Кривые глаза

Как только Оин убедился, что худшее позади, и риска заражения больше нет, Кили отвели в его покои, и он не выходил оттуда несколько недель. Путь домой забрал все его силы. Казалось, вместо трёх дней он постарел на три сотни лет. Даже на то, чтобы обойти вокруг кровати, у него уходило больше энергии, внимания и сосредоточенности, чем он мог позволить себе. А ещё была злость оттого, что он неправильно оценивал расстояние, спотыкался о ковры и ножки столов во время ходьбы или из-за мучительной боли, которая часто доводила его до потери сознания. Вставать с постели просто не было смысла. Кили даже не мог сходить на могилы, где захоронили останки Гиннара и Джора, во всяком случае того немногого, что нашли в опустевшем лагере орков после того, как солдаты Азога сбежали оттуда. Он хотел поговорить с вдовой Гиннара и присягнуть своей жизнью за то, что не смог защитить её мужа, но едва мог стоять достаточно долго, чтобы даже облегчиться. Позже он слышал, что она вернулась к своей матери — сестре Даина в Железные холмы. Сначала у Кили не было недостатка в посетителях, однако первое время большую часть дней он был слишком уставшим, чтобы принимать их; в конце концов поток иссяк до тонкого ручейка, и остались только члены семьи. По утрам Фили приносил ему завтрак, помогал одеваться, расчёсывал и накладывал повязку на его почти зажившее лицо, вплетая её концы в волосы. Фили говорил, что он, Кили, не должен скрывать свои шрамы, а должен гордиться ими, как боевыми ранами. И если это так уж сильно его беспокоит, то Торин уже разговаривал с мастерами из Железных холмов, которые изготавливали стеклянные глаза, да так, что их было не отличить от настоящих. Но Кили не хотел стеклянных глаз и не хотел, чтобы кто-то видел шрамы его пустых глазниц. Он просто хотел спрятаться. Мать сидела с ним по ночам, когда настроение у него было хуже некуда. Дис приносила ему ужин, помогала найти еду и донести её до рта с помощью ножа и вилки вначале. Она ложила всё, что нужно для купания, опускала и поднимала его, когда он бывал слишком слаб, чтобы забраться в ванну или вылезти из неё самому. Она пела, когда ему было слишком тоскливо, чтобы говорить. Часто Дис не спала, ожидая, пока Кили заснёт, растирала шею и плечи, когда боль становилась особенно сильной, отгоняла кошмары. Мать не отказывала ему ни в чём; она говорила, что носила и кормила его с первых дней жизни, и так будет продолжаться до тех пор, пока один из них не умрёт. Но Эребором нужно было управлять, поэтому большую часть дня Фили и мама были заняты. Зато почти каждый день в обед, без сомнения, по настоянию Торина или Дис, приходил Ори, чтобы ему почитать. Его присутствие помогало. Его воспитывала бабушка, когда мать уходила из дома, чтобы прокормить семью. Старуха ослепла от катаракты, но без проблем вела хозяйство. Именно Ори подсказал остальным разложить еду Кили на тарелках как бы по четырём сторонам света в порядке, который будет легко описать. Он подобрал крошечные пуговицы разной формы и нашил их по краям на внутренней стороне одежды младшего принца, чтобы тот смог самостоятельно распознавать цвета и узоры. И именно Ори догадался принести Кили скрипку — братья оба играли на ней раньше в Синих горах — чтобы ему было чем занять себя, когда у него не было посетителей. Кили быстро привык играть вслепую, но играть в одиночку было намного сложнее. Тауриэль тоже приходила к нему, хоть и не так регулярно. Она то возвращалась в гору, то уходила из горы, занимаясь новыми договорами и торговлей между Эребором и Лихолесьем. Кили так и не узнал, чем Торин заплатил Трандуилу за помощь на Красном холме, но всё выглядело так, будто на данный момент союзу ничто не угрожало. Фили выиграл пари на коронационную брошь: мать рассказала, что Тауриэль действительно плакала над ним, пока он спал, хотя даже в горе оставалась спокойной и величавой. Кили дразнил её из-за этого, а она толкнула его на кровать и со смехом просила ничего не говорить Леголасу, иначе её репутация воительницы будет безнадёжно испорчена. В иные ночи эльфийка согревала его, но и только: Кили знал, что она хочет большего, однако был для этого слишком измучен. Когда задували свечи, и Тауриэль крепко обнимала его, он почти что мог притвориться — почти — что не станет скучать по всполохам её рыжих волос в солнечном свете. А ещё Тауриэль приносила ему новости о том, как история о его невообразимом путешествии разошлась по Дейлу и Эсгароту и даже передавалась из уст в уста среди молодых эльфов в Лихолесье. У каждого из них была своя версия слухов о слепом босоногом гноме, который сбежал от Азога Осквернителя и прошёл