Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

Вскоре Ковальский замерз и поплотнее закутался в одеяло. Одеяло, вроде бы, что-то имело против и даже негромко выругалось на непонятном языке, потом все-таки покорилось и заключило в свои теплые объятия. Но не прошло и получаса, как жутковатый вскрик вырвал Ковальского из сна. Пожар? Нет, дымом не пахло, а странный возглас не повторялся. Ковальский решил, что это опять взялись за свое супруги Емельяновы. Может быть, даже перестарались, и теперь кого-то из голубков, только скорее, это были коршуны, придется отправлять к доктору. Максим открыл глаза и помянул буйную чету недобрым словом, а затем привычным жестом потянул одеяло на голову. Тут-то и оказалось, что сделать это невозможно, хотя бы потому, что укрыт он вовсе не хилой тряпочкой, работавшей в его жилище одеялом, а толстым пледом с причудливым рисунком. И плед этот надежно прижат к лежанке некоей сущностью, которой в своей постели Ковальский никак не ожидал. Хуже того, сразу стало понятно, что разбудили его отнюдь не Емельяновы. Доктор сидел, обхватив себя руками, и монотонно раскачивался из стороны в сторону. Лежанка отзывалась тоненьким скрипом, который Ковальский вскоре расслышал за собственным сбившимся пульсом. - Что случилось? - во рту пересохло, и голоса своего Максим не узнал. На него не отреагировали. Ковальский выждал немного, а затем тронул иноземца за плечо. Тот вяло обернулся к нему, что-то пробормотал по-фински, а затем медленно убрал руку Ковальского, встал, прошелся по комнате и замер у окна. Сквозь уцелевшее стекло пробивался свет фонарей, и виднелось бурое ночное небо. - Что... - начал Ковальский, и тут сообразил, наконец, что Сорьонен его не слышит. Доктор зачем-то взялся доставать из окна деревянную заглушку, действуя неловко, но ожесточенно. Доска не поддавалась, иноземец продолжал методично добывать ее, пытаясь подцепить и вырвать гвоздики. Ковальский, щурясь от боли в голове и внезапно нахлынувшего ужаса, соскочил с лежанки и, запинаясь об каждый таз, подбежал к доктору. Тот уже покончил с заглушкой, и теперь зачем-то примеривался к окну. Разбуженному среди ночи Ковальскому подумалось нехорошее. - Вы что, убиваться собрались? - дрожащим голосом спросил он. - Да как же можно? Ответа не было. От этого стало так жутко, что Ковальский, наплевав на различия в статусе, грубо рванул иноземца за плечи и оттащил от окна. Тот и сопротивлялся, и не проронил ни слова. Замешкавшись на секунду, Максим снова его едва не упустил, но сумел одолеть и, не придумав ничего лучше, поволок обратно к лежанке. Кое-как усадив и не решаясь отпустить, Ковальский пытался понять, что произошло. Доктор был сам не свой, и приходить в сознание не желал. Точно спал, но мог двигаться и совершать какие-то действия. Что делать с таким состоянием, он понятия не имел. Разумнее всего казалось уложить больного и дождаться, пока тот очнется самостоятельно. Это Ковальский и сделал, ежась от сквозняка, радостно бросившегося в открытое окно. - Нашел время вылезать, - пожаловался Максим. Спустя несколько минут доктор вроде бы успокоился. Ковальский почувствовал, что тот расслабился и, кажется, уснул. Вставать было боязно, и он на всякий случай выждал еще, прежде чем подняться и водворить на место заглушку в окне. Думать о том, с чего вдруг Сорьонен в бессознательном состоянии решил покончить с собой, не было сил. Ковальский пообещал, что разберется с этим утром, может быть, у него хотя бы голова не будет болеть. И ему все-таки очень хотелось спать. - Домой хочется? - Горелов сидел на подоконнике, прижавшись лбом к мокрому от дождя стеклу. У третьего курса вот-вот должны были начаться занятия в клиниках, но почему-то до сих пор не начались, и Мишка праздно шатался, изводя всех и каждого в отдельности. Очередь Ковальского пришла ближе к полудню. - Хочется, - согласился Максим. - Хотя не представляю, как мне туда попасть. Ехать в Академию пришлось на извозчике, потому что запасного плаща не было, а одалживать Ковальский постеснялся. Тем более что единственного человека, к которому можно было обратиться с подобной просьбой, он пожалел будить. Неудавшийся самоубийца крепко спал, игнорируя и привычные утренние вопли Емельяновых, и своего невольного спасителя, который с грохотом прокладывал себе путь сквозь первозданную гармонию хаоса. - Плащ заберешь у Якоби, он с ним с самого утра бегает, - сказал Горелов. - А ключи возьми. Ты где ночевал-то? Чай, в клинике у Сорьонена? Ковальский едва не ляпнул, что у доктора не то, что клиники - жилья-то нормального