Прекрасный белый замок

      – У тебя здесь бильярд, – обиделся Мукуро.       Да неужели, прости, пожалуйста, что он смеет оскорблять тебя своим существованием, я немедленно это исправлю, – отозвался Дино, а вслух мстительно сказал:       – Наслаждайся.       Мукуро кисло поморщился и прошелся вдоль стола с самым раздраженным видом. Затем повернулся к нему спиной, сложил руки в знак бесконечности и многозначительно замолчал, уставясь Дино в лицо.       – Хочешь чего-нибудь? – Дино вежливо расположился на подлокотнике кресла, это должно было помочь Мукуро смириться с мыслью, что он здесь, но не разрушить иллюзию ненастойчивости и случайности.       – Валар Моргулис, – объявил Мукуро и добавил благословенным пророком, с радостью и принятием: – Ты умрешь, Дино Каваллоне.       – Почему бы тебе не рассказать об этом подробнее? – если с каждым говорить на его языке, можно отстроить заново вавилонскую башню, а такие символы разве не заставят каждого поднять голову и пожелать забраться на самый верх? Какая-то древняя башня как раз возвышалась на картине со старым городом позади Мукуро.       – Пинко закрывает глаза, судьба делает свой выбор, Пинко просыпается уличным художником в Амстердаме. Ты знал, что по весне у шлюзов на Амстеле застревает рыба, и местные жители вынуждены смотреть на веб-камеры под водой и нажимать на кнопку, чтобы шлюзы открывались, и рыба плыла дальше?       – Какой Пинко? – Дино смотрел на мутировавшего в художника Мукуро, мысленно выпускающего застрявшую рыбу, и решительно ничего не понимал.       – Паллино, конечно. Пинко Паллино. Каваллоне, тебе вообще знаком термин «иммедезимация»?       Термин Дино был не знаком, и весь Мукуро вдруг показался ему незнакомым, словно земля с воздушного шара: какие-то расчерченные разноцветные поля, половина из которых явно минные, а вторая половина – воображаемые.       – Так что там со смертью? Могу я чем-то помочь?       – Разве у тебя нет других дел? – Мукуро разорвал бесконечность и тут же нервно создал новую.       О, у Дино были дела, с самого их приезда из Эстранео у него образовался целый список горящих дел, первую строчку его собственного чарта занимал потрясающий в своей нелепости вопрос: И что? Мукуро же предпочитал уединение и редкие обсуждения острых тем: какого черта, не стоит ли всем изучить топографию адских глубин, степень его обязательств перед обществом, невыносимость совместных ужинов, а теперь еще оскорбительный бильярдный стол.       – Могу предложить вина.       Что-то случилось с Дино после возвращения Мукуро. Что-то чудовищное и неотвратимое, как политические сводки: он больше не ощущал того беспомощного трепета, что заставлял его снова и снова бежать за тенью Мукуро с кровавым шиповником в руках, ведь рано или поздно кровь приведет к нему адскую гончую сама.       – Не нужно, – произнес Мукуро напряженно и потянул с руки перчатку. Даже здесь, в глубине дома, он носил их постоянно, словно окружающий мир мог запятнать его собой. Или наоборот. Мысль кляксой разлилась Дино по сознанию, и он не сразу сообразил, что говорят губы Мукуро. Они двигались, и свет зеленых ламп позади делал их движения едва заметными. Мукуро всегда повернут к полумраку, – дикая, пафосная мысль, как она только пришла в голову.       – Ты оглох, Дино Каваллоне?       – Повтори, пожалуйста, – попросил Дино и сосредоточился на губах.       – Снимай, – сказали они в его воображении.       – Прости?       – Снимай, – повторили они в реальности. От его действий сейчас зависела жизнь, – понял Дино. Мысли текли судорожно, как горная река, наталкиваясь на смертельные камни непонимания, разбиваясь о неожиданные пороги, выскакивая из воды глупыми рыбами, плывущими на нерест. Дино сполз с подлокотника в кресло и потянул воротник рубашки, расстегнутой на две пуговицы, чтобы стряхнуть с себя душащую руку. Мукуро закатил глаза.       – Немедленно прекрати пялиться, – Мукуро злился. Дино развел колени и выдохнул покладисто:       – Хорошо.       Запоздалое понимание разлилось в воздухе терпким ликером, откровением святого о смерти, хвалой творений и агонией. Мукуро решился, и это было так отчаянно, только такой идиот, как Дино, мог не увидеть в нарочитом раздражении блеск его истинной природы.       Под закрытыми веками Мукуро было спокойнее, и Дино медленно опустил первые щиты. Зеркальный кокон обнажил ядро, понадобилось несколько минут, чтобы восстановить дыхание – Дино чувствовал себя голым перед комиссией, в мысли вдруг влез Реборн и потребовал снять щиты, и смотрел прожигающим взглядом.       – Хватит, – так же требовательно сказал Мукуро, и Реборн развеялся едким туманом. Мукуро явно было не по себе, его силуэт никак не мог обрести четкость, мигал и рябил, как телевизор с плохим сигналом.       – Ты нервничаешь? – спросил Дино, потому что сам нервничал, и немедленно пожалел. Почему его язык это делает, господи, ну ведь можно же было промолчать, ну не говорят же друзьям, на кого из журнала ты вчера мастурбировал. А нет ли в этой вселенной каких-то мыслей, которые не сделают меня полным придурком?       – Нет, – ответил Мукуро, и Дино не удалось уловить сарказм.       Мукуро сопротивлялся. Уровень беспокойства в нем поднялся до не совместимой с жизнью отметки, внутренний мир Дино менял цвета, температуру, аллегорический ряд: от лабиринта Ариадны к чему-то, напоминавшему Дино слэшеры с дурацкими названиями. Дино понятия не имел, что значит «слэшер», знание пришло к нему само. Мукуро впал в нездоровый раж и организовал где-то у второго зеркального кордона линию обороны, словно ждал нападения: траншею, из которой то и дело лезла австралийская фауна. Вся, что Мукуро смог припомнить. Лезла и останавливалась у естественной преграды: шеренги кривых зеркал. Ни одна тварь не могла ее преодолеть, поэтому просто облепляла стекло, пока вся шеренга не почернела, не оставив места для отражения. И только тогда Дино понял. Как всегда, с опозданием. Видимо, близость Мукуро пагубно влияла на его мыслительные способности, над чем Мукуро не преминул бы поиздеваться, если бы только не был так занят своей инсективной войной. Аллегорический ряд давно исчерпал себя, существа повторялись, Мукуро безумным королем восседал где-то в центре сопротивления, и все это не имело никакого смысла.       – Позволь мне, – произнес Дино обходительно и мягким волевым усилием снес все к чертям. Будто открыл новый лист. Мукуро выдохнул и, не желая падать в собственных глазах, заставил себя принять окружающую действительность – демонстративно застыл посреди девственных чертогов Дино, снова складывая руки в бесконечность. Кажется, в их отношениях наметилась константа. Насильственные действия оказывали на Мукуро целительный эффект, если правильно подобрать угол и нажим. – Давай поговорим.       – Боже, только не это, – Мукуро изобразил под собой издевательскую кушетку и лег, источая волны скептицизма.       – Тебе придется, Мукуро.       – Твоя сентиментальная натура не может без разговоров?       – Моя сентиментальная натура не хочет без разговоров, – парировал Дино. А твоя – не может. Но произносить это было лишним. Дино клятвенно решил учиться на своих ошибках.       – Ты не показываешь себя, – продолжил Дино.       – Для конфлуэнции это необязательно, – Мукуро передумал насчет кушетки – кресло из бильярдной показалось ему уместнее.       – Чего?       – Как тебе только дали диплом!       – За уникальность, наверное, – Дино улыбнулся. Ментальное пространство преображалось, все больше обретая сходство с реальностью. Последним в нем образовался бильярдный стол с тусклыми лампами под зелеными колпаками.       – Ты не показываешь себя, – повторил Дино. – Для взаимной конфлуэнции, – он выговорил это очень тщательно, это слово вроде бы встречалось ему раньше, но стерлось. Звучало, в любом случае, похабно: – со мной без этого не выйдет.       – Ты будешь ставить мне условия? – высокомерно спросил Мукуро.       – Я буду договариваться, – Дино сцепил пальцы в замок – перед его взором послушно возник стол переговоров с бутылкой вина и бокалами. Как он и хотел с самого начала. Амстердамский художник Пинко Паллино, до боли напоминающий Мукуро, если бы его декадентская сущность и тяга к мазохистическим удовольствиям одержала вверх над психотической радостью бытия, устроился неподалеку и самозабвенно рисовал чудовищного размера башню (именно такая находила в Дино отклик).       – Нет, – отрезал Мукуро, и стол переговоров брызнул осколками под его взглядом. Художник пропал – судьба сделала следующий выбор. Похоже, он снова проснется скучным офисным работником. Или хуже: псионическим псом Эсцет.       – Отлично, – Дино потер переносицу. – Тогда ты не оставляешь мне выбора.       Оракулы не боялись проникновения в разум: их щиты были идеальны от рождения. Только прямой точечный удар мог пробить в них брешь, если бы у кого-то хватило на него силы. С этим фаталистическим знанием оракулы учились жить с самого детства, и каждому в Эстранео это было известно. Именно это стало решающим фактором, определившим Дино в корпус оракулов. Через первый зеркальный кордон мог пройти любой, кто умел разрушать, но за ним ожидал второй уровень, куда не под силу было попасть даже скрупулезному Реборну – даже он не был с собой настолько честен, чтобы оказаться по ту сторону. Кривые зеркала защищали Дино Каваллоне от любого вторжения: на свете просто не существовало одаренных, способных примириться с отражением своих мысленных химер.       Зеркальная стена выросла из-под земли волшебным оберегом и скрыла Дино за собой.       – Посмотри на себя, – потребовал Дино.       Мукуро мешкал вечность.       – Это я? – звук его голоса разнесся гулким эхом.       – Я не знаю. Что ты видишь? – зеркало не может знать, что видит в нем человек.       Представьте себе дом, чьи хозяева ушли. И дикую яблоню рядом. Что вы видите? Мукуро не ответил, и Дино все пытался установить источник этого внутреннего монолога, он шел ниоткуда, он спрашивал Дино о яблоках, но все они давно сгнили на ветках, привлекая гнусных мошек и источая густой запах разложения. Молчание сгущалось туманной пеленой, постепенно погребая под собой весь видимый свет, Дино просил Мукуро пройти за зеркальную завесу, но тот давно заблудился в тумане или собственных отражениях, в доме без хозяина, в европейских одинаковых городах. Дино потерял его в лабиринтах сознания, и никто не приходил на зов.       – Возьми меня за руку, – отчаянно предложил Дино, уверившись, что сможет сам протащить Мукуро сквозь барьер. Но вместо протянутой руки из зеркала ударил луч, безошибочно отыскав Мукуро сквозь туман. Дино дернул руку назад, но больше она не подчинялась – где-то по ту сторону застонал Мукуро. – Прости, прости, я не хотел! – Дино замер, судорожно соображая, что происходит и что делать дальше. Еще этот гребаный туман, ни черта не видно! Туман оказался разумен, зря Дино на него роптал. Дино мог бы поклясться, что почувствовал в нем понимание и испуг: он развеялся мгновенно, забился куда-то под бильярдный стол раненым животным. Зеркальное кольцо отгородило Мукуро, и Дино остался снаружи. Какой-то психоделический хаос, Мукуро, зачем ты это делаешь? Судя по всему, Мукуро был над этим не властен, его бессознательные порывы не желали порядка, и выход был только один. Дино шагнул сквозь зеркало за собственным лучом в комнату с бильярдным столом, и зеркальная сфера радостно замкнулась, запечатав драгоценную добычу. Мукуро лежал жертвенным агнцем на алтаре или пойманным в световую ловушку