Жёлтые всполохи

В свои триста сорок шесть лет Чимин прошёл все стадии горя: ярое отрицание в первые пятьдесят семь, затем ещё шестьдесят восемь ушли на гнев, торг был краток, забрав сорок два года, на протяжении следующих ста девяти лет им овладела депрессия и лишь после этого он сумел приблизиться к принятию. Хотя, скорее, Чимин бы озаглавил данный этап своей жизни как неизбежное и скоропостижное смирение. И только День Единения – оплот прошлого, то, что заставляет вновь и вновь вспоминать свои истоки, не позволяет забыть и вычеркнуть из памяти как несущественное. Ежегодно, в день осеннего равноденствия, когда фамильяры и маги собираются вместе в условленном месте, намереваясь найти свою родственную душу, Чимин приходит вглубь леса и наблюдает, потому что не прийти – значит не воздать должного уважения духам предков, оберегающих их и соединяющих нити судеб потерянных частей души. Подобное с отрочества казалось Паку немыслимо глупым. Немного романтического приукрашивания и итоговый продукт видится не просто приемлемым, нет – он желанен, о нём слагают песни, из-за него развязывают войны и за него умирают. Чимин был рождён человеком и последнее, о чём он мог мечтать – это быть проклятым на заточение в теле фамильяра и, как следствие, привязанным к какому-либо магу. Его мама, нежно прижимая так и норовящего уползти ребёнка за шкирку, рассказывала ему древние как мир легенды о рождении и воплощении священного союза фамильяра и его хранителя – мага. Он, маленький копошащийся комочек, внемал её голосу, мудрому и родному, впитывал знания с молоком, за которым так жадно тянулся, и верил в её слова как в неопровержимую истину. Это была данность, с которой они росли, которая казалась сказкой, пока, став достаточно взрослыми, он не увидел редкие, но заметные дуэты на улицах города: люди в длинных мантиях, прячущие лица в объёмных капюшонах, и разные виды животных, следовавшие тенью или гордо вышагивающие сбоку, но всегда и неизменно рядом. Мама рассказывала о том, что каждую осень на большую, мерцающую кострами поляну в глубокой чаще леса, там, где нет хода обычным людям, собираются маги и стягиваются фамильяры. Подчиняясь древним традициям, в этот день друг друга ищут потерянные, расколотые на двое осколки души, собираясь воедино лишь сакральным единением фамильяра и человека-хранителя. Так, помнит Чимин, говорил мягкий мамин голос шепотом на ухо, пока он рвался играть в густую траву к остальным детям, что носились, кувыркались через голову и со смехом скалили зубы, подражая волкам и бродячим псам, чтобы казаться страшнее. Однажды перед сном, когда наигравшийся и поужинавший Чимин лежал в своей кровати и ждал вечернего поцелуя в щеку и задувания мерцающей свечи, что всегда отбрасывала пляшущие тени по стенам, мама легла рядом, устраившись под одеялом. Она гладила его по волосам, от неё успокаивающе пахло сеном и коровьим молоком. А потом она начала свой рассказ, который звучал, словно очередная сказка. «Я знаю о чём говорю», - шептала она, - «я была знакома с одним фамильяром, милый, назовём её Суи». Её рассказ лился, словно песня, убаюкивал, но не давал уснуть окончательно, пропадая в пелене теплого сна. Она говорила: у Суи был свой человек-хранитель, его глаза были желтые, как и у неё, только в них не сквозила та теплота, что все привыкли видеть, не было нежности, не было желания защитить или даже попытки полюбить. От него пахло металлом, кровью и потом. Она любила его, а он обязан был отвечать ей в ответ ровно тем же, ведь так рассказывалось во всех сказаниях и легендах. А потом человек погиб и Суи хотела уйти следом, словно для неё не было ничего важнее, чем он. И так и было: повязанные души были продолжением друг друга, словно единое целое они существовали и так и умирали, зачастую бросаясь вслед за погибшим, словно соскальзывающая в пропасть лента, на чей конец повязали камешек. Сквозь сон Чимин хмурился, канюча: «Это не может быть концом, концы в сказках не бывают плохими», на что его целовали в лоб и непременно крепко обнимали. «А потом у Суи появился кое-кто», - продолжила она, - «маленький сын, который стал её смыслом, и имя его было Чими». На грани сна и реальности Чимину казалось, что глаза мамы мерцают ярким жёлтым цветом. «Чими… Похоже не моё имя», - бормотал он под нос заплетающимся языком. «Да, малыш, похоже». История его жизни кончилась и началась заново в двадцать один, когда проклятье настигло юношу совершенно дурацким образом. Чимин не знал, кого выставляет вон за порог своей небольшой таверны за неуплату, а в ответ блеснули лиловые глаза и старческий голос прорычал что-то на незнакомом языке. Мелькнул рукав длинной рясы и в лицо дунули белым песком, который забивался в глаза и рот, облеплял внутренности и жёг нестерпимой болью каждую клетку тела. - В твоей венах кровь существ древних как мир, а ты мелочен и жаден, словно настоящий человек. Так вернись к истокам и вспомни, кто ты на самом деле, - сказал маг и ушёл, оставляя один на один с тем, во что Чимин превратился. За все триста сорок шесть лет бессмертной жизни Чимин сумел смириться с новым собой. Данность превратилась в проклятье, а некогда расказанные сказки, которые он слушал с открытым ртом, в ночные кошмары, и Чимин зарёкся, что никогда и ни за что он не станет чьим-то фамильяром. И, когда год за годом участь так и обходила его стороной, Чимин уверовал: он действительно свой, собственный, целая душа, которая не рождена была быть фамильяром, значит, не раздробленная на части, единая. Не было и не будет человека, ради которого стоит жить, значит, и не стоит того, чтобы гибнуть.