Прекрасный белый замок

      Конечно, она знала все с самого начала. Но человеческая суть такова, что стоит полить дождю или зацвести кувшинке в пруду, стоит родиться новой луне – и знания оказываются глупостью, поводом для философского диспута, а порой – несущественной мелочью, о которой легко забыть. Август душил зноем, горячая галька на дорожках искрилась под солнцем – никто не тревожил ее в ее раскаленной жажде. Зато вечерами академия наполнялась жизнью, и галька отчаянно скрипела под ногами. Хром наблюдала за всем из окна своей спальни, одинокой после выпуска. Она представляла себе море, и ее послушные киты в беспросветной темноте искали Его. Того единственного, что не приходил уже целую вечность. Они виделись в июне, а затем еще раз, не в реальности. Хром чувствовала, что Он рядом, будто вечная темнота сменилась ласковой ночью, и в ней кружит кто-то огромный и всесильный, и шорох от него похож на шепот. Он говорит: тише, моя девочка, я с тобой, спи, пока я не позову тебя. Той ночью она заснула так крепко, как давно не удавалось. Но Мукуро снова скрылся в темноте морского дна, и китовый зов уходил в никуда, простирался на десятки километров и затихал в небытии. Пустой, словно песня без слов. Хром чувствовала себя потерянной, утонувшим медальоном, оторвавшейся водорослью. С Мукуро жизнь была простой и правильной, понятной, как хирагана. Без него Хром будто снова теряла форму, растворялась в темноте, словно его взгляд делал ее живой и настоящей, а теперь, в одиночестве, у Хром снова не было самой себя. Франу было совершенно все равно, кто такая Хром, он совсем не помогал, только внушал чувство вины, а потом и вовсе уехал.       Стена выросла недавно. А может, Хром просто не замечала ее, киты плыли во всех направлениях, кроме того, где можно было на нее наткнуться. Бесконечная кирпичная стена посреди ничего, уходящая вверх до самого конца вселенной. Глухая и мертвая, сложенная так аккуратно, что даже муравей не найдет щели.       – Раньше тебя не было, – произнесла Хром в воздух. Не разговаривать же со стеной.       Стене, по всей видимости, не было дела до того, была она раньше или нет, она просто стояла там, скрываясь в темноте. Невидимая, пока не подойдешь ближе. И китовый зов не отражался от нее, а будто глох. Она впитывала звуки, и у Хром возникало чувство, будто она теряет слух и голос и открывает рот немой рыбой. Конечно, она знала все с самого начала. Но разве виновен цветок в том, что родился цветком, и разве нужно ему знать о хлорофилльном фотосинтезе, чтобы тянуться к солнцу?       – Нет.       – Прости? – Цунаёши захлопал глазами. Неужели она сказала это вслух? Как глупо.       – Цунаёши-кун, – Хром опустила взгляд и уставилась в тарелку. Сегодня на ужин давали вареную рыбу. И выглядела она, как и должна выглядеть вареная рыба: бледной и безвкусной. Интересно, что оракул делает в столовой, ведь им всегда приносят еду прямо в корпус, а на ужин или обед они ходят только для социализации. Если хотят. Так говорят.       – Мне, прости, я хотел... – Хром подняла взгляд. Цунаёши смотрел ей в лицо и мямлил невразумительно. Он будто видел в ней... Хром глубоко вздохнула, обретая форму. – Это наш последний год, и я хотел...       – Ты хотел телепата, – закончила Хром за него и тоже посмотрела прямо.       – Да, но, я... – Цунаёши смутился – еще одна деталь к ее образу. – В общем, я не такой, как другие оракулы, я не хочу... – он замялся и долго молча смотрел, а затем отмер: – прости, прости, тебе нужно поесть, я потом, ладно? Потом, – он явно хотел уйти, но почему-то не мог, будто ждал разрешения.       – Как скажешь, Цунаёши-кун, – Хром взмахнула ресницами, отпуская его, и Цунаёши ушел почти бегом. Такой странный, Мукуро говорил, это хороший выбор.       В столовой стало неуютно, потому что кто-то смотрел, Хром чувствовала взгляд всей кожей и ментальным полем. Такой тяжелый и густой, как осенние туманы. Хром осторожно оглянулась, но смотревший оказался еще осторожнее. И киты, немедленно просканировавшие помещение, его не нашли.       Она привыкла быть ничем и находила это вполне удобным. Ее не замечали в опросах и драках, будто тень, не обращались без крайней надобности, не тревожили ни в радости, ни в горе. Это было безопасно и приятно, пока Мукуро не потребовал от нее принять форму. Он вызвал Хром из небытия. Она бы стала чем угодно: ангелом, невестой, смертью, страхом, другом. Он пожелал покорную ученицу, и Хром обрела жизнь. Жизнь оказалась наркотиком, и теперь Хром жаждала ее, как ничто другое, чтобы кто-нибудь увидел ее, призвал, как призрак, вышел из темноты.       