Прекрасный белый замок

      Ямамото вставал засветло, чтобы встречать солнце и совершенствовать мастерство мечника. Звонко поет сталь, рассекая рассвет. В утренней влажной тишине казалось, будто мир опустел, и Ямамото остался в нем один. Странное ощущение, печальное, как журавлиный танец. Он тренировался босиком, и жухлая осенняя трава колола его тревожными вопросами. Скользкие опавшие листья, голые стволы в простуженной сизой дымке, бесконечная серая стена сквозь черную сеть ветвей, тихий свист катаны в спящем до весны парке.       Звонок на побудку прокатился эхом по территории и унес с собой умиротворение. Эстранео оживала, словно потревоженный улей. Ямамото побрел по гравиевым дорожкам к корпусу телекинетиков. Широкие хакама набрали воды с мокрой травы и тащились по земле. Гокудера, растрепанный и щуплый, как все телекинетики, вышел одним из первых. Он казался беззащитным воробьем, тонкой голой веткой, рассекающей небо трещинами, серебристые волосы, которые он в последний учебный год начал растить, свернулись сосульками от влажности.       – Привет, – произнес Ямамото и широко улыбнулся.       – Да твою ж, – поздоровался Гокудера.       – Ты на завтрак?       – Нет, на показ мод, не видишь, что ли?       Ямамото хотел ответить что-то о красоте, но благоразумно промолчал и рассмеялся, взъерошив волосы на затылке.       – Я провожу?       – Да валяй, тебя все равно не пустят.       Босиком в столовый зал действительно не пускали, даже летом.       – Да я только провожу, а потом сбегаю переоденусь.       Гокудера неопределенно махнул, мол, делай, что хочешь.       – Хаято, – начал Ямамото, стараясь поймать его взгляд. Мокрые хакама загребали гравий, будто кто-то грузный и старый шаркает по аллее в главное здание. Гокудера не смотрел. – Хаято, – повторил Ямамото и больше не ждал: – Я хотел бы обнажить меч.       – Ты его каждое утро обнажаешь, не?       – Это катана, – объяснил Ямамото, но Гокудера явно не понял.       – Да хоть ятаган! Чего тебе, Ямамото? Прибить меня собрался? Так давай быстрее, ненавижу утро.       – Я не могу тебя убить, – серьезно произнес Ямамото. – Можно, я зайду вечером?       – Что ты там сказал про меч? – Гокудера вдруг встал, и Ямамото чуть не налетел на него.       – Ты сейчас не в духе и тебе надо поесть, давай вечером, ладно? – он улыбнулся и отшагнул назад. Они незаметно дошли до главного корпуса, и Ямамото пора было возвращаться. Он пошел прочь под возмущенное: Ямамото! Какого черта! Стой!       Легко тронет стрекоза и лотос, и опавший лист.       Вечер выдался ясным и ласковым, как летний, и только печальные черные ветки, потерявшие листву, мешали обманываться. Ямамото ходил на медитацию, где обыкновенно не появлялся, чтобы успокоить волны мыслей. Они захлестывали разум и делали Ямамото рассеянным, он даже малодушно жалел о своих утренних словах. Медитация помогла, море временно улеглось, но сумерки все же спустились слишком быстро, а с ними вновь пришли неизвестность и волнение.       В корпусе телекинетиков Ямамото еще не был. Только рядом. Он часто встречал Гокудеру у Цуны, а еще по утрам, чтобы идти на занятия или на завтрак вместе, и знал только, что у них принято жить по одному. Вроде как для телекинеза это безопаснее. Зато Ямамото знал, где окно Гокудеры, и надеялся вычислить по его расположению правильную комнату. Конечно, он ошибся. Целых два раза. Какие-то незнакомые высохшие телекинетики открывали ему дверь и смотрели с непониманием и подозрением. Нужно было спросить, где живет Гокудера, но Ямамото почему-то не мог, только извинялся и шел стучать с выпрыгивающим сердцем в следующую дверь. Третья оказалась правильной. Гокудера, гораздо более хмурый и раздраженный, чем утром, но аккуратно одетый и тщательно причесанный, сложил руки на груди и перегородил собой проем.       – Ну?       Ямамото растерял все слова. Молчал и улыбался, и это длилось бы вечно, если бы Гокудера не сдался и не отступил с тихим «господи» вглубь комнаты.       – Если ты пришел помолчать – проваливай, – сообщил Гокудера, а Ямамото не мог оторваться от стен, сплошь завешенных журнальными и газетными вырезками. «Киты-убийцы вновь атакуют», «Снежного человека дважды заметили у подножья Альп», «НЛО над Кабеса Горда забрало двух кошек и сливовый пирог», «Необъяснимые исчезновения в Грэйт Смоки Маунтинс». Как Гокудере удалось договориться с комендантом своего корпуса? Ямамото бы немедленно заставили все снять.       – Мне нравится с тобой молчать, – Ямамото повернулся. Гокудера выглядел зябко. Его руки сплелись на груди и явно знаменовали собой отказ и предупреждение. И еще – беспокойство. – Но я не стану, если ты не хочешь.       – Слушай, – начал Гокудера, а Ямамото одновременно выдохнул:       – Я влюбился.       – Ты охренел? – глаза Гокудеры округлились, а руки расплелись, потому что защита явно не работала.       – Нет, – поправил Ямамото, – влюбился. В тебя. Дрозд на закате смотрится в...       – Издеваешься?! – Гокудера повысил голос, с полки у окна попадали книги, рассыпаясь бумажными конфетти. – Засунь свои сраные стихи знаешь куда?       – Прости, – Ямамото казалось, что вежливо и правильно будет улыбнуться, но улыбка не рождалась.       – Ты приперся, чтобы я проникся твоей любовью или что? На хрена ты мне это говоришь?! Что я должен ответить?       Гокудера злился, и Ямамото не понимал природу этой злости, он часто не понимал, в какой момент Гокудера вдруг вспылит и по какой причине.       – Ничего.       «Кровавый дождь испугал жителей Кюльцензау».       – Ты рука, что меня держит, я не могу противиться твоему зову, а ты не можешь разжать пальцы. Ты же тоже это чувствуешь.       – Нет.       – Ты врешь, Хаято, – оказалось, что страшно только начать. Теперь, когда назад уже не повернуть, Ямамото успокоился. В сердце бури нет места сомнениям. Ямамото снова улыбался.       – Плевать.       – Хорошо, – просто произнес Ямамото и шагнул к Гокудере вплотную. В глубине его глаз, зеленых, как майская трава, были все ответы. Если долго бродить по стеклянному лабиринту, рано или поздно выйдешь к центру. – Можно, я тебя поцелую?       Конечно, было нельзя, но Ямамото больше не был дураком и не стал ждать ответа. Гокудера одновременно отталкивал его и привлекал к себе, как магнит, что не может выбрать, какой стороной лечь. Ямамото целовался в жизни всего несколько раз, но с Гокудерой было легко. Наверное, потому что меч чувствует, куда ведет его рука.       – Держись за что-нибудь, – произнес Ямамото, и Гокудера схватился за столешницу так, что костяшки пальцев побелели. Ямамото опустился на колени, не сводя взгляда с его лица.       – Ты сдурел, – выдохнул Гокудера. – Не вздумай. Если Цунаёши узнает...       – Цунаёши здесь нет, – Ямамото уже расстегнул ремень на брюках Гокудеры и теперь стаскивал их к коленям вместе с бельем.       – Ты не можешь... – Гокудера надавил ладонью Ямамото на лоб, не давая его губам приблизиться к члену. Но Ямамото мог. Пришлось преодолеть небольшое сопротивление, пока Гокудера не смирился. Было странно, во рту член казался больше, и Ямамото не сразу подстроился, но хотелось смертельно, и лицо Гокудеры с закрытыми глазами было таким, что Ямамото готов был умереть. Он мерно надевался губами на член целую вечность и совсем потерял связь с реальностью, пока Гокудера, не издававший ни звука, не произнес не своим нервным голосом:       – Дай сюда, я сам, – он сжал член и задвигал рукой, так что во рту Ямамото осталась только головка. И Ямамото снова смотрел, как искажаются его черты, как приоткрывается рот, как на переносице складывается страдательная морщинка. Гокудера отпустил руку в самом конце, чтобы отстраниться и закрыть ей лицо, но Ямамото удержал его, и сперма пульсирующими толчками выплеснулась ему в рот. Гокудера застыл, не отнимая руку от лица и тяжело дыша, на три вечности, а затем резко отступил и мгновенно натянул брюки.       – Придурок.       Ямамото не успел сказать ни слова, для слов нужно было поверить, что это действительно произошло, а он все еще пребывал где-то в стеклянном лабиринте, откуда до реальности целая жизнь. Гокудера вылетел за дверь в два шага, и Ямамото остался один.       «Плотоядные бактерии, пожирающие мозг. Что скрывают ученые».       Он тяжело поднялся с колен, кровать Гокудеры была заправлена так идеально, словно ее никогда не касались. Ямамото раскинул руки и рухнул в нее лицом.