двадцать миль (иногда речь шла о пятидесяти) через заросли колючих кустов и бурные реки (все были согласны в том, что часть пути Кили проплыл), чтобы предупредить подгорного короля о том, что огромная армия орков похитила наследного принца и забрала его, чтобы сделать рабом (так гласила история). — Только гном, — говорили они, — Только гном мог бы проделать такой путь. Тауриэль была с этим не согласна. — Думаю, только ты на такое способен, — говорила она Кили, её тонкие пальцы пробегали по его волосам, — Ты самое чудесное создание, которое я только видела в жизни. Однако он заметил, что Тауриэль ни разу не коснулась его лица. Однажды ночью, когда она задержалась допозна, пока Дис не ушла спать, Кили пошёл раздеться и сперва снял повязку, вместо того, чтобы, как обычно подождать, когда они погасят лампы и лягут под одеяло. Как только его шрамы стали видны в свете свечей, он услышал, что эльфийка умолкла, не договорив, и успел уловить её прерывистое дыхание прежде, чем она смогла взять себя в руки. — Всё нормально, — сказал он, — Я могу представить. — Это моя вина, если я думаю плохо, — зашептала Тауриэль, и по её голосу Кили понял, что она отвернулась от него лицом к двери. Внутри загорелась горячая ярость. — Ты никогда раньше не видела калеку? Что, у раненых эльфов отрастают новые руки и ноги? Или вы изгоняете увечных из Лихолесья, чтоб не приходилось на них смотреть? — В некотором смысле, это так, — проговорила Тауриэль больным голосом. «Ей тошно смотреть на меня», подумал Кили, — Даже лорд Трандуил из-за огня потерял зрение в одном глазу, но скрывает это за мороком. Считается, что королевским особам не подобает… Слишком поздно она поняла, что сказала, и задохнувшись, подавилась словами. Кили всегда считал её ошибки из-за их различий забавными и милыми, однако теперь он сжал кулаки и зарычал: — Вон из моей комнаты! — Кили, я не имела в виду… Я знаю, это подло с моей стороны… я пытаюсь… — Убирайся! И больше никогда сюда не приходи! Она умчалась на своих бесшумных ногах и даже дверь за собой прикрыла с тихим щелчком. Кили ухватился за кровать, но нащупал подушки слишком поздно, после того, как упал на колени. Он зарылся лицом в одеяла и закричал. ********* На пятой неделе Кили наконец начал выходить из своих покоев. Где-то в горе Ори отыскал ему тонкую лёгкую трость, но всё равно ему приходилось идти, обхватив мать или Фили за локоть. Он больше не мог притворяться, что слишком слаб и не может ходить, и должен был встретиться лицом к лицу с остальными друзьями и своим народом. За месяц Кили изучил в своих комнатах каждый дюйм и мог легко передвигаться, не спотыкаясь и не теряя ориентации в поисках мест, где оставил свою скрипку или напиток. Но за пределами его покоев по-прежнему лежал неведомый мир. Никогда прежде Кили не понимал, как сильно сбивает с толку горное эхо, насколько опасны дорожки, бегущие меж огромных провалов и лишённые даже каменных выступов по краям, как мало он знал извилистые повороты дворца, который два года был ему домом. Однако незнакомый, чёрный мир полнился островками комфорта. Было так приятно столкнуться с Двалином и Глоином неподалёку от его комнат, когда Фили впервые вывел его, а ещё было много других, кто узнавал его, пока они шли. Едва ли не каждые несколько минут Кили был вынужден останавливаться, чтобы знакомые руки могли хлопнуть его по плечу и сказать, как радостно, что он опять на ногах, как будто причиной его состояния была просто обычная лихорадка. В конце концов, Эребор не был совершенно неведомым ему царством: ещё до того, как они дошли до центра восстановленного теперь рынка, Кили догадался, что брат ведёт его в пекарню, а на следующий день он узнал эхо, когда мать вела его через зал королей. И было большим облегчением обнаружить, что всё это по-прежнему оставалось на месте там, в темноте. Всего через пару дней Фили привёл его на заседание в зал совета. От Кили не ускользнул шёпот, который раздался, когда он вошёл, и брат усадил его на стул рядом с королевским. Но он не обратил на это внимания, а расслабился и, сунув трость между колен, стал слушать голос матери откуда-то с другой стороны стола. Прежде чем Кили смог решить, как поздороваться с ней, большая группа спорящих у двери гномов привлекла всеобщее внимание. Это прибыл король, и младший принц повернул голову на голос своего дяди. Он услышал, что слова Торина прервали разговор, и развернулся к нему, а потом услышал, как дядя шагнул к его месту. Торин схватил протянутую руку племянника, сжал её своими ладонями, и Кили широко улыбнулся ему. — Я рад, что ты здесь, Кили, — шепнул король, прежде чем повернуться и