Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

Через неделю неприятный эпизод словно бы забылся. Ковальский редко встречал своего соседа, тот был или на ночных вызовах, или ходил по кабакам. Госпожа Мариненко как-то нехотя обмолвилась, что пару раз доктора привозили на извозчике и заносили прямо в комнату, а тот вцеплялся в сундук так, что не могли оторвать, и грязно бранился по-фински. Хозяйка пансиона надувала впалые щеки и ужасалась, до чего странные все-таки эти иноземцы, на что Ковальский сдержанно кивал. В сущности, ему было все равно, первое удивление схлынуло, а поддерживать его любопытство Сорьонен и не пытался. Так было и к лучшему. Ковальский учился, привыкал к толчее в коридорах академии, экономил деньги и бродил по городу то один, то в компании однокурсников. Петербург со всеми дворцами и влажным запахом болот не нравился ему, но Максим изо всех сил старался полюбить этот город. А вот огромные корпуса Академии - иногда приходилось бежать по извилистым переходам, чтобы не опоздать с одного занятия на другое - вызывали у Ковальского такое уважение, что не любить их он просто не мог. Мельтешение белых халатов, запах карболки, тяжелые учебники... Хватало только оживить в памяти этот образ, и на лице у Максима против воли расцветала довольная улыбка. Иногда на улице девушки принимали ее на свой счет. - Я должен сосредоточиться на учебе, - говорил Ковальский вытаращившимся от зависти сокурсникам и напускал на себя важный вид. - Ну тогда учись, Маруся, - отзывался тот или иной. - А мы не намерены упускать молодости. Упускать свою молодость Максим вовсе не собирался, но и впрямь не торопился обзаводиться женой. На первом месте все же была наука, а чтобы столь виртуозно совмещать молодость, науку и любовь, нужно было быть как минимум этим невыносимым Сорьоненом. Хотя и у того, судя по всему, на одном из этих фронтов существенно не ладилось. Дальше думать эту мысль Ковальскому было неприятно. - Так недолго и с ума сойти. - Что, прости? - Ковальский, ты разговариваешь сам с собой, - пояснил Горелов. - Это очень тревожный симптом. Тебя нужно срочно снести в анатомический театр. - Зачем? - удивился Максим. - Чтобы из тебя извлекли твоего собеседника. Представляешь, какой прорыв в науке! Ковальский недобро посмотрел на сокурсника. Мишка Горелов с третьего курса учился легко и с явным удовольствием, к тому же, был ему кем-то вроде приятеля. Из тех, с кем никогда не стал бы даже разговаривать, если бы не учеба. Отец того был морским офицером, поэтому в сочетании "военно-медицинская академия" его сына привлекало скорее первое, и в то же время, более всего и отталкивало. Горелов жил нарочито шумно и праздно, при этом не упуская своего и в учении. Ковальского он то ли донимал на общих основаниях, то ли все-таки выделял. Сам же Максим уважал Горелова хотя бы за то, что тот не называл его "Марусей". Горелов выволок его из читального зала в коридор. - Послушай, все должно иметь меру, - разглагольствовал он. - В том числе и учение. - Я понимаю, - согласился Ковальский. - Но ты не дал мне закончить подготовку к завтрашнему занятию. - И не дам, - согласился Горелов. - Сегодня твоя подготовка будет заключаться в другом. О чем шла речь, Ковальский уже догадался. Ничего иного, как ответить согласием на предложение посетить очередное питейное заведение, ему не оставалось. Это было плохо, потому как из присланных на этот месяц денег половина уже была потрачена, и расходы не получалось сократить. Теперь еще и пирушка. Из пришедших в кабак студентов Ковальский знал от силы четверть и мог вспомнить имена еще половины. Ему было неуютно, и если бы не тараторивший без остановки Горелов, Максим и вовсе предпочел бы забраться в самый дальний угол, выпить там положенное и мирно ретироваться домой. Он вполуха слушал разговоры, чаще всего далекие от медицины, и ждал, когда хмель сделает их не такими глупыми. Но облегчение все не приходило. Зато мелькнула знакомая фамилия. Против воли Ковальский стал прислушиваться. - В чем дело? - Мишка заметил так быстро, точно Ковальский вытянул шею, как индюк. - Пожалуй, ни в чем, - пожал плечами Максим. - Наверное, я обознался. - Его зря считают