Прекрасный белый замок

      Дино воззвал к тишине, но тишина безмолвствовала. Так безмолвно бывает после взрыва. Дино лежал на руинах вселенной, и все вернулось к первоначальному хаосу, как раньше, до божьего Слова, когда еще не знали ни Христа, ни Марии и только Тиамат свивалась кольцами, образуя начало и конец всего.       Вот, значит, как это, когда оракул создает пару с телепатом. Сивилла строит дворец своего безумия на осколках разума Цирцеи, чтобы объединиться в одно недолговечное мифическое чудище. Достанься Мукуро Бьякурану – это Бьякуран трахал бы его на зеленом сукне, а Мукуро мучительно выдыхал бы «да» – или «нет», разве это что-то меняло. Ревность обострила похоть до заоблачных высот. Дино лежал, придавленный вожделением, и не понимал: почему теперь он ничего не слышит, не чувствует, разве Мукуро не должен был раскрыться перед ним так, что не спрячешься больше в самом отдаленном уголке земли? Или мы ошиблись, думал Дино, сделали все неправильно, вдруг он просто выжег Орфео де Санти своим светом, и Мукуро, космический хаос, чуждый любому порядку, выкристаллизовался в магистерий, чтобы дать Дино Каваллоне всесилие ценой своей жизни?       – Мукуро! – опять крикнул Дино. – Мукуро!       Он еще никогда не погружался в ментальное пространство так глубоко и отчаянно и теперь потерял грань. Существовала ли вообще эта бильярдная, или Мукуро создал ее, а потом разбил? Кинь еще десять песо – и королевство кривых зеркал снова откроется, оставь надежду, путник, омой ноги свои. Но Дино отдал последнюю монетку Мукуро, больше у него ничего не осталось.       Врата Иерусалима наконец выпустили белого коня. Дино ухватился за его гриву, и конь мешком доволок его до кабинета, где Дино рухнул в кресло, как старый пес, у которого отнялись задние лапы.       – Ромарио, – сказал он в коммуникатор, услышав свой голос будто из бочки, – принеси кофе в мой кабинет, скорее.       От глотка хереса зашумело в ушах. Слава богу, хоть какой-то звук. Вокруг него роились назойливые призраки отражений, шептали что-то о первом дне творения и о том, как разделить свет и тьму, твердь и воду, как заколоть агнца на алтаре, потому что без жертв невозможно чудо. Дино вдруг отчетливо вспомнил зеркала справа и слева от отцовского стола. В детстве, если залезть в кресло, они создавали жуткий коридор из множества перевернутых Дино. Все они были злыми двойниками – с сердцем справа, левши, с незнакомой улыбкой. Они пугали его, и год назад, когда он велел переделать кабинет, зеркала убрали.       Но отражения-то никуда не делись. Его зеркальные двойники по-прежнему жили здесь, потому что в перевернутом мире, под корнями мирового древа, всегда существовало отражение этой реальности.       Кристальность осознания поразила Дино внезапно. Он развернул к себе ноутбук, поморгал, чтобы экран обрел четкость. Экран сообщал: «Выбран пользователь: armonidaletale» и упрямо требовал: «Введите пароль». Дино стер буквы одну за другой – O, N, I, D. Осталось только «arma letale».       На все вопросы, которые он задавал годами, был ответ. И отец позаботился о том, чтобы Дино узнал его вовремя – когда будет готов. Дино вдохнул поглубже, закрыл глаза и очутился у последнего рубежа.       