Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

Прождав до трех ночи, Ковальский лег спать, а утром его разбудила громкая ругань остававшихся ранее неизвестными соседей из третьей комнаты. Жена, по всей видимости, отбивалась отчаянно и жестоко - к двухголосной брани примешивался лязг ударяющей обо что-то твердое железной посуды. Ковальский попытался натянуть на голову худосочное одеяло, но утро, начавшееся с батальной сцены, уже завладело им, а сон отступил. Почувствовав голод, молодой человек вынужден был подняться. От вчерашнего пиршества осталось немного. Хотелось чаю. Кое-как одевшись, он вышел в коридор, побыстрее прошел мимо колышущейся от проклятий и визга занавески третьей комнаты и выбрался в гостиную. За столом баловался кофе вчерашний иноземец. Он просматривал какие-то бумаги, поэтому не замечал наблюдавшего за ним Ковальского. А тот удивлялся тому, как может повлиять на зрение удар дверью. Вчера показалось, что соседу далеко за тридцать, а то и все сорок, а теперь в мутном утреннем свете выяснилось, что тот молод, может быть, лет на пять старше самого Ковальского. Вероятно, доктор был из Северного конфедерата, потому как волосы его носили тот особый оттенок белизны, который встречается только у выходцев из тех суровых мест. Да и глаза, пусть прикрытые очками, тоже будто выцвели. Вспомнив, какую забавную манеру говорить имел этот человек, Ковальский только утвердился в своем мнении. Но довольно следить из-за угла. - Доброе утро, - объявил он и церемонно поклонился. - И вам, - с легким недоумением отозвался сосед. Ковальский испросил разрешения присоединиться к трапезе и устроился за столом, позабыв про чай. Иноземец, возможно, хотел и дальше читать свои бумаги, но у его собеседника были совсем другие планы. - Простите, - подал он голос. - Вчера было не до этого, я понимаю. Мы так и не знакомы, хотя живем в одном пансионе. - Надо же. Ковальскому показалось, что северянин над ним смеется. Хотя вероятней всего, странная интонация объяснялась произношением. Сам Ковальский, по происхождению поляк, родился на юге России и говорил лишь с едва различимым акцентом. - Кари Сорьонен к вашим услугам, - отрекомендовался иноземец. - А вас как величать? Момент, который Ковальский больше всего ненавидел в знакомстве, наступал с неотвратимостью армии Южного конфедерата. Пришло время назвать свое имя. - Мария Ковальский. Сорьонен не смеялся, и, по наблюдениям внимательно смотревшего на него в тот момент Ковальского, вовсе не нашел его имя смешным. Прочие же, с кем Ковальскому доводилось знакомиться, немедленно нарекали его "Марусей" и долго с чувством изводили, сколько бы он не пытался объяснить, что такое имя - причуда родителей, поддавшихся веянию моды, и что в Польше Марией могут звать как женщин, так и мужчин. - Нелегко вам приходится, - вдруг посочувствовал доктор. - Как вы представляетесь русским? - Вы наблюдательны, - потерялся Ковальский. - Обычно я называюсь Максимом. - Мне звать вас также? - Если будет угодно. - А ведь он вернулся с час назад, не раньше, - вспомнил Ковальский и почувствовал нечто сродни зависти и восхищения одновременно. - У вас нелегкая работа, господин Сорьонен. Позвольте выразить свое уважение... - Оставьте его при себе, - неожиданно оборвал доктор. - Вы уже третий студент-медик, который попадает ко мне в соседи. Я устал выслушивать восторженный бред от тех, кто едва переступил порог академии. Раньше, чем Ковальский успел обидеться на грубую и меткую характеристику, Сорьонен продолжил так, словно предыдущих слов и не было вовсе. - Прежде, чем вы захотите восхититься предстоящей вам работой снова, подумайте хорошенько. Пока не доучитесь курса до третьего, никаких восторгов слышать не желаю. - Будь по-вашему, - с трудом выговорил Ковальский. Разочарование подкралось быстрее, чем он мог себе представить. Иноземец все так же спокойно пил кофе и медленно раскладывал по столу растрепанные бумаги, попадая некоторыми в тарелку с давно остывшими лепешками, и не замечал, как догорала синим пламенем едва зародившаяся симпатия его будущего брата по мастерству. Ковальский проглотил подступивший к горлу ком и заговорил снова: - Вчерашний вызов... Такие случаются довольно часто, верно? - Да, - кивнул Сорьонен. - Этих вызовов большинство. Готов поручиться, и сегодня будет что-то в этом роде. А что же, у вас на этот день не назначено никаких