нет, но вовремя сдержался. К тому же, клиника могла и существовать, а он просто чего-то не знать. - Почти что дома, - уклончиво отозвался он. - В гостиной. Горелов хмыкнул и нарочито широко зевнул. Никаких следов похмельных мучений на лице друга не было, и Ковальскому уже самому с трудом верилось, что это в действительности он сам пытался отдать богу душу в луже у кабака. - Понятно. А жаль, ты рано ушел. Потом веселее было. Князев удумал осматривать пьяного, а тот очнулся и ну отбиваться! То-то была потеха. - Осмотрели? - холодно уточнил Ковальский, у которого теперь не шли из головы слова доктора. - Никак нет, ваше высокоблагородие! - отрапортовал Горелов и, оттянув воротник, продемонстрировал изрядный синяк на шее. - К пациенту подоспело подкрепление в виде трех хмельных извозчиков, и те медицинскую роту вышвырнули на улицу, в ту самую лужу, где ранее проводились реанимационные мероприятия кадета Ковальского. А упомянутый Ковальский был похищен, точно трепетная красавица во французском романе, таинственным незнакомцем, в коем при более детальном рассмотрении опознан всеми уважаемый преподаватель полевой медицины... - Он мой сосед, - зло проговорил Ковальский, которому и смешно и тошно было слушать эту галиматью. По всей вероятности, оттого, что медицина была для Мишки Горелова и его товарищей не более чем потехой, а такого отношения Ковальский не терпел. Сорьонен оказывался прав в своих неизменно циничных комментариях. - Надо же! - восхитился Мишка. - И как сей ценный факт укрылся от нашего внимания? - Врачебная тайна! - авторитетно заявил Ковальский. - Это нужно расследовать, - не унимался Горелов. - Жизнь замечательных людей не должна быть секретом. Хотя бы от просвещенной общественности. Ковальский чувствовал, как в нем что-то закипает. Мерзкое и удивительно правильное. Хотелось дать Горелову в ухо или хотя бы высказать что-нибудь резкое и уничижительное, в духе Сорьонена, но ничего не приходило на ум. Мишка словно почуял его уязвимое место, и теперь, устав насмехаться над жаждой знаний, примеривался к новой мишени. - Доктор принимает на дому? - миролюбиво спросил Горелов. - Вряд ли, - покачал головой Ковальский.- Избавь меня от этих расспросов, я видел этого человека пару раз в жизни. - Ну-ну. Ковальского панибратски схватили за плечо и потрясли, точно обморочного. - Очнись, Маруся, - пропел Мишка. - Ты все еще под впечатлением от вчерашнего спасения, или же до сих пор не выветрились пары алкоголя? Врач должен быть беспристрастен в изобличении человеческих болезней, помнишь? - Кто бы говорил, - подумал Ковальский, но вслух ничего не сказал. "Маруся" из уст Горелова его совершенно не порадовала, и он уже понял, что дружбы с этим человеком не получится. Тем лучше. - Да и потом, будет тебе известно, что о твоем многоуважаемом соседе ходят достаточно интересные слухи, окажись которые правдой, немедленно привели бы того к увольнению. А до этого, кстати говоря, и так недалеко, учитывая, что отнюдь не все в ученом совете одобряют те методы, которые использует доктор Сорьонен. - Какие еще методы? - не выдержал Ковальский. - Получения знаний, - сощурился Мишка. - Представь себе, не всем нравится, что некий иноземный врач ночами лечит фабричных рабочих и беглых рекрутов. - Это можно понять, - Максим нахмурился. - Но такое отношение - лишь следствие предубеждений. - Разумеется, - хмыкнул Горелов. - Разумеется. Что ж, не стану с тобой спорить, а то твой сумрачный вид наталкивает меня на мысли, что в случае чего я не уйду без тумаков. Их мне и вчера хватило. Бывай, друг Ковальский, надумаешь еще выпить пунша - приглашай! Ковальский так и остался в коридоре. В кармане нагрелись крепко сжатые в кулаке ключи. Максим отпустил их и вытер рукой лоб. Смятение охватило его - все эти слухи, интриги, непонятные истории, в которые, судя по всему, его сосед впутывался с завидной вероятностью, клуб бездельников, считающих себя врачами - этого было слишком много, и все вышеназванное никакого отношения к медицине не имело. За эту мысль Ковальский и уцепился. Он приехал учиться медицине, а не плести заговоры и пить пунш. Но кое-что не давало покоя, оно единственное приходилось по медицинской части. Ковальский был совершенно уверен, что с его соседом творилось нечто странное, и довело того уже до жуткого состояния. Теперь еще выяснилось, что про доктора ходят какие-то совсем уж неприятные слухи. Лучше всего было не обращать внимания, но Максим все еще ежился от ужаса, стоило только вспомнить пустые глаза человека, собиравшегося умереть, не просыпаясь.