поприветствовать всех, кто был в комнате. Фили привёл сюда брата не просто так: сегодняшняя повестка включала в себя принятие решения о том, продолжать ли сооружение массовых гробниц для множества мёртвых, которых нашли в Эреборе после его заселения. Все тела, многие из которых зачастую не были целыми — иногда просто ошмётки — аккуратно разложили в пустующих залах вместе со всем, что было на них или рядом. Многие гномы, которые возвращались из Синих гор и Железных холмов, находили там своих родичей и забирали тела, чтобы вернуть их в старые семейные склепы или же делали новые, которые оплачивали золотом из королевской казны. Однако через два года количество опознаний упало почти до нуля, а сотни мертвецов до сих пор продолжали лежать на местах. Многие трупы окаменели в сухом воздухе, но большинство давно найденных тел осклизли и сгнили и их пришлось оборачивать толстой промасленной тканью, чтобы не дать распространяться инфекциям и вони. И со всем этим в ближайшее время нужно было что-то решать. Были предложены массовые захоронения, и перед той злополучной охотой Кили поручили найти в горе подходящее место и составить планы сооружения, включая огромный мемориал из камня, который должен был находиться на вершине некрополя. Но за недели его вынужденного бездействия все планы полетели а тартарары, а тела сгнили ещё сильнее. Теперь в совете говорили о том, чтобы сжечь все трупы так же, как сжигали воинов, павших в битве Азанулбизар*. А прах можно было захоронить в намного меньшем и более дешёвом мемориале, ближе к главной улице Эребора. — Но эти гномы умерли ещё до того, как сожжение стало считаться почётной кончиной, — возразил Балин, — И для них было бы потрясением то, что их не упокоили в камне. И что ещё хуже, многие из них погибли в пламени дракона, как же мы можем ещё раз подвергнуть их тела огню? — Не им оплакивать мёртвых, а нам, — заметил Торин, — Ни один гном в наши дни не станет преуменьшать их заслуг, а монумент на главной улице послужит хорошим напоминанием нашей истории. Я не уверен, что его не следует скрыть в глубинах горы. Спор продолжался ещё какое-то время, и Кили с трудом следил за ходом дискуссии. Как бы быстро он не вертел головой, он всё равно не улавливал слов, не видя лиц и губ говоривших, и не всегда мог понять, кому они отвечают. Фили наклонялся к нему и шептал на ухо имена каждый раз, когда кто-то из советников вставал и высказывал своё мнение. Наконец Торин откашлялся. — Кили? — спросил он, — Твои наброски некрополя почти закончены, и совет их одобряет. Ты думаешь, они стоят таких расходов? Кили застыл, застигнутый врасплох тем, что к нему обратились так внезапно. Фили подтолкнул брата, чтобы тот встал, и он отодвинул стул и, поднявшись на ноги, свободно обхватил трость. В отличие от Фили он никогда особенно не боялся говорить перед собраниями, когда старшие позволяли ему это. Во всяком случае теперь, когда он не видел, что все на него смотрят, было намного проще. — Я думаю, мы должны придерживаться старых планов, — Кили пожал плечами и с облегчением услышал, что его голос прозвучал громко и ясно, — При всём уважении к моему королю, я не хотел бы всё время ходить мимо этого монумента. Не потому, что мы не должны помнить об этом, а потому, что нам не нужно вспоминать об этом каждый день. На главной улице уже есть памятники войнам и битвам намного меньших масштабов. Эта память будет шокировать и унижать нас всякий раз, когда мы будем иметь с ней дело, когда будем приходить, чтобы почтить их, вспоминая о том, что сделал Смауг. Масштабы некрополя, размеры имён погибших не должны быть уменьшены. Из соображений практичности, вместо того, чтобы строить сразу весь мемориал, можно провести погребение в простом склепе, и это будет так же быстро, как и кремация. А потом уже можно сосредоточиться на сооружении экстерьера согласно планам в течение примерно восемнадцати месяцев. Таковы мои мысли, исходя из моего опыта по работе с бюджетом проекта. Кили чувствовал, что цель стоила таких усилий, но почти сразу же какой-то деятель с акцентом Железных холмов буркнул в ответ: — После того, сколько нам пришлось заплатить Трандуилу за один день работы на Красном холме, может, тебе стоит пересмотреть свой бюджет. Кили повернул на голос своё окаменевшее лицо, кровь прилила к щекам. — Да? А ты бы хотел, чтобы твоя могила в виде коробки для хранения хлеба торчала перед лавками на главной улице? После его слов повисла неожиданно холодная тишина. Кили почувствовал, как его дёрнули за рукав, и быстро сел. — ты знаешь, что говорил с Даином? — прошипел ему на ухо Фили. Кили с открытым ртом повернулся к брату