Прекрасный белый замок

      Холодный утренний свет, комната с дверями нараспашку. Скуало сидел на кушетке, напротив него сидел штатный психиатр Эстранео. У психиатра не было лица, голос шел откуда-то из нутра, как из консервной банки. «Что вы чувствуете?» – спросил психиатр. «Да ни хрена я не чувствую», – честно ответил Скуало. Мозгоправ опять стал рекомендовать медитировать и прочищать чакры. Скуало открыл рот, чтобы спросить, не прочистить ли ему задний…       – Скуало!       Холодный утренний свет, комната с дверями нараспашку. Скуало моргнул, и конструктивизм безупречных линий поплыл и отвалился, оголив лысые, продутые морем стены. Дверной косяк, похожий на виселицу. Деревянные рамы в трещинах от ветра. Луссурия их, вроде, побелил, но Неаполь быстро сожрал белую краску и вернул, как было. И хрен с ним, Луссурии дай волю – он еще ставенки зеленые присобачит и цветочки разведет на балконе. Скуало представил, как Занзас тушит бычки в его бегониях, и хрюкнул.       – Ой, золотко, ну как же ты так…       Что-то текло по руке. Скуало с удивлением увидел кофейную чашку – то, что от нее осталось. Густая жижа капала на пол вперемешку с его кровью.       – Блядь.       – Вот ужас! Больно? Давай подлечу! – Луссурия диким разноцветным пятном заполнил пространство, аж в глазах зарябило.       – Башку свою подлечи, – Скуало пнул его сапогом по щиколотке. – Не больно. – Стало смешно: вспомнилось вдруг, как Луссурия отметелил его в рукопашной. Рехнуться можно, еще недавно его, Скуало, ебал какой-то проигрыш на тренировке. Или давно?       Цветной калейдоскоп рассыпался. Вместо психиатра Скуало увидел недовольное лицо Орегано с поджатыми губами. Она тоже держала чашку, ну точно, омерзительный кофе Леви, он ведь сам велел сварить, чтоб ее наизнанку вывернуло.       – Ты порезался, – заметила она осуждающе.       Скуало раскрыл ладонь. Ее рассекала глубокая рваная царапина. Края покраснели, туда затекла кофейная гуща, но боли не было, только миражная пульсация в сосудах. Луссурия прижал к царапине носовой платок. Скуало не стал сопротивляться, зажал платок, который сразу пропитался кровью, и спросил:       – Чего ты приперлась?       Он напрочь не помнил, когда она приехала. Его волосы были влажные – значит, на утреннюю пробежку по набережной он все-таки выходил. А Орегано видел последний раз на выпускной церемонии. Она вообще не изменилась, та же бледная моль, затянутая в костюм, как в военный китель. Вечный идеальный студент, отличница с придыханием из псионического инкубатора.       – Кофе попить, очевидно, – Орегано перевела красноречивый взгляд на лужицу на полу.       – Тогда допивай и проваливай. У нас тут не парижский салон.       – Ты вообще знаешь, что такое Парижский салон? – Орегано швырнула ему газету, Скуало немного неуклюже поймал ее левой рукой. – А что такое дисциплина – знаешь?       – Звучит как то, чем гадят по утрам, – Скуало уставился в газету. Ну да, конечно, вон заголовок про местечковую мафиозную склоку в Торре-Аннунциата. Значит, кого-то они все-таки упустили, и этот кто-то настучал. Не могли же трупы, которые Леви так усердно зарывал в морское дно, так быстро всплыть.       – Где Занзас? – напирала Орегано.       – Дрыхнет. Ему не о чем с тобой разговаривать.       – Он лидер вашей команды. Он должен это объяснить.       – Ничего он не должен.       – Вы действовали не по регламенту. Я совершенно уверена, что вы не получали заказа на этих людей.       – С чего ты взяла, что они не сами друг друга перебили?       – Это моя работа – знать, кто, кого и когда убьет, – отрывисто сказала Орегано. – Я отвечаю за связи Эсцет со всей итальянской мафией. Одна отвечаю за таких бешеных собак, как вы, – она вдруг встала и прошлась туда-сюда, звонко цокая каблуками. – Думаешь, это легко?       – Жуть, – согласился Скуало. – Отсасывать всем разом – та еще запара.       – Скуало! Как мерзко! – от возмущения Луссурия аж все рассыпал. Рука Орегано на секунду сжалась в кулак, будто она собиралась кинуться в драку. Разозлившись, она, вроде, ожила.       – Сдается мне, ты больше меня понимаешь в том, как нужно отсасывать, – сказала она очень тихо.       Они и это знают.       Да плевать. Скуало отвел глаза.       – Не лезь в наши дела. Ты не знаешь, чего мы тут насмотрелись.       – Я видела такое, от чего твои патлы встали бы дыбом, – отрезала Орегано. Гнев развязал ей язык, Скуало даже немного развеселился. – И далеко не всё мне позволили прекратить. Но тебя и твоего Занзаса я усмирить сумею, если нужно.       – Давай обойдемся без угроз, душечка, – мягко вмешался Луссурия, отбирая у Скуало газету и методично принимаясь рвать ее на клочки. – Сама подумай, есть ли резон ссориться? Мы на одной стороне.       – Это на какой такой стороне?       – На такой, где Эсцет, мафия и весь остальной мир – против нас. И никто нам никогда не поможет.       Орегано покачала головой.       – Нет уж. У каждого своя сторона. Я защищаю свою, а для этого нужно сохранять контроль.       – Над нами, что ли?       – В том числе.       – Дура, – разозлился Скуало и тоже встал. Распахнул окно, вдохнув блеклую морось. Город окончательно почернел к близкой зиме. – Защищать она собралась! Куда ты побежишь, когда кто-нибудь решит, что ты хреново работаешь и от тебя нужно избавиться?!       – Я хорошо работаю, – отчеканила Орегано. – И предвижу любую угрозу.       – А эту предвидела?       Все умолки и обернулись. Занзас лениво висел в дверном проеме, одной рукой цепляясь за косяк, а другой наставив пистолет Орегано в лоб. У Скуало привычно сперло дыхание. Блядь. Второй год делит с этим мудаком постель, а прошибает каждый раз, как в первый. Он провел языком по зубам.       – Орегано думает, что мы перебили тех мафиози, – миролюбиво пояснил Луссурия. Будто кругом собрались одни идиоты и без него не разберутся.       – Пусть идет нахуй.       – Ты не имеешь права хранить здесь такое оружие, – сказала Орегано, глядя в черный кружок дула. Ее бледные щеки залила краска, грудь под накрахмаленной блузой ходила ходуном. Такой она казалась симпатичной, даже хорошенькой. – Немедленно сдай пистолет.       – Зря ты, душечка, приехала одна, – посетовал Луссурия. Ему явно не нравилось происходящее. – Ты же Оракул, ну в самом деле, пользовалась бы Даром…       – От меня потребуют объяснений.       – Скажи: они нарывались.       – Это невозможно. Вся местная криминальная верхушка предупреждена, куда не стоит соваться. Среди них даже паранормов нет.       – Так, – сказал Занзас, – ты много шумишь. А я хочу спать. Где мелкий ублюдок?       – Фран! – зычно гаркнул Скуало.       Повисла долгая пауза. Потом из-за плеча Занзаса высунулась морда Франа, унылая, как последний луч от подыхающего фонаря. Спряталась обратно за дверной косяк, и там Фран остался привидением в тени, таращась на Орегано, будто видел первый раз в жизни.       – Одно слово, – объяснил Занзас, – и ты вообще забудешь, зачем приезжала. А захочу – и имя свое забудешь. И как жрать и срать – тоже.       Губы Орегано дернулись.       – Он не пройдет через мои щиты.       – Хочешь проверить?       – Лучше не проверяй, – посоветовал Луссурия. – Слышала про китайскую пытку каплей воды? Если Франсуа за тебя возьмется, ты еще будешь о ней мечтать.       – Фу, – Фран вздрогнул, – если вы будете звать меня «Франсуа», я начну с вас. Честно говоря, вы мне куда меньше нравитесь, я уже…       – Пасть захлопни и делай, что приказывают! – не выдержал Скуало.       – Вы просто куча клоунов, – сказала Орегано и шагнула вперед. – Я не буду терпеть этот цирк.       Щелкнул предохранитель. Орегано остановилась.       – Выбирай, – поторопил Занзас, – пуля или Фран?       – Вам не сойдет с рук моя смерть.       – Тебя это уже ебать не будет.       – Когда от меня потребуют отчет, что я скажу?       – Фран разберется. Он не такой юродивый, каким выглядит, – вот это уже было вранье.       – Знаете что!.. Вы сами…       – Пацан, задрай шлюз, ей-богу!       Орегано закрыла глаза. Фран изможденно вздохнул, будто его гнали разгружать вагоны.       – Лучше сразу снимите щиты, – посоветовал он без всякого энтузиазма. – А то будет очень больно, всем будет фонить, и меня отругают.       Когда все закончилось, Занзас ушел. Скуало некоторое время смотрел, как машина Орегано скрывается в пелене мороси. Потом поднял одинокий осколок, прибившийся к ножке дивана, как лодка к маяку, и стиснул в ладони. И еще, и еще, изо всех сил. Между пальцами опять потекла кровь. Скуало потряс рукой, забрызгав обивку дивана. Потом долго разглядывал порез, но, так ничего и не дождавшись, замотал обратно платком. На душе скребли кошки. Вот же ссаный ноябрь, в рот его.       Занзас опять валялся на кровати, зарывшись мордой в подушку. Голая смуглая спина вздымалась в одеялах, как источенная ветром скала в море. Скуало быстро стянул водолазку, влез под ворох одеял и втиснул себя в пышущего жаром, мокрого Занзаса с такой силой, что все заболело – рука не болела, а тут стало больно, поди ты. Занзас заворочался, сдвинулся на сантиметр, тяжело, как двигается первый валун перед горным обвалом.       – Не надоело перины давить? – спросил Скуало.       – Отъебись, – буркнул Занзас.       – Уйти?       – Лежи. Холодно.       Он, кажется, задремал, а Скуало поверх его головы смотрел на кейсы с оружием, валявшиеся на столе и под столом – все, что они отобрали у местных бандитов. Тех, про которых Орегано узнала и про которых не узнает никогда. Несколько хороших винтовок, «глоки» не самой отстойной модели, груда обойм. Другого способа втихаря достать оружие не было. Может, и не понадобится еще. Сколько месяцев Каваллоне шушукался с Джессо и дошушукался наконец до дельного плана, отправил в Эсцет запрос: он готов взять Бьякурана под личный патронаж и самостоятельно финансировать его проекты. Тащить бремя на благо родины, во имя веры в науку и Господа и прочее. Старейшины разморозились на днях. Желали рассмотреть запрос на личной аудиенции. Сработало. Теперь Скуало знал время и место потенциальной смерти – тут Оракулом быть не надо.       Зато надо быть ебанутым, думал Скуало, чтобы верить в Каваллоне и его психованную тварь. И полным идиотом, чтобы не верить. Они говорили об этом с Занзасом, но больше молчали – с тех пор, как Занзас охрип от споров. Луссурия притворялся, будто ничего не происходит, и его раздражало, когда об этом напоминали. Фран саботировал любые попытки вменяемого диалога. Скуало попытался объяснить ему ситуацию раз или два, но Фран пустился в нудные рассуждения о чудовищах, зачем-то рассказал, что рыбу-прилипалу привязывают к веревке и выпускают в море, чтобы она там прилипла к черепахе, и о филиппинском омаре с ужасной клешней – почему Скуало вообще запомнил этот бред?! – и один дьявол знал, издевается он или искренне верит, что издеваются над ним. Тогда они выбросили Франа из уравнения. Не будет исполнять приказы – отправится кормить филиппинских омаров под черной водой.       Леви никто ни о чем не спрашивал.       Время на споры вышло. Сколько его вообще было, этого времени? Чем сильнее Дар – тем быстрее расплата.       Его вдруг вдавило в постель жаркой неподъемной тяжестью, будто провалился в дыру с застывающей лавой и барахтаешься там, и Скуало глухо коротко застонал, взрывая волосы Занзаса рукой в платке. Стиснул бока коленями, чувствуя, как оголенным мясом, бугор каждого шрама.       – Я думал, ты дрыхнешь.       – Не могу согреться.       – Это все ноябрь.       – Заткнись.       – Сам заткнись, – разозлился Скуало и горячечно, вслепую укусил его где-то возле уха.       Он не собирался умирать. Не раньше, чем прорубит наконец для Занзаса блядский потолок – башка уже трещит об него биться. Нет, не раньше.