сумасшедшим, - продолжил пятикурсник, на правах старшего сидевший во главе стола. - Доктор Сорьонен делает именно то, что всем нам следовало бы делать. - Еще не поздно, - подхватил его собеседник. - О чем это они? - тихонько спросил Ковальский. - О Кари Сорьонене, - он ведет полевую медицину у старших курсов. Это достойный уважения врач, - сказал Горелов. - Ты разве не слышал о нем? - Такого - не слышал, - брякнул Ковальский и поймал себя на том, что ужасно боится сболтнуть лишнего. Впрочем, рассказывать честной компании о зеленоватом призраке означенного доктора, который по утрам витает в пансионе госпожи Мариненко, он бы в любом случае не стал. - Все ясно, - скривился четверокурсник, имени которого Максим не знал. - Об этом человеке ходят и другие слухи. Советую вам, Ковальский, не обращать на них внимания. Доктор Сорьонен занимается полевой медициной ежедневно, и да будет вам известно, что этот город - страшнейшее из полей брани. Сомневаюсь, что такая практика приносит деньги, но опыт, который он получает таким образом и передает нам, бесценен. - Несомненно, - подтвердил Горелов. - Мы все, конечно, тоже должны будем выйти на свои поля брани. Так выпьем же за это! Ковальский покорно выпил пунша, от которого и так уже горели щеки. Чуть позже, когда он уже не был настроен столь серьезно и нелюдимо, Горелов повязал ему сдернутую с подавальщицы косынку, а из волос соорудил куцее подобие косы. Вместе с румянцем смотрелось уморительно. Ковальский перестал возражать против "Маруси" и даже попытался разыграть комедию. Он взобрался на лавку и сложил руки у воображаемой груди. Поклонился присутствующим, едва не свалившись на Горелова, и тут замер, приметив в углу дымного зала подозрительно знакомого человека. Перед глазами плыло, да и освещался кабак скудно, но ошибиться было невозможно. Ковальский сперва подумал о том, в каком замечательном виде наблюдает его иноземец, а затем и о замечательном виде самого Сорьонена, который здесь запросто могут наблюдать его студенты. Правильней всего было отвлечь внимание на себя. Тем более что он уже и так привлек его сверх меры. Ковальский исполнил, стараясь не рухнуть с лавки, несколько па из польских народных плясок, потом все-таки запнулся, но до пола не долетел. Марусю подняли на руки и принялись качать, пока той не сделалось дурно. Тогда Ковальского выволокли на улицу, где окатили водой и привели в чувство. - Так-то лучше, - приговаривал Мишка и обмахивал полуживого от сочетания пунша и ледяной воды Ковальского. - Вот так - намного лучше. Что могло быть хорошего в том, чтобы пьяным и мокрым лежать у кабака, Ковальский не понимал и даже подумывал при случае спросить у Сорьонена. Но успел ли тот убраться прежде, чем студенты заметили его? - Ты, Ковальский, у нас молодец, далеко пойдешь, - добавил Горелов. - Я сейчас вообще никуда не пойду, - пожаловался Максим. - Лучше тут полежу. - А вот этого не надо. Давай мы тебя на извозчике домой отправим. - Давай, - согласился Максим. - Где живешь-то? Ковальский честно пытался объяснить. Улица называлась-то совсем просто, и дом был под номером восемнадцать, и пансион госпожи Мариненко извозчики должны знать. Жаль, связать воедино все эти ориентиры никак не получалось. А потом его и вовсе затошнило, и все попытки выведать, куда везти, пошли прахом. - Ну, господа, и что за опыты вы проводите над этим ребенком? Ковальский приоткрыл глаза, пытаясь понять, откуда взялся еще и ребенок. Потом решил, что голос какой-то смутно знакомый. Когда зрение чуточку прояснилось, Максиму ужасно захотелось немедленно провалиться под землю. Кари Сорьонен склонился над ним, щупая пульс, и значило это, что у всех свидетелей этого акта милосердия возник вопрос - а как попал столь славный доктор в столь паскудное заведение. Ковальский попытался уползти, но пальцы врача молниеносно схватили его за воротник, не давая ерзать. - Лежите, Ковальский, - вздохнул Сорьонен. - Горелов, Князев, Якоби - возвращайтесь туда, откуда пришли. Об этом я позабочусь лично. Ковальский вытерпел, когда доктор немилосердно запихивал его в пролетку, и когда волок вверх по ступеням смрадной лестницы пансиона. Было так страшно, что хмель если