демоном прямо на зеленом сукне, и лампы над ним вспыхнули ярче солнца. Продолжение руки Дино упиралось Мукуро прямо в грудь метафорическим копьем Менина. Мукуро, конечно, жаждал смерти, и если бы был в силах, призвал бы посмотреть на это все внутренние сущности, прямо в первый ряд, и чтобы непременно в конце кто-то крикнул «Оле!» голосом Дали, узнавшего о смерти Лорки на пласа Майор. Монета в десять песо закружилась в воздухе и вновь приземлилась решкой. Хватит, Мукуро, – Дино совершенно потерялся в этом метафорическом ряду, но ему, как всякому пророку, помогала вера и неизбежное насилие. Свет ламп, повинуясь его неоформленному желанию, пронзил Мукуро ослепляющими лучами вдогонку к тому первому, растущему у Дино из руки. Мукуро издал мучительный вздох. Дино потянулся к нему, инстинктивно стараясь помочь, и обжегся о разгоряченное тело. Мукуро дернулся, предчувствуя месть или расплату, Дино не мог понять этот клубок эмоций, вряд ли Мукуро сам был на это способен. Дино тронул еще. И еще. Генетическая память, символические языки, древние пророчества, космическое знание, Дино понятия не имел, что именно подсказывало ему, что делать, он просто понимал это, будто это нечто естественное, будто для этого не нужно никакого объяснения.       – Тише, – зашептал он, как умалишенный, накрывая Мукуро собой, случайно задев задницей лампу над столом – направленный из нее луч закачался, и Мукуро снова застонал, так что у Дино помутилось в голове, – тише, успокойся, пожалуйста, успокойся, тебе больно, потому что ты не впускаешь меня, послушай, Мукуро, послушай меня, позволь этому случиться, все хорошо, нужно открыться, пропустить это через себя, слышишь?       Мукуро неожиданно открыл глаза, и это дало ответы на все вопросы мироздания и решило исход операции. Жадная ядовитая ненависть клубилась в них и готовилась пожрать Дино Каваллоне, словно нерадивого самца богомола, и ничто в целом мире не могло ее удержать. Мукуро смотрел на Дино фасеточными глазами и собирался умереть, красиво, по-киношному отгрызая голову неудачливому партнеру, нужному только для увеличения популяции и запаса еды.       – Пошел ты, – выплюнул Мукуро. Дино пошел. Так далеко, как это было возможно, одновременно ассимилируя знания о непреложности устоявшихся традиций, о важности анализа тенденций, обо всех лекциях о фундаменте человеческих отношений и почему-то о правилах разжигания костра во влажном лесу.       – Почему с тобой нельзя по-хорошему, – Дино толкнулся вперед, вжимая Мукуро в стол, так что тот проехался по шершавому сукну несколько сантиметров и запрокинул голову, – почему, блядь, для чего тебе нужно выводить меня? Не можешь без этого, да? – Дино толкнулся еще, снова и снова, и каждый раз становилось легче – Мукуро забывал о сопротивлении или привыкал. – Мне нужно твое согласие, и ты скажешь «да», слышишь меня, Мукуро? – Дино смотрел прямо ему в лицо, освещенное солнечными лампами, будто он трахается на операционном столе, и мученическая гримаса Мукуро, его приоткрытый рот, стоны, спутавшиеся волосы, все это отражало смелые нездоровые мечты и исключало его из реальности. Дино уткнулся Мукуро в лицо и зашептал жарко совсем другим тоном, вдруг вспомнив о колючем шиповнике, без которого никакой реальности существовать между ними не могло: – Давай, Мукуро, пожалуйста, я больше не могу, сука, давай же.       Свет брызнул, ударяя в зеркальные стены и отражаясь тысячу раз, откуда-то Дино знал, что теперь каждое из этих зеркал бесконечно, через него можно пройти и оказаться в следующем, а затем еще в одном, теряя начало и конец, время и пространство, и только центр – Мукуро – останется в нем единственным ориентиром. Дино мгновенно ослеп и лежал египетским фараоном, не в силах двинуться, пока не почувствовал силы открыть глаза. В бильярдной, конечно, никого уже не было.