и быстро затряс головой. Его слова были бы грубостью по отношению к любому из старейшин его клана, но он никогда не осмелился бы так огрызаться на Даина или Торина, не говоря уже о последствиях того, что он упоминал могилу Даина, хотя тот был жив. От стыда всё внутри скрутило тугим узлом. — Кили, — тихо проговорил Торин, — Я бы хотел поговорить с тобой снаружи. Вы все, продолжайте, мы только на минуту. Кили ухватился за край стола, чтобы подняться со стула, и опять толкнул брата вниз, когда тот тоже попытался встать. У него так сильно дрожала рука, что трость застучала об пол, когда он вытянул её, чтобы подойти к дяде. Кили протянул руку, и король взял его под локоть и вывел в коридор. Как только за ними закрылась дверь, младший принц повернулся к дяде и провёл рукой по лицу. — Мне очень жаль, Торин. Я не понял, с кем говорю. Я сейчас же извинюсь перед Даином. — Ничего страшного, — Торин положил руки ему на плечи и сжимал, пока Кили не обмяк, — Я знаю, это была просто ошибка. Всё равно Даин просто дразнил тебя, он уже простил тебя; Он очень любит вас с Фили, — он сделал паузу, — Почему бы нам не позвать кого-нибудь, кто проводил бы тебя в библиотеку, где ты побудешь до конца дня? Кили поднял голову. — Что? Нет… Торин, я больше не буду говорить без приглашения, но я должен остаться. Это моя работа, и я заслуживаю того, чтобы быть здесь. — Ты всё ещё не здоров… — Я слепой, а не тупой! — выкрикнул Кили, — Это мой первый день в обществе, Торин. Я научусь понимать, с кем разговариваю. Я могу научиться, Торин, но ты должен испытать меня! Рука короля соскользнула с его плеча — должно быть, он жестом подозвал кого-то из слуг в коридоре, потому что Кили слышал приближающиеся шаги. — Нет! — он схватил Торина за воротник, на миг позабыв, что остальным для общения с окружающими прикосновения не нужны, — Не прогоняй меня, дядя. Я ведь лишился только глаз. Пожалуйста. — Кили, ты не готов, — король осторожно разжал пальцы племянника и положил их на трость, — Будь терпелив. ********* Когда Кили пришёл в библиотеку, Ори не стал расспрашивать о причинах его дурного настроения. Он ненадолго исчез, потом вернулся с вином и сыром и пока они ели, вывалил на младшего принца все недельные сплетни. В воздухе было столько пыли, что Кили ощущал на вилке её вкус, а запах пергамента и бумаги витал вокруг него, как туман. Когда закончились все свежие новости, Ори предложил принцу почитать несколько книг по истории, принесённых из заброшенных домов и залов по всей горе, которые он собрал. Кили совсем не так мечтал провести день, однако ему не хотелось портить день ещё и Ори, поэтому он свернулся в кресле калачиком, позволил приятелю устроиться напротив и слушал, как тот закидывает на стол сапоги и открывает на коленях старый, скрипучий фолиант. «Здесь хранятся мои воспоминания о короле Оине Перворожденном, сыне Глоина, вожде народа Дурина, повелителе Серых гор и моём самом дорогом друге. Они записаны Виннаром, сыном Вака, сыном брата матери короля и слугой моего лорда Оина на всю мою образованную жизнь…» Ори говорил, медленно открывая рот, что было совершенно ему несвойственно, должно быть, он переводил работу по ходу чтения. Кили откинулся на спинку кресла и сунул руки под мышки. Он жалел, что не взял с собой скрипку. Он, как мог, слушал хвалебные описания деяний короля Оина, когда он ещё был молодым капитаном и после его восшествия на престол в зрелом возрасте ста сорока семи лет, уже женатым и имеющим сына и дочь. «…той осенью, всего через два года после того, как Оин стал королём, мы отправились в Рун, чтобы обменять соль не специи, читал Ори, «Переговоры с тамошними лордами прошли очень удачно, но по пути домой двое из наших молодых слуг слегли с лихорадкой и красной сыпью на лице и груди, а через несколько дней заболели ещё четверо, включая самого короля. Нам пришлось остановиться в Козьих долинах — это старое графство, которое когда-то лежало к западу от Железных холмов, Кили…» — Я знаю, — забормотал младший принц, — Знаю, что король Оин не умрёт. Он будет править долго и мирно и всё время торговать солью. У тебя есть история поинтереснее, Ори? — Оин — это интересно, — упрекнул его Ори, — Ты должен дать мне закончить. «Как бы то ни было: в Козьих долинах, где несколько жалких поселений с трудом выживают, кормясь плодами земли, как люди. Надвигалась зима, и я ничего не мог сделать для своего господина, только укутывать его тёплыми одеялами, ставить холодные компрессы и кормить рагу из козлятины. Его терзала лихорадка, и это ужасно измучило его, заставляя бредить и часто корчиться от такой боли, что мне только и оставалось, что