и не выветрился, то выпал в отравленном теле осадком. Потом Ковальский на время уснул, а может быть, просто потерял сознание. Пробуждение не принесло облегчения. Напротив, стало значительно хуже. Ковальский предпочел бы и не просыпаться вовсе, если бы знал, что комната будет вертеться вокруг него вместе со всем нехитрым скарбом и многочисленными тазами. Тазы, кстати, свидетельствовали о том, что Сорьонен притащил его к себе. Дождавшись, пока бешеный танец хлама немного утихнет, Ковальский осмотрелся. - Считайте себя принятым в их круг, - послышался спокойный голос доктора. Ковальскому показалось, что над ним с чувством и с полным на то правом насмехаются. - Князев, с четвертого курса, считается в этом обществе старшим, но фактически, душа сей компании - ваш друг Горелов. Не хотите спустить последние деньги, держитесь от них подальше. - Почему? - вяло уточнил Ковальский, которому было слишком плохо, чтобы громко возмущаться и по более значительным поводам, чем критика его даже не товарищей. - Ни один из них не станет хорошим врачом, - заявил Сорьонен. - А вы, если я правильно помню, хотите таковым сделаться. Максим слабо усмехнулся. Череп пронзила такая боль, что Ковальский тут же вообразил свою голову грецким орехом, расколотым на половинки. - На самом деле, - Максиму казалось очень важным сказать это именно сейчас. - Я вас спасал. - Не стоило, - улыбнулся доктор. - Как думаете, смог бы я составить достоверный портрет этой шайки, не наблюдая их часто, что называется, в среде обитания. - Но они не наблюдают вас! - Стараются не замечать, - поправил Сорьонен. - И в этом, кстати, тоже проявляется их несостоятельность как будущих врачей. - Стереотипы? - осторожно предположил Ковальский. - Нежелание видеть реальность, - кивнул иноземец. - Но довольно. Не стану утомлять вас такими разговорами. Лежите, приходите в себя. С утра дам вам похмелиться. Доктор поднял керосиновую лампу и собрался уйти, но при мысли, что придется остаться в ядовитом аду одному, Ковальский так перепугался, что схватил проходившего мимо Сорьонена за штанину. - Снова идете в кабак? - спросил он. - Вы заняли мою кровать, - усмехнулся доктор. - Мне не остается ничего иного, кроме как занять вашу. Кстати, где вы храните ключи от комнаты? Я не смог их найти. Ковальский задумался и расстроился. Ключи должны лежать в кармане плаща, а плащ, наверное, тоже где-то был. - В кармане плаща, - так он доктору и сказал. - Но я не знаю, где именно его снял. - В кабаке, - подсказал Сорьонен.- Когда танцевали на лавке. - Значит, там он и есть, - вздохнул Ковальский. - Или уже украли. Он даже попытался встать. Сорьонен сделал страшное лицо, в свете керосиновой лампы и впрямь смотревшееся жутковато, а потом сообщил, что Ковальский невыносим и сам провоцирует своего безвинного благодетеля на очередной поход по питейным заведениям. - Может быть, его забрал Горелов, - вдруг вспомнил Ковальский. - Не ходите. - Уговорили, - сдался Сорьонен.- Да и времени уже к рассвету, с этими походами не успею выспаться. Тут он оглядел свое бедное и в то же время удивительно захламленное жилище, пришел для себя к каким-то выводам и потушил керосиновую лампу. В темноте Ковальский слышал только шаги, и, к счастью для своей больной головы, никакого грохота сшибленных тазов. Минутой позже Ковальский сообразил, что занимает то единственное место в комнате, где ее хозяин мог бы отдохнуть, и попытался слезть на пол, где по его разумению, пьяному было самое место. - Не занимайтесь ерундой, - из темноты сказал доктор. - Хватит и того, что вы потеснитесь. Хилая лежанка прогнулась и взвизгнула под весом еще одного тела. Ковальский послушно уполз к сырой стене, откуда пытался высмотреть что-то кроме невнятных очертаний. - Только не вздумайте утром орать от ужаса, - неожиданно сказал Сорьонен каким-то совсем другим голосом. - Даже если не сможете вспомнить, как оказались в моей постели. - Обещаю, - сонно протянул Ковальский. Ему и впрямь спать теперь хотелось больше, чем умереть и прекратить навсегда свои мучения. Вскоре он согрелся и действительно уснул, думая вяло то об утраченном вместе с ключами плаще, то странном предупреждении чудного иноземца.