.       – Ты действительно не отцепишься?       – Сам как думаешь?       Мукуро наконец выпрямился.       – О, ладно, ради бога. Когда меня привезли в Эстранео, то проверяли, на что я способен. Приводили и уводили разных людей. Твой приятель оказался самым слабым, его щит можно было расковырять пальцем, как картонную стену. Но когда мне велели бросить его, я не ушел полностью. Оставил на прощание крючок, за который в следующий раз оставалось только потянуть. Потом еще один и еще, пока его мозг не превратился в подушечку для булавок.       – Кто-нибудь знал?       Мукуро насмешливо закатил глаза.       – Это искусство, Каваллоне, на которое, к сожалению, всем плевать. Даже ты в конце концов бросил своего друга, разве нет?       – Почему ты выбрал его?       – Я не выбирал. Мне безразличен этот человек и все остальные твои друзья, не обольщайся. На его месте мог оказаться кто угодно.       – Но зачем, – выдохнул Дино, до боли сжимая руль, – зачем тебе это было нужно?!       Мукуро не отвечал, делая вид, будто нет ничего увлекательнее, чем считать фонарные столбы, и тогда Дино понял:       – Ты готовился. Ты уже тогда знал, что сбежишь.       – Я знал, кто я такой, – отрывисто сказал Мукуро.       «Экземпляр успешно вернулся к исходным параметрам и не представляет опасности для окружающих. Эмоциональный фон стабилен». Печать с трезубцем, на пиках которого болтаются шестнадцать человек, проткнутых в сердце.       – Да, – пробормотал Дино. – Разумеется.       Мукуро вдруг развернулся к нему, ошпарив ненавидящим, уязвленным взглядом:       – Если ты хочешь услышать, что я сожалею – нет, я не сожалею.       – Я не просил тебя извиняться, – тихо возразил Дино. – Поспи, ты совсем измучен.       – Я не измучен.       – Правда? Тогда, может, хочешь за руль?       Мукуро фыркнул и отвернулся. Дино сделал радио потише. Он сожалел о многом и многие ошибки хотел исправить, но вина не казалась неподъемной, ведь в конце концов привела Мукуро к нему. Вернись он на четыре года назад – снова пришел бы к фонтану и спал у ног Мукуро под месяцем, похожим на улыбку Чеширского кота. Чтобы сегодня, прямо сейчас, увидеть, как его ресницы все-таки перестанут вздрагивать, а сцепленные пальцы разожмутся. Это значит, Мукуро успокоился.       Дино улыбнулся себе под нос и прибавил газу. Финский нож в груди почти не мешал.