удерживать его на постели. Я никого не впускал в комнату, чтобы никто не увидел своего лорда в таком состоянии, и к счастью, у меня не было никаких признаков оспы. На седьмой день лихорадка спала, и он вернулся ко мне в ясном уме и мог вспомнить ответ на любой вопрос, который я ему задавал. Но всё равно, он был очень слаб и полностью лишён зрения, так что едва мог распознать, когда я открыл ставни, и яркий дневной свет упал на его лицо. Он принялся браниться и бушевать, когда узнал о своём бедственном положении, потому что очень любил красивые украшения и часто создавал их своими руками для собственного удовольствия. Он владел искусством огранки драгоценных камней и понимание их света и оттенков теперь было утрачено для него.» Кили обнаружил, что ещё глубже вжимается в кресло. Его рука непроизвольно потянулась к трости и сжала её, как будто в поисках поддержки. «На той неделе умерли трое из нашего народа, и в конце концов мы отнесли их тела родичам в Селдалр, тогда как король ехал у меня за спиной на моём пони…» Ори читал весь остаток дня. Он рассказывал, как многие придворные Оина хотели, чтобы его младший брат принял корону, но Оин боролся за трон и продолжил править Долгобородами ещё более ста лет. Король прославился тем, что первым бросался в битву и первым проливал кровь, пока не слышал боевые кличи своих солдат, которые окружали его. Оин учил своих капитанов всё время отдавать ему рапорты на кхуздуле, докладывать настолько честно, как только возможно, чтобы он мог судить о ситуации, не видя всё своими глазами и не шпионя за врагом. У него было ещё двое детей, и он умер очень популярным и успешным. Хотя, конечно, это были всего лишь слова Виннара, сына Вака. Когда Ори умолк, Кили долго сидел в тишине. — Думаю, мне лучше вернуться в свою комнату, — тихо сказал он, — Мама, наверное, уже ищет меня. — Прости, я не должен был нагружать тебя этим без предупреждения, — запинаясь, залепетал Ори, — Я нашёл эту книгу недавно на днях и очень хотел прочитать её тебе. — Нет… Спасибо тебе, — Кили выпрямился в кресле и встал. Ноги онемели, и он нащупал свою трость, — Я ценю это, Ори. Если ты… Если опять найдёшь что-то похожее, я бы хотел знать. Ори не было нужды вести его наверх; Фили пришёл ешё до того, как они закончили убирать свой обед, который съели за несколько часов до этого. Он был зол на Торина за то, что тот отослал Кили с совета, и втройне злился на себя за то, что в тот момент не стал спорить с дядей. После ухода Кили от всех планов по некрополю официально отказались; погибших в Эреборе кремируют. В основу памятника, где будут покоиться их останки, будут частично положены эскизы младшего принца для оригинального мемориала. — Им понравился твой дизайн, Кили, — убеждал брата Фили, когда они шла обратно, — Все согласились, что это был очень прогрессивный архитектурный проект. — Да ладно. Сомневаюсь, что теперь смогу сделать на этом карьеру. Хотя, королю Оину тоже говорили, что ему никогда не быть воином снова. ********* Той зимой Кили начал стрелять вслепую. Это придумал Ори. В Дейле он видел, как торговец фруктами играл в мяч со своей слепой дочерью. Мячик перекатывали из одного конца улицы в другой, и каждый раз отец ловил его в пустой горшок, о который он постукивал деревянной ложкой. Без сомнения, чтобы поймать мяч, человеку иногда приходилось тянуться, однако он ходил взад-вперёд по улице, и девчушка, целясь, внимательно следила за ним. На следующий день Ори вернулся и рассказал обо всём младшему принцу. — А смысл? — угрюмо спросил у него Кили, — Олени не будут греметь горшками, когда я пойду на охоту. А орки не станут хлопать в ладоши, прежде чем напасть на нас на дороге. Я больше никогда не смогу сбивать шишки с верхушек сосен, Ори, или стрелять птиц в полёте нам на обед. — Что ж, если тебе больше по нраву весь день сидеть и слушать, как я читаю исторические книги, тогда пожалуйста. Но я уже начинаю терять голос. Они начали тренировки в нижних залах, узких коридорах, где не было никого, кто мог бы случайно туда войти. У них была деревянная мишень, по которой Ори стучал палкой и прятался за колонной, пока Кили стрелял. Расстояние всего лишь в тридцать футов казалось целой милей. В первый день он не попал ни во что, кроме каменных стен в нескольких ярдах от цели и лёг спать таким растерянным и сердитым, что мать снова и снова спрашивала, не пойти ли ей отвесить дяде шлепков за то, что так сильно расстроил его. — Торин ни при чём, — поспешил заверить её Кили, — Просто сегодня я особенно сильно чувствую потерю, мама. Он опять начал присутствовать на заседаниях совета, мало говорил и внимательно слушал. А