Здесь еще остались следы Мукуро, яблоки, осыпавшиеся с дикой яблони у пустого дома, красные, как кровь, и начавшие подгнивать с другого бока. Дино думал, что знает свое отражение в кривом зеркале вдоль и поперек, но визит Мукуро пробудил это место, пробил бреши и вызвал из небытия тех, кого Дино годами пытался забыть. Теперь его отражение не было одиноким, рядом маячили чужие силуэты. Как их вообще можно было забыть – жертв его беспечности, забыть, как пыль клубилась над рухнувшим углом здания, будто пытаясь стыдливо прикрыть неподвижную фигурку под обломками, забыть, как кричал телепат, ночной кошмар которого ударился в зеркальный щит и разросся в сто, в тысячу раз, эти вопли до сих пор эхом гуляли по коридору и звучали даже в заунывных литаниях Франа. Как волосы горели на головах у девочек-пирокинетиков, до пожара обеим было не больше десяти на вид, а после они сморщились, как столетние старухи. Лицо Занзаса страшнее всех разевало черный рот и сверкало белыми глазами и шрамами, которые не сойдут никогда, будут вечно хранить в себе страх близкой гибели.       Отец понимал, кого вырастил. И пароль установил не для себя, а для него, Дино. Это он – arma letale, смертельное оружие.       Зачарованный, как зверь, который стоит и смотрит на лесной пожар, Дино ввел пароль: «SPECULUM DIVINUM», и почта наконец открылась.       Замелькали письма с красными ярлычками. Дино еще разок-другой приложился к хересу – где носит Ромарио с кофе? – надеясь избавиться от слепых пятен перед глазами.       «Уважаемые члены Совета попечителей! Убедительно прошу вас пересмотреть результаты голосования касательно запуска проекта «Para bellum». Я уже говорил на собрании и повторю снова: он противоречит самой концепции образования и ставит под угрозу наше сообщество. Мы отдаем малолетних одаренных под опеку академий, чтобы защищать их, а не уничтожать. Сейчас вам кажется, что Япония далеко, но подумайте – в следующий раз это могут быть ваши дети! Мой ребенок, за которого я готов отдать жизнь. Нельзя слепо подчиняться каждой идее Эсцет, у нас тоже есть право принимать решения, так давайте будем благоразумны!»       Письмо выше было адресовано незнакомому отправителю и написано на сухом английском, старомодном, как весь отец.       «Почтенные Старейшины, я получил ваше предупреждение. Позвольте напомнить, что я лоялен системе многие годы. Финансовые вливания семьи Каваллоне обеспечивают вашу деятельность по всей Италии. Назначая Совет, вы дали нам право голоса, и мне тяжело отступаться от своих слов, однако если вы ставите вопрос так радикально… Благодарю вас за проявленную терпимость и надеюсь на дальнейшее сотрудничество. Остаюсь вашим покорным слугой»       Последнее письмо было отправлено на адрес со знакомой фамилией: Такатори. Здесь отец, по-видимому, писал в сильном волнении, перескакивая с японского на итальянский и обратно, даже пропуская буквы:       «Рэйдзи, никто меня не слушает, я пытаюсь докричаться до вас – хочу верить, что годы нашей дружбы не прошли зря. То, что вы взялись финансировать «Para bellum» в академии Коа, – огромная ошибка! Этот проект бесчеловечнее всего, что мы творили со времен войны. У вас ведь есть дочь, подумайте о ней, представьте ее на месте этих детей. Будь она одаренной, неужели вы заставили бы ее страдать? Видимо, Япония все готова стерпеть молча. Мне тоже пришлось замолчать, Эсцет угрожают мне, но я не теряю надежды. Одумайтесь, пока не поздно. Мы и так достаточно прогневили господа, а теперь вы навлечете на себя гнев людей!»       Отец отправил это письмо четыре года назад, и с тех пор никто больше не слышал его голоса.       Ромарио не приходил. Дино понял вдруг, что за окнами глубокая ночь – Ромарио, должно быть, и не слышал его, он спит, весь дом спит. Вскакивая, Дино опрокинул бутылку, остатки хереса медовыми слезами закапали на пол. От зачарованного оцепенения не осталось и следа. Шаги Дино гулко загрохотали в коридорах. Почему так темно – неужели отключили электричество, или это Мукуро, поселившийся в его разуме, утративший реальную форму, расползается по всему дому? Пришлось бежать за маячками пожарных сигнализаций, они, как красные гиганты одинокую комету, вывели Дино к нужной двери.       