дел? - Я должен явиться на занятия, - отозвался Ковальский кисло. - Однако не думайте, доктор, что вы одними своими угрюмыми речами сможете отвратить меня от поставленной цели. У меня есть свои причины, и они далеки от тех наивных восторгов, которые вы мне приписываете! Сорьонен улыбнулся. Ничего смешного в своих речах Ковальский не находил, но улыбка иноземца оказалась заразительной. Концовку своей возмущенной тирады Максим проглотил. - Можете вызвать меня на дуэль, если я оскорбил вашу честь, - предложил Сорьонен. - Но я смогу выделить вам время не раньше субботы. Если потерпите до того, я к вашим услугам. - В этой стране дуэли запрещены, - напомнил Ковальский. - И я не вижу поводов хвататься за оружие. Я докажу вам другим путем. Вы еще увидите. - Да успокойтесь же, наконец, - доктор поднял руки, точно сдавшийся в плен солдат. - Вижу, я уязвил ваше самолюбие. Для чего - поймете когда-нибудь сами. Какими бы ни были причины, по которым вы вступили на этот путь, они представляются серьезными хотя бы для вас. Этого уже достаточно. А их крепость проверит то самое дело, о котором вы пока только мечтаете. Перед тем, как заснуть, Ковальский представлял себе, что попросит иноземца взять его на работу, не за деньги, а лишь как бесплатного и жадного до знаний помощника. Теперь, похоже, об этом не могло быть и речи. Вчерашнее впечатление, явившее точно судьбой посланный образец благородного доктора, истаяло, оставив стереотип - циничного и задерганного человека, такого, какой одним своим видом показывает, что меньше всего его интересует благо других. Становиться таким Ковальский не хотел, поэтому решил при случае отыскать себе другого наставника. - А что же ребенок, к которому вы ездили ночью? - спросил он. Несмотря на только что принятое решение, Максим не мог справиться с любопытством. У самого было на уме несколько диагнозов, и хотелось проверить, попал ли настоящий в этот список. - Скорее всего, это была пневмония, - равнодушно сказал доктор. - Уточнить диагноз не было возможности. - Почему же? - К моему приезду ребенок уже умер. Вскрытие сделать не дали, разумеется. Знаете, Максим, в этой стране к медицине по-прежнему относятся как в средние века к ведьмовству. Ковальский на время утратил если и не дар речи, то красноречия - точно. О том, как трудно приходится с безграмотными пациентами и их родными, он слышал не раз от знакомого доктора, но правда, вся неприглядная правда предстала перед ним только теперь - в лице не выспавшегося северянина, ровным голосом сообщившего, что мальчишка умер, вероятно, от пневмонии даже раньше, чем пришла помощь. - Позвольте, но где же вы были всю ночь? Этот вопрос был верхом неприличия, и Ковальский сам не понял, зачем задал его. Не сходилось по времени, вот и все. К его удивлению, Сорьонен ответил. - Я был в кабаке. Не делайте круглых глаз, и кстати, советую вам позавтракать сейчас. В противном случае компанию вам составлю уже не я, а супруги Емельяновы из третьей комнаты. Ковальский прислушался - ссора и правда поутихла. Сорьонен с заговорщическим видом кивнул и подвинул к нему свой кофейник. - Угощайтесь. Жуя холодные оладьи, размером похожие скорее на изрядные блины, Ковальский молчал. Говорить с иноземцем было почти невозможно. Как со старшим, он не мог обсуждать то же, что со своими товарищами, а на разговоры о медицине, в которых Ковальский так нуждался, Сорьонен сходу наложил табу. Оставалась политика, но в ней Максим не был силен. Как многие сверстники, он считал войны прямым продолжением политики, и равно ненавидел и саму войну, и то, что ее порождало. Скучающий взор Ковальского обратился тогда к бумагам, коими Сорьонен завалил уже почти весь стол. Одна из неряшливых стопок вплотную подобралась к чашке Ковальского. Почерк на тех листках, которые оказались ближе всего, был разным. Объединяли только заметки, проставленные карандашом на полях. Сам огрызок карандаша обнаружился неподалеку от тарелки с оладьями. Вот доктор подхватил его, куснул, явно не замечая за собой дурной привычки, и поставил свой вердикт на очередной бумаге. У Ковальского вдруг появилось неприятное предчувствие. Сделав вид, что хочет передвинуть оладьи поближе к себе, он подгреб вместо этого часть бумаг. Вполне достаточную, чтобы понять, с чем имеет дело. С утра пораньше, вернувшись с трагичного вызова и из кабака, Кари Сорьонен проверял студенческие работы.