ещё он присоединился к Фили в работе по Эребору и большую часть дня помогал, чем только мог. Однако ему нужно было что-то только для себя. Что-то, кроме скрипки. То, что поможет ему доказать, что сегодня он справляется лучше, чем вчера. К концу второго дня с помощью Ори уже больше одного выстрела из каждых трёх попадало в деревянную мишень. И каждый раз Ори называл направление и говорил, на сколько дюймов Кили промахнулся мимо центра. И вдруг, где-то после четвёртого или пятого раза, когда он услышал, как наконечник стрелы со стуком вонзился в цель, его охватило знакомое возбуждение. Он вспомнил те времена, когда был мальчишкой в Синих горах. Тогда он был на целую голову ниже своего роста и с трудом старался справиться со старым, неподатливым луком, потому что это было лучшее из того, что его мать могла себе позволить. Торин научился стрелять в юности, когда скитался по миру после того, как сгорел Эребор, и всякий раз летними вечерами, когда у него было время, выходил на тренировки вместе с племянником. С бесконечным терпением он учил Кили не просто выпускать стрелы в нарисованный круг, стоя на месте, но и стрелять на бегу, попадать в движущуюся мишень размером не больше его ладони и наконец, стрелять со спины скачущего пони. Для молодого гнома это был тяжкий, изнурительный труд, однако это были те редкие случаи, когда Торин проводил время с сыном сестры наедине. И поначалу не тренировки с оружием, а именно этот факт был для Кили важнее всего. А потом через какое-то время любовь к ремеслу одержала верх, и уже ничто не могло остановить его. Когда Кили оттянул тетиву, знакомый трепет ожидания цели запульсировал у него в ушах, и он ощутил, как старая любовь к тренировкам воспламеняет душу, словно лесной пожар. Он знал, что деревянная мишень была где-то там, знал, что круг был на ней, неважно, видимый или нет. Цель была реальна, стрела тоже, и ему просто нужно их соединить. Выдохнуть, отпустить. Кили услышал, как сталь ударилась в дерево. Ори закричал и захлопал в ладоши. — Ого! Я бы сказал, что в этот раз девять дюймов к юго-западу! Молодчина! Кили испустил радостный рёв; он приветствовал свой успех, пока его бессловесный вопль, которому вторил громкий смех Ори, эхом не отразился от сводов пещеры. — Чего это ты такой довольный? — спросил Фили на следующее утро, — Ты лыбишься так, будто добрался до донышка дорвинионской бутылки. — Да просто чудное утречко, — ответил ему Кили. Он пока был не готов показывать Торину или Фили свои достижения. Сначала он хотел стать сильнее. Он хотел, чтобы они восприняли его всерьёз. ********* Весной, в первые тёплые деньки Кили и Ори отправились в поход на природу, чтобы попробовать стрелять в разных условиях: при ветре, шорохе деревьев и без эха горных туннелей. Это был первый раз, когда Кили покинул гору с того дня, когда он, слишком слабый, чтобы стоять, полз на коленях по гравию, протягивая руку в сторону далёкого голоса Нори. Он подумал о том, что ему придётся карабкаться по каменистым, заросшим тропинкам предгорий, и дышать стало тяжело, а сердце сжалось в груди. Но с ним будет Ори. Он не заблудится. Это будет спокойный солнечный день. Беспокоиться не о чем. В главном холле Кили поджидал сюрприз, который Ори устроил ему. Когда они дошли до ворот, он заставил принца остановиться и легко поклонился. Кили понял, что и сам кланяется. — Доброе утро, мэм. Рад, что вы смогли к нам присоединиться. — Привет, Ори. Кили, — произнёс голос Тауриэль. Эльфийка немного гнусавила, обычно это означало, что она нервничает. Кили вцепился в локоть Ори. — Привет… Тауриэль. Ты немножко пройдёшься с нами? — Ори пригласил меня пройти с вами весь путь, — тихо сказала она, и Кили услышал, как она тяжело сглотнула, — Но я не хочу испортить тебе день… Ори повернулся к младшему принцу. — Я должен был тебе рассказать. Прости. Знаешь, в общем, я немного волновался, потому что… ну правда, если что-то пойдёт не так, Кили, я не очень хорошо справляюсь в кризисных ситуациях, и Фили сказал, что стоит кого-нибудь взять… Кили разинул рот. — Фили сказал что? Он думает, мне нужна нянька, ведь так? Ори, ты вместе с нами дрался с орками, пауками и гоблинами, и ты прекрасно справляешься в кризисных ситуациях! — он покачал головой, — Почему Тауриэль? — Ну, это придумал не Фили, — сказал Ори с нотками высокомерия в голосе, — Это я. Кили скрестил на груди руки и повернулся туда, где стояла эльфийка. — Да? И ты додумался до этого сам, правда? Тауриэль прочистила горло. — Кили, я хотела поговорить с тобой раньше, но твоя мать не позволила мне. — Тем лучше для неё. Я ведь тебя вышвырнул. Ори пихнул его локтем. — Значит, Фили