Бьянки, конечно, спала под ворохом волос; в темноте пепельная роза казалась сединой.       – Бьянки! – горячечно зашептал Дино, нависая над ее постелью, – Бьянки, проснись! – и тут же захрипел, схваченный невидимой рукой. Бьянки рывком села, а Дино беспомощно трепыхался в ее телекинетической хватке, пока она не проснулась окончательно и возле ушей не проступили злые красные пятна.       – Дино Каваллоне! – она отшвырнула его, как тряпичную куклу. Дино мучительно закашлял, держась за горло. – Ты с ума сошел – подкрадываться во сне?! Я могла сломать тебе шею, и видит бог, ты этого заслуживаешь!       – Бьянки, – он наконец поймал ее руку и стиснул так сильно, что она умолкла. И посмотрела иначе – с испугом. – Это они. Они убили моего отца.       – О чем, ради всего святого, ты говоришь?       – Одевайся, – велел Дино, – мы уезжаем.       – Куда?       Но Дино уже хлопнул дверью. Бьянки спустилась через десять минут, одетая во что попало и зябко кутаясь в платок, хотя из сада наползал удушливый июньский туман. Дино, наоборот, всего лихорадило, ворот футболки намок. Бьянки забралась в машину.       – А Мукуро?       – Мукуро не едет.       Дино выехал из Портофино и понесся по побережью, подгоняемый слепящей скорбью и таким же слепящим облегчением. Теперь он ни в чем не сомневался, каждая прожитая минута – от первого цветка, брошенного на гроб отца, от снов о поцелуях у фонтана, когда Мукуро спросил «чьим обещаниям ты веришь?», до стонов Мукуро и его тела, распятого под телом Дино на Голгофе бильярдного стола, – наконец обретала смысл. Божественное зеркало перековалось в доспех, способный провести его сквозь огонь, лед и кровь и дебри риторики к вселенской катастрофе. Что там говорил Тимотео: «бывает жизнь, сгорающая, как бенгальский огонь…» – плевать, пусть сгорит весь их привычный мир, пусть никто больше об этом не вспомнит.       А еще… еще он наконец-то мог простить.       Магнитола вдруг замигала всеми лампочками, как старый игровой автомат, сбилась на помехи, потом заговорила голосом Мукуро:       – Какого черта, Дино Каваллоне! – в нем слышалось тихое бешенство. Дино накрыло мгновенной радостью, он вздрогнул, глянув на Бьянки безумно и счастливо, но она ничего не заметила – Мукуро обращался только к нему. И тогда с коротким «прости» Дино одним махом поднял все щиты.       Теперь удар пришелся в Бьянки. Она охнула.       – Кажется, Мукуро тебя зовет.       – Знаю.       – Спрашивает, где ты и что происходит.       – Скажи ему, что если повезет, мы вернемся к ужину.       – А если не повезет?       – Тогда не вернемся.       – Похоже, он в ярости.       – Потерпи, сейчас он нас потеряет, – Дино втопил газ. «Феррари» заревела цилиндрами, Бьянки вжало в сидение, как на чертовом колесе.       – Почему он не едет с нами?!       – Нельзя.       Бьянки закрыла глаза. Мелкие морщинки расчертили ее высокий белый лоб, она не шевелилась, пока радио не всхлипнуло напоследок и не потеряло волну, а вместе с ним, видимо, замолчал и Мукуро. Когда морщинки разгладились, Дино спросил:       – Можешь рассказать мне, что такое конфлуэнция?       Бьянки посмотрела на него растерянно.       – Это ведь тысячу раз объясняли на занятиях.       – Значит, объясни в тысячу первый.       – Ну… вообрази две реки, – Бьянки широко повела кистью. – Сначала они текут по отдельности, но однажды, в какой-то точке их русла соединяются, потоки сливаются. И дальше движутся вместе. Почему ты спрашиваешь?       – Мукуро так это назвал. Конфлуэнция.       – И как… как вы это сделали?       – Не знаю, – сказал Дино, – понятия не имею, что мы вообще сделали. Может, все. Может, ничего. Но это было самое упоительное «ничего» в моей жизни, Бьянки, самое прекрасное.       Бьянки некоторое время молчала, а потом проговорила странным, натянутым тоном:       – Что с тобой случилось, Дино Каваллоне? Ты больше не похож на себя.       – Прости?       – Я помню, как мы впервые друг друга заметили. Ты валялся под деревом, как огромный ленивый щенок. Посмотрел на меня этими своими дурными глазами и сказал, что я похожа на Артемиду. Я сказала, что ты похож на Аполлона, а ты обиделся, начал доказывать, что Аполлон – нелюбимый сын. Потом до вечера читал мне вслух идиотский роман про индейцев. Я не слушала, конечно, просто чесала тебе загривок. Ты был… ослепительным. У тебя всегда было все, чего можно пожелать. Что изменилось?       – Валар Моргулис, – Дино рассмеялся. – Это ведь ты сказала мне: нужно разрушить все до основания.       – Чтобы спасти Мукуро.       – Мукуро не единственный, кто заслуживает спасения.       Он дотянулся до телефона и набрал номер, машину огласили заунывные гудки, потом что-то щелкнуло.       – Ты охуел? – хрипло поздоровался Занзас.       – Привет, – сказал Дино. – Встреть меня на перекрестке дель Соле и Е80 через пять часов.       – А не пойти бы тебе в…       – От Неаполя – два с половиной часа езды. Два, если поторопишься. Как раз успеешь рассказать о своей ненависти чашке с кофе.       – Я кладу трубку.       – Занзас, – Дино стиснул руль, – пожалуйста. Это очень важно.       Слышно было, как у Занзаса скрипнули зубы.       – Каваллоне, если ты меня наебываешь и это окажется какая-нибудь херня, я вырву твои яйца и украшу ими рождественскую елку.       Дино помолчал, впечатленный угрозой.       – Но Рождество только через полгода...       – В коробке полежат.       – Жесть, – послышался глухой голос Скуало. – Занзас, давай или выкатывайся, или заткнись. Я спать хочу, устал, как собака.       – Да пропади ты, – пожелал Занзас и отключился.       Бьянки сидела, отвернувшись и прикусив ногти, в ее позе чувствовался упрек – она презирала Занзаса и всю его компанию. Но Дино был лидером, а она подписала контракт, который запрещал ей спорить.       Черный гелендваген ждал их в условленном месте, на развязке под красной вывеской автогриля. Где-то плакал ребенок, военной сиреной гудела фура. Занзас ютился на скамейке с чугунным памятником двум любовникам, устремившим друг другу в глаза навечно застывший взгляд бессмертной любви, пускал дым в сумерки и тоже выглядел отлитым из чугуна, отлично вписываясь в композицию.       – Или ты все объяснишь, или я сваливаю, – предупредил он.       – Обязательно, – заверил Дино и распахнул дверцу, – поехали.       Однако пришлось сначала дождаться Бьянки. Она принесла из закусочной кусок пиццы и уродливую плюшевую черепаху. Занзас взглядом выразил отвращение к черепахе, но Бьянки высокомерно проигнорировала его и уселась обратно с черепахой в обнимку.       – Эсцет убили моего отца, – сказал Дино, когда узел дорог остался позади, а впереди затеплился рассвет. Занзас неопределенно хрюкнул:       – Ты говорил, твой отец по дурости влез в перестрелку мафии и схлопотал пулю.       – Они заставили меня верить в это.       – Как ты узнал? – Занзас перестал ухмыляться.       – Прочитал его письма. Пять лет назад Эсцет собирались запустить проект «Para bellum», это из-за него погибли студенты в Коа, а академию расформировали. Отец хотел помешать, но никто его не слушал. Он обратился к своему другу, Рэйдзи Такатори, а тот выдал его Старейшинам. Предал его. Они всех нас предали.       – Какой еще, на хрен, Такатори?       – Один из попечителей. Когда в Коа начались беспорядки, он сбежал. Вот почему вы везли его дочку в Швейцарию.       – Ох, милый, – прошептала Бьянки. – Мне так жаль…       – И что, – тихо спросил Занзас, – теперь ты вообразил себя мстителем? Думаешь, бог на стороне дураков? Твой Такатори наверняка сдох давно, уже и мстить-то некому.       – Бог на стороне праведников, – Дино улыбнулся. – Плевать на Такатори, ему воздастся. Просто нельзя больше так существовать. Миру нужны перемены, а перемены невозможны без войны.       Бьянки вскинула брови.       – О какой войне ты говоришь?       – Господи, да посмотрите на себя, – с каждой секундой лихорадка охватывала Дино все сильнее, хотелось смеяться и одновременно ударить их обоих, встряхнуть, чтобы разбудить, вывести из этого сонного неведения. – Меня родили во дворце, Занзаса подобрали на свалке, Мукуро склеили в лаборатории, а конец – один для всех. В страхе рождаемся, в страхе уходим. Заслуживаем каждый день жизни. Трахаемся с пистолетом под подушкой. Ловим пули, закрывая собой чью-то очередную бесценную дочку. Вот ты, Занзас, уже договорился со Скуало, кто кого похоронит? Или надеетесь умереть вместе, чтобы никто не страдал?       Бьянки вдруг дернулась – она крутила черепашью голову так сильно, что та оторвалась, и теперь в растерянности глядела на клочья синтепона. Дино выхватил игрушку из ее рук и швырнул в окно, на дорогу. Сзади загудел клаксон. Занзас молчал.       – Сколько это уже длится? Десятилетия? Нас стравливают, насилуют, потом кидают в выгребную яму. Насосутся нашей крови и жиреют на нашей земле. Внушают нам, что мы – высшее звено эволюции, но в конце концов мы – просто удобрение для поколений получше. Я помню каждое имя в тех досье. Ради чего?.. Мукуро хотел уничтожить всё и был прав. Отец был прав. У них просто не было оружия.       Занзас оскалился своими до нелепости белыми зубами.       – А у тебя, значит, есть?       – У меня есть.       – Ну и брехун ты, Каваллоне, – сказал Занзас, и воцарилось долгое молчание.       Потом заговорила Бьянки:       – Мы ведь не едем объявлять вендетту Старейшинам прямо сейчас? Я как-то не готова. Надо бы хоть принарядиться, нельзя же умереть некрасивой.       Дино рассмеялся. Облегчение опустошило его, в голове билась одна-единственная мысль и смутный, гневный образ Мукуро карающей Юдифью на задворках разума.       – Нет, мы едем в Кампо Императоре, к Бьякурану.       – Откуда ты знаешь, где Бьякуран?       – Реборн рассказал мне, что Эсцет свернули его исследования и выслали в глушь. Только представьте – зарыли свой собственный алмаз вместе с четырьмя лучшими выпускниками. Унизили, лишили цели, и теперь он там сходит с ума от безделья и несправедливости. Сколько, по-вашему, такая гадюка выделит яда за один укус?       – По-моему, Дино Каваллоне, – недовольно заметила Бьянки, – тебя эта гадюка цапнет первым. Не забывай, ты тоже отобрал у него кое-что очень ценное.       – Нужно просто предложить больше, – Дино беспечно отмахнулся. – Если учесть, что Бьякурана лишили буквально всего, «больше» – это не так уж много.       – Может, у твоего Бьякурана и есть повод обижаться, – в лучах рассвета лицо Занзаса казалось одним сплошным розовым ожогом, вылитый никомидийский мученик, на иконах его будут изображать с решеткой, – но с чего ты взял, что я хочу воевать? У меня до сегодняшнего дня все было отлично.       