В ночной прохладе стена манила больше. Хром отпускала китов и шла к ней, садилась, чувствуя лопатками холодный жесткий камень, и смотрела в небо, гадая, заканчивается ли где-нибудь эта кладка. В мире нет ничего темнее августовского неба, это всегда был ее месяц, еще в Коа им устраивали фейерверки. Один раз зимой и другой – в августе, в самую жару. В Эстранео ей не хватало этой традиции. Хром закрыла глаза. Ментальное поле полнилось далекой китовой песней, такой же одинокой, как в бесконечное множество других ночей. А позади – блаженная немота, глухая стена отчуждения. Хром сложила ладони, будто в молитве, а затем развернула так, чтобы внутри получилось пространство, подула внутрь, немного отставив большой палец, как делают фокусники, и раскрыла. Маленькая яркая птичка взмыла вверх с ее руки. Лети, узнай, где кончается стена, пусть даже это в ледяном космосе.       – Эй, ты! Да ты, дохлая, ты! – резко окликнули сзади. Вечер только опустился, и Хром возвращалась в скорбный корпус, вокруг медленно плыли другие телепаты, как ягоды в мутном компоте. – Оглохла, что ли!       Хром остановилась и тут же развернулась – рука Гокудеры пролетела мимо ее плеча.       – Ты обалдела?! – жарко начал Гокудера, – Цунаёши – лучший, ясно тебе? Или ты дура?! Отвечай!       – Простите, – Хром склонилась в поклоне – эта форма собиралась быстрее остальных, для учеников Коа она была естественной.       – Больная?! Я тебе говорю, Цунаёши – лучший, что ты мне тут кланяешься?!       – Хаято, – Хром узнала голос Ямамото Такеши. Не то чтобы они много общались, но перелет из Японии в Италию был долгим, и Ямамото существенно скрасил его своим легким настроем. А потом еще та ночь на Рождество... – Перестань, пожалуйста. Ты ее пугаешь. Извини его, он такой несдержанный. Хаято просто волнуется, потому что ты не дала Цунаёши четкого ответа.       – Но... – Хром выпрямилась и взглянула на Ямамото с непониманием. Цунаёши не озвучил четкого вопроса, чтобы получить ответ. Но говорить такое было бы невежливо. Поэтому Хром снова потупилась: – Я понимаю, ничего страшного.       – Слушай, ты, кто тебя просил за мной ходить? Отвяжись уже!       – Не могу, – улыбнулся Ямамото, – я же твой меч.       И Хром улучила момент, чтобы удалиться, пока Гокудера распалялся, взбесившись от этого ответа. Сдержанность – одна из добродетелей. Так говорили им в Коа, и Хром верила, что весь мир таков, пока не оказалась в другом.       Стена приветствовала Хром молчанием. Даже собственное дыхание становилось здесь беззвучным. Черное небо блестело звездами, но только не в ментальном поле Хром. Там темнота была абсолютной, и только сама Хром видела в ней, как кошка. Но падающая звезда с несуществующих небес заставила Хром вздрогнуть. Звезда не погасла, а увеличилась, она все росла и росла, пока не превратилась в маленькую яркую птицу. К ее ножке был привязан свиток.       «Здесь нет входа»       Конечно, Хром знала все с самого начала. Ты можешь не думать о демонах внутри, но не можешь о них не догадываться. Хром достала из темноты кисть с тушью, потому что писать ручкой казалось кощунством, и добавила вторую строку:       «Надпись на старой табличке»       Птичка вновь улетела за стену, а у Хром запоздало забилось сердце. Быстро, как у мыши, бегущей от совы. Она не смела просить и надеяться, она не могла даже думать об этом прямо, потому что любая мысль телепата – материальна, потому что тень безмолвна и не имеет желаний, пока не наступает ее время. Китовая песня зазвучала отчаянно, Хром звала Мукуро, но ни одна телепатическая связь не может преодолеть такие расстояния. Вместо Мукуро вернулась птица с последней строкой:       «Стирает время», – прочитала Хром и прерывисто выдохнула.       – После отбоя запрещено выходить из корпуса, – раздалось рядом. Хром открыла глаза. Стена позади покрылась ночной влагой. Как случилось, что Хром задержалась там сегодня так долго? И... он нашел ее. Потому что искал. Потому что знал, где она.       – Хибари... – выдохнула Хром, впервые глядя ему в лицо и узнавая этот тяжелый взгляд. Так произносят последнюю строку в книге, после которой больше ничего нет, после которой мир, в котором ты жил, пока читал, закроется и исчезнет: – ...-сан.