нельзя навязывать тебе спутников, когда ты собираешься побродить по окрестностям, а твоя мать может указывать, с кем тебе дружить? Так ты хочешь, чтоб с тобой нянчились, или нет? — Кили, — Тауриэль подошла ближе, — Я останусь, если захочешь, и больше никогда не потревожу ни тебя, ни твоего брата. Но я продолжу служить твоему дяде. Я не вернусь в лес, пока ты будешь в горе. Я всё ещё верю, что здесь для меня есть надежда. Что моё сердце до сих пор здесь. Несколько долгих минут Кили не двигался, не говорил, потому что… Махал, ему так хотелось увидеть её лицо, понять, что она чувствует, как когда-то. И если у него не было ни малейшего шанса узнать хоть что-то о её поведении, то и он отказывался давать ей какие-то знаки в ответ. Однако Кили ощущал странный внутренний дискомфорт. Он точно помнил, что Тауриэль говорила в ту ночь, когда он велел ей уйти, её мелодичный голос, короткие вздохи сожаления и паники. Эти видения были пропитаны ядом, но теперь, оглядываясь назад, Кили понимал, что источником этого яда в большинстве своём являлось его мучительное исцеление, его нетерпение, его страх. Он сравнивал эти воспоминания с памятью о Тауриэль, которую знал раньше, когда ещё мог её видеть, ту самую Тауриэль, которая покинула своего владыку и свой дом, чтобы спасти гнома, которого едва знала. Тауриэль, которая пела оленям на своём родном языке, забирая их жизни. Ту Тауриэль, которая так боялась говорить перед толпой незнакомцев, что порой ходила туда-сюда по десять-двенадцать раз, пока Кили смотрел, прикрываясь рукой, чтобы спрятать улыбку. Ту самую, что не верила в реальность вулканов, и в подробностях объясняла, что на самом деле это были драконы или балроги, которых глупые гномы принимали за стихийные бедствия. Тауриэль, которая по утрам нетерпеливо зацеловывала его с головы до ног, пока он притворялся, что спит, в надежде, что тогда она позволит ему поваляться подольше. И он так по ней скучал. — Ты можешь пойти, — тихо сказал Кили, пожимая плечами, — Для безопасности. Они по очереди несли приготовленную Ори корзину для пикника, которая пахла свежим хлебом и рулонами вяленого мяса. У них была одна бутылка с водой, а другая с вином — лёгкая снедь, которая не так уж сильно развяжет им троим языки. Ори шёл впереди и рассказывал о препятствиях прежде, чем Кили оказывался рядом с ними. — Пять шагов вверх. Большой камень слева. Несмотря на трость, Кили с тревогой отмечал про себя, насколько труднее было ориентироваться на бегущей вперёд тропке, заросшей травой и испещрённой внезапными ямами, чем на ровных дорожках Эребора. Из-за него они шли так же медленно, как течёт мёд, но всё равно это было лучше, чем упасть и разбить лицо. А ещё после нескольких недель, проведённых в постели, и лёгких прогулок в горе Кили потерял форму. Да ещё и корзинка мешала ему идти, хотя он и отказывался выпускать её из рук, пока Тауриэль тихо не сказала: — Должно быть, уже моя очередь нести эту штуку. Передай её мне. Они прошли дальше по долине, туда, где Смауг причинил не такие уж сильные разрушения, и уселись на солнце прямо у кромки деревьев. С тех пор, как они вышли из ворот, эльфийка произнесла не больше двадцати слов, но её постоянное присутствие делало Ори менее, чем обычно, склонным к сплетням и историческим россказням. На широком лугу он бросал камни, чтобы Кили мог попасть в любое дерево, от которого слышался стук, но даже при лёгком ветерке Кили не очень-то преуспел, и Ори долгое время пришлось каждый раз бегать в подлесок за стрелами. Очень скоро две из них потерялись, а Ори рыскал по округе в поисках третьей беглянки, когда сидевшая где-то слева Тауриэль сказала: — Может, перекусим немного, а потом продолжим? — Вчера у меня получалось, — пожаловался Кили, пиная сапогами заросли чертополоха у своих ног. Он терпеть не мог чертополох, — Я должен приспособиться ко всему новому, вот и всё. — Ты обязательно сможешь, — мягко сказала Тауриэль, и ему захотелось потереться лицом о её голос. Он злился на своё тело за то, что так сильно её любил, когда она считала его настолько отвратительным, — Тебе всё по плечу, Кили. Слышать такие слова от Торина или Фили было бы унизительно; их говорят ребёнку, огорчённому неудачей первых уроков, однако Кили не сомневался — потому что Тауриэль была плохой лгуньей, а ещё потому, что он хорошо её знал — она и сама действительно верила в это. Уже в который раз он подумал, что она, возможно, просто совсем не понимает смертных и считает их какими-то удивительными существами вроде энтов, способными исполнять желания или другую подобную чепуху, и тем более странным казалось то, что она хочет спать с