Дино поймал его взгляд в зеркале.       – Неужели?       – Завали, Каваллоне. Дай подумать.       – Огонь, иди со мной! – сказала Бьянки и засмеялась.       – Это что, какая-то хрень из Библии?       – Это Линч. Ради бога, вы двое смотрите хоть что-нибудь, кроме футбола?       – Новости, – ответили Дино и Занзас в унисон, и Дино поспешил добавить: – Еще вестерны, клянусь, видел все до единого.       – Чушь собачья твои вестерны. Тарантино – еще ладно, куда ни шло. Особенно тот, где у мужика был гранатомет вместо причиндалов.       – Ну конечно, – Бьянки закатила глаза, – из всех фильмов ты выбрал самый омерзительный!       – Ой, – вступился Дино, – ты-то зато любишь «Бешеных псов» – из-за этого маленького уродливого человечка…       – Моего маленького уродливого человечка номинировали на «Оскар»!       – Клинт Иствуд получил кучу «Оскаров»!       – Ты больной, Каваллоне, – угрюмо сказал Занзас, будто чеку из гранаты выдернул, и они перестали спорить. – Нас расплющат, как клопов. Ничего ты не добьешься.       «Феррари» взвизгнула тормозами, вильнув к обочине.       – Хочешь – выходи прямо сейчас, – предложил Дино.       Занзас щелчком отправил на обочину окурок, но промолчал.       – Поехали, – нетерпеливо сказала Бьянки, – здесь нельзя останавливаться, ты вообще смотришь на знаки?       В ее взгляде из болот прорастали цветы неизбежности. «Но и после, спустя тысячи, миллионы лет, еще можно увидеть ее сияние…» Когда-нибудь Дино расскажет Занзасу, что это слова его отца. Когда придет время.

***

      – Мой Оракул, – вежливо произнес Кикё, наклоняясь к Бьякурану чуть больше, чем того требовала конфиденциальность. – К нам гости. Через пару часов. Никак не могу распознать, сложный рельеф. Кажется, их двое. Прикажете накрыть в гостиной?       – Ну что ты, такой чудесный день и вид. Накрой на открытой веранде.       Плато продувалось ветрами со всех сторон, отношение Бьякурана к визитерам было совершенно очевидным – с таким же успехом он мог накрыть стол в руинах лаборатории.       Кикё не ошибся ни на минуту: ровно через два часа на плато, завывая мотором, въехала чванливая красная «Феррари».       – Мой оракул, щит Дино Каваллоне безупречен, но даже это не может скрыть его воодушевление. Девчонка не уверена в его благоразумии, а Занзас может отказаться в любой момент.       – Спасибо, Кикё,– Бьякуран отодвинул Кикё властным жестом и надел самую радушную улыбку, даже раскинул руки в радостном объятии, в которое, конечно, никто не пришел. Так оно и затухло, как лопнувший мыльный пузырь.       – Я так понимаю, привести вас ко мне могло лишь крайне важное дело, либо удручающее страдание так долго не общаться со мной каждый день. Я тоже скучал! – о, как же красиво и искренне это прозвучало, Бьякуран похвалил сам себя за удачный пассаж. Кикё тоже нашел его великолепным и гордо занял место за правым плечом Бьякурана.       – Прошу вас, устраивайтесь, – Бьякуран жестом указал на два сдвинутых белых ажурных столика с такими же стульями, на столиках белоснежные скатерти стремились улететь прочь, но все, что держал Бьякуран, держалось крепко. Скромный кувшин с домашним лимонадом, утопающим во льду, полуразрушенная обсерватория, едва пригодный жилой корпус, и эти белые летящие скатерти придавали картине абсурда. Зато этой картине очень подходил Бьякуран в таком же белом одеянии с роскошными эполетами.       – Итак, – пафосно начал Бьякуран, рассевшись с видом хозяина, которого обязаны просить с уважением. Сам же Кикё благочестиво и скромно устроился рядом, нога на ногу, но прикрывшись длинной полой форменного плаща. Он был здесь на своем месте и чувствовал такое превосходство, что готов был одеться в рясу – настолько ненужными были внешние проявления. – Что вам нужно? – начал Бьякуран резко, без раскланиваний.       – Война, – ответил Дино с вежливой улыбкой, очевидно, взяв на себя роль лидера.       – Звучит мило, – оценил Бьякуран, пока Кикё разливал лимонад по стаканам. – Но как-то непривлекательно. Даже Занзас сомневается в твоей затее. «Он в ярости и вообще считает, что стоит убить вас прямо сейчас и забыть об этом разговоре», – безмолвно передал Кикё. – И считает меня недостойным союзником в твоем деле, Дино Каваллоне. На чью сторону ты встанешь, если он решит убить меня прямо сейчас? Кто важнее для твоего дела?       – Занзас всегда был горяч, а каждому костру нужна искра, – вдруг вступила Бьянки.       – Так чего конкретно вы хотите от меня? Какой резон мне влезать в ваши распри?       Вместо ответа Дино Каваллоне долго разглядывал обшарпанный корпус, разбитый купол телескопной. Какая-то плохо прижатая салфетка белой чайкой улетела со стола, а из дома послышался дрожащий стеклянный стук. И все пятеро несколько минут наблюдали, как Дейзи пытается донести поднос до столиков. Когда ему это удалось, атмосфера немного разрядилась. «Будь добр, обеспечь ему после новые руки, эти совсем вышли из строя», – передал Бьякуран Кикё с благодушным выражением лица.       – Ты хочешь сказать, Бьякуран, что тебя полностью устраивает подчиняться Эсцет, и когда они отберут все твои разработки, а тебя сошлют лаборантом в какую-нибудь лабораторию, тебе и тогда нечего будет сказать? Или, может, этот великолепный замок – то, чего ты заслуживаешь?       – Я хочу сказать, что если меня не устроит что-то в руководстве Эсцет, я разберусь с этим сам. Это я нужен вам, не наоборот.       – Вот пидор, да что ты можешь один! – вспыхнул Занзас.       – Хватит, – веско произнес Каваллоне и залпом выпил эспрессо. Прегадостный, надо сказать. – У нас есть команды. Но ни одна команда в одиночку не справится с Эсцет. Ты же не будешь спорить с этим, Бьякуран? Разве не этого ты всегда хотел? Своих законов, своей власти, своего белого замка.       «Занзас считает, можно подождать годик и взять вместо вас малыша Цунаёши, если вы будете несговорчивы»       – И что же будет, если я откажусь? Подождете, пока подрастет малыш Цунаёши? А если я прямо сейчас сообщу Эсцет о вашем плане, как думаете, до каких высот они меня вознесут?       – Ты не сообщишь, – Дино откинулся на жесткую спинку садового стула. – Иначе не сидел бы здесь, в богом забытом месте, без финансирования и с риском потерять всякое доверие. Ты ждешь чего-то или прячешься. Так что скажешь, теперь мое предложение выглядит привлекательнее? – Дино рисковал: о мотивах Бьякурана он не знал ровным счетом ничего, но ночной инцидент с Мукуро сделал его бесстрашным и безрассудным – так и должны начинаться войны за Елену.       – Что ты реально тут делаешь, в этой дыре? Опыты на этом полоумном ставишь? – Занзас кивнул в сторону, откуда Дейзи приносил кофе, и заржал.       – Синьор Джессо совершенно не обязан информировать вас о своих проектах, – ровно и холодно ответил Кикё.       – Почему ты пришел сейчас, Каваллоне? Что-то случилось именно сейчас. Я хочу знать. И тогда дам ответ.       Дино казалось, что это будет сложно, что ему потребуется время, чтобы собраться и сказать это отвратительному Бьякурану, иметь дело с которым можно было только по крайней нужде. Но получилось быстро и естественно:       – Эсцет убили моего отца.       «Да тебе просто башку снес твой припадочный Мукуро», – вскипел Занзас. Все эти светские разговоры выводили его из себя.       «Мой оракул! Мукуро! Мукуро вернулся! Он в команде Каваллоне!».       Бьякуран изменился в лице на несколько секунд, а когда заговорил, тембр его был вовсе не тем благолепным и певучим – это был тон человека, на чьи границы напали, и нет ничего, что остановит его от ответной атаки.       – Итак, ты соврал мне, Дино Каваллоне. Рокудо Мукуро вернулся, и ты умолчал об этом. Ты провел церемонию приема его в команду и умолчал об этом. Ты пришел сюда мстить не за себя, но умолчал об этом. И поэтому наша сделка будет скреплена кровью, потому что нет ничего правдивее крови. Я помогу тебе с Эсцет, но моей ценой за это будет Рокудо Мукуро.       – Я не соврал, я не сказал всей информации. И это не обсуждается, – ответил Дино так же жестко. – Рокудо Мукуро – не вещь, которую можно передать. К тому же он часть моей команды и мой консумированный телепат.       – Хорошо, Дино Каваллоне. В случае, если Рокудо Мукуро сам захочет перейти ко мне, обязуешься ли ты не препятствовать ему?       – «Нет! Нет! Конечно, нет! Ты, скотина!» – хотел кричать Дино, но вслух спокойно ответил: – Я не владею членами команды, и если кто-то решит уйти, я позволю ему это.       – Дино Каваллоне! – возмутилась Бьянки. Занзас безмолвствовал. – Дино! – Бьянки дернула его за плечо, но он смотрел только в глаза Бьякурана.       – Чудно! – радостно возвестил Бьякуран. – В таком случае, скрепим сделку.       Кикё услужливо подсунул Бьякурану пергамент на три листа, словно на любой случай имел свой заранее подготовленный контракт. Дино даже не удалось его полностью прочитать. Он, честно говоря, ни на мгновение не верил, что может возникнуть такая ситуация, когда Мукуро придется отдать Бьякурану – гораздо вероятнее он собирался просто убить Бякурана и развесить части его тела на столбах или даже на случайных дорожных санктуариях, пусть бы их там клевали вороны. Так не веришь в закат на рассвете.       Бьякуран протянул руку Кикё, и тот с готовностью вложил в нее шип. Он все делал с готовностью, и даже Мукуро уже не воспринимал как нечто инородное. Это часть страсти Бьякурана, почему бы не быть частью этой страсти, разве кто-то может понимать Бьякурана лучше. Дино ойкнул против воли, и на пергамент капнула красная капля. Своей кровью Бьякуран делиться не собирался. Бьянки казалась настолько раздосадованной, что не только больше не принимала участия в разговоре, но даже не поддерживала визуального контакта. Она смотрела на разрушенный купол, в Дино всколыхнулись какие-то религиозные мотивы и затихли. Всему свое время.       – Если вы закончили, я больше не собираюсь торчать в этой дыре, – объявил Занзас.       Каваллоне обменялся с Бьякураном безопасными способами связи, и они втроем действительно сели в свою бесконечно вычурную «Феррари» и начали спуск от небожителей на грешную землю.       – Ты идиот, – первое, что сказала Бьянки, стоило им удалиться на достаточное расстояние.       – Мне нужен телепат. Эта тварь читает мои мысли, как «Республику». А ты – мудак, – добавил Занзас. – Этому скользкому уроду нельзя доверить даже кофе, а ты хочешь ставить на него в войне? Мне плевать на твоего Мукуро, но ставить на этого педика?!       – Этому скользкому уроду крайне выгодна эта война, Занзас. Он что-то не договаривает, но поверь моей интуиции – он не отступит. Иначе все мы просто умрем, – весело закончил Дино.       – Идиот, – повторила Бьянки и снова замолчала, скрестив руки на груди в знак полного протеста.