одним из них. Зато большинству смертных она не говорила ничего такого (во всяком случае, он этого не слышал). Только ему. Они съели всю еду и выпили вино и воду. Кили быстренько хомячил всё, что передавал ему Ори, хотя бы ради того, чтобы удостовериться, что на обратном пути корзинка будет лёгкой. К концу обеда он заметил, что солнечный свет уже не так нагревает кожу, и вдруг на тыльной стороне ладони ощутил холодные прикосновения. — О нет! Только этого ещё не хватало! — заворчал Ори, — И откуда только взялись эти тучи? Шорох воды на листьях понёсся вверх по устью долины, пока эта волна не достигла ушей Кили. Дождь не был таким уж сильным, но тяжёлые капли весеннего дождя пахли теплом, которое шло от покрытой растительностью земли вокруг них. Ори подскочил, чтобы закрыть корзину, а Тауриэль уже бежала за его стрелами и прятала наконечники на случай, если они заржавеют. Кили слушал дождь, сидя на месте, подтянув колени к груди, и вода с его волос уже начинала капать на воротник. И тогда он поднял голову. — Ори, слышишь это… — А? — шаги второго гнома затихли. — Бутылка, — Кили показал туда, где в траве лежала бутылка из-под вина или воды, — Поставь её куда-нибудь. Туда, где я смогу её подстрелить! — Она стеклянная, — сказал Ори. Вероятно, он подумал о том, как будет недоволен Дори, когда узнает, что один из его драгоценных сосудов разбился вдребезги. — Я заплачу. Пожалуйста! Не очень далеко. Поставь на открытом месте. Ори подошёл, поднял бутылку с травы и отошёл на какое-то расстояние. Судя по звуку, он, должно быть, поставил её на большом камне. Тауриэль вложила в руки принца лук, пока Ори торопился назад. — Безопасно? — спросил Кили, когда эльфийка вручила ему стрелу, чтобы проверить, не стоит ли кто между ним и мишенью. — Безопасно, — подтвердил Ори, и Тауриэль повторила за ним, она была слишком взволнована, чтобы промолчать. Кили поднял лук: послушать, как капли дождя стучат по стеклянной бутылке, вслушаться, наложить стрелу на тетиву с лёгкостью, рождённой годами тренировок, прислушаться снова, оттянуть, послушать, выровнять, вдохнуть, отпустить. Раздался звон стеклянной бутылки, которая упала и покатилась вниз по камням. Ори закричал, и Тауриэль тоже кричала и хлопала в ладоши. Кили чувствовал, как его лицо расплывается в широкой улыбке, и дождь больше не казался ему таким холодным. Тауриэль похлопала его по спине. Ори побежал посмотреть и крикнул ему: — Бутылка даже не разбилась! Я гляну, можно ли найти стрелу! Стоя вот так с луком в руке, Кили ощущал себя живым и овеянным славой, как воин из книжки в библиотеке. Он повернулся и поймал пальцы Тауриэль прежде, чем успел подумать об этом, провёл ладонью по её запястью, вверх по руке. Эльфийка стояла чуть ниже по склону холма, так что только немного возвышалась над ним. Кили подался вперёд, легонько обхватил её за шею рукой, скользнув пальцами под мягкую завесу влажных от дождя волос. Он почувствовал, как она качнулась к нему, и они поцеловались; кто из них двинулся первым, так и осталось тайной. Тауриэль потянулась к его повязке, и Кили схватил её за руки раньше, чем она успела её снять. — Тебе не обязательно смотреть, — сказал он. Её ладони скользнули вниз, обхватили его лицо, и дождевая вода склеивала их кожу. — Мне всё равно, Кили, — ответила она, — Или по крайней мере, я хочу, чтобы это было так. И если я собираюсь этому научиться, то должна посмотреть на тебя. После недолгого колебания он снял повязку, а Тауриэль целовала его щёки и губы, пока Ори не поднялся на холм с найденной стрелой. Он кашлянул, напоминая, что пора вернуться домой, если они не хотят умереть от простуды. Рука Тауриэль как будто сама по себе прошлась по плечу Кили, пока он поправлял повязку на глазах. Должно быть, она повернулась к нему, потому что её голос прозвучал прямо перед ним, когда она сказала: — Когда-то я носила тебя домой. — Когда я был пьян, — напомнил он. — Не всегда. Иногда тебе просто нравилось не идти пешком. Это была правда. Было похоже, что дождь зарядил надолго, поэтому Тауриэль опустилась на одно колено, и Кили вскарабкался ей на спину. Эльфийка сплела под ним пальцы наподобие перевязи и без усилий поднялась на ноги. Она несла его назад в Эребор, пока Ори торопливо семенил следом с корзиной на голове, чтобы защититься от дождя, и горько жаловался, когда вода просачивалась между сплетёнными ветвями корзины и стекала у него по носу. А Кили думал о том, что должен показать, как он стреляет, Фили и Торину сразу, как только сможет. А ещё маме, он должен показать всем. Тогда у них не будет больше сомнений, да и у него тоже. * Азанулбизар — битва за Морию (кхузд.)