Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

Проснулся Ковальский вялый и явно больной. Ему было душно, и он не сразу сообразил, что виной тому не чудовищный жар, а то самое одеяло, которое он так нахваливал ночью. Ковальский выбрался из-под его гнета, увидал освещенную слабым дневным светом комнату, тазы, беспорядок и решительно ничего живого. Разве что в этом бардаке плодились какие-нибудь смертоносные организмы. Доктор уже успел куда-то сбежать, и очень скоро Ковальский понял, почему. Его часы, добротные, а потому пережившие немало ударов судьбы, лежали рядом на простыне и бессердечно показывали полдень. Занятия начались четыре часа назад. Даже если он соберется быстро, успеет только к концу последней лекции. Идти в Академию смысла не имело, но Максиму все равно сделалось стыдно и неспокойно. Он выполз из постели, отмечая мимоходом, что действительно умудрился заболеть, и побрел к тазу для умывания. Там-то и дожидалась записка, придавленная мятой жестяной кружкой. Такой посуды Ковальский не видел очень давно - в последний раз, когда учился в гимназии. У однокашника отец вернулся с Южного фронта и принес в качестве сувениров такую вот кружку сыну и деревянную ногу себе. Откуда взяться военному трофею у Сорьонена, Максим не представлял. Он вытащил подмокшую записку и прочел: "Ковальский, Не смейте выходить из дома, не то я определю вас лечиться в клинику Академии. К.Сорьонен." Что такое академические клиники, Ковальский уже знал и в который раз содрогнулся. В искусстве изощренно топтать чужие мозоли Сорьонену не было равных. Лежать в компании больных рабочих и извозчиков, готовых в обмен на лечение служить учебным пособием для студентов, Максиму совсем не хотелось. Тем более что среди последних должны быть и Горелов с компанией, а уж они не упустят случая погоревать о судьбе занемогшей Маруси. В дверь постучали, а затем, не дожидаясь ответа, появилась госпожа Мариненко в переднике. Ковальский дернулся, но слишком уж большим было расстояние от умывального таза до лежанки. Так он и замер, одетый в одно исподнее, пока домоправительница с нарочито благочестивым видом поставила на замусоренный стол поднос. - Вот, доктор велел вам сварить, - буркнула она. - Да не стойте на сквозняке голый, болеете же! Не в силах противиться такому приказу, Ковальский метнулся к своей одежде, но облачиться в нее не успел. - В кровать! - рявкнула старушка тоном старого солдата. Максим повиновался и оттуда с виноватым видом наблюдал, как хозяйка пансиона наливает ему что-то в тарелку. - Лазарет тоже мне устроил, - прокомментировала она, подавая кушанье Ковальскому. - И вы тоже, молодой такой, а уже болеть наладились. - Виноват, - пробубнил Ковальский. - Больше не буду. - Доктор вернется скоро, его в клинику вызвали. Вы еще лежать будете? - Не знаю. - Там к нему человек один пришел, пусть бы в комнате подождал? - Пациент? - Нет, говорит, знакомый. Старушка всем своим видом излучала подозрительность и явно хотела переложить заботу о внезапном госте на Ковальского. Тот съежился, представляя, как будет сидеть в комнате и жутковато молчать вчерашний военный. - Вы уж за ним присмотрите, - распорядилась Мариненко. - А то некогда мне. Подхватив свою утварь, хозяйка выпорхнула за дверь, каким-то чудом ни обо что не запнувшись. Ковальский с сомнением принюхивался к куриному бульону и размышлял о том, что тело человеческое - величайшая из загадок. Когда только успел он простудиться - в луже у кабака, или пока утром под дождем добирался на учебу без плаща. Результат был одинаков. А ведь те же крестьяне трудятся в любую погоду. Как открылась дверь на этот раз, Ковальский не услышал, и гостя смог рассмотреть только когда тот склонился над ним и протянул маленькую коричневую, точно у обезьянки, ладошку. - Добрый день, милейший, - с сильным и непонятным акцентом поздоровался этот человек. - Меня зовут Тао Мэй. Ковальский выпростал из-под одеяла руку. - Максим Ковальский. - Рад знакомству! Ковальский во все глаза таращился на человека, пожаловавшего к Сорьонену в гости. Тот был совсем небольшого роста, смуглый, узкоглазый - видимо, родом из Великой Азии. Несмотря на то, что в помещении было совсем не холодно, Тао Мэй не снимал меховой шапки и тулупа, ранней осенью довольно неуместных. Пахло от него какими-то благовониями, дымом, потом и лошадью. - Простите, я не знаю, когда вернется доктор Сорьонен... - заговорил Ковальский, но азиат бесцеремонно схватил его за запястье и замер, сделав знак помолчать. - И какой он поставил вам диагноз? - спустя минуту, поинтересовался Тао Мэй. - Не имею представления, - опешил Ковальский. - Я проснулся здесь и нашел только записку с указанием не покидать дома. - Он на улице вас подобрал? Это что-то новенькое. - Я живу в соседней комнате. - Ну, тогда следует его дождаться и узнать. - Я серьезно болен? - Ковальский забеспокоился. Слечь на несколько недель и пропустить столько лекций - этого он меньше всего хотел. - Вы здоровы, - возвестил Тао Мэй. - Но баланс трех причин в вашем организме нарушен. Самость есть корень страдания, вот что я вам скажу. Ковальский испытывал острое желание назвать уроженца Великой Азии шарлатаном и выставить за дверь, но если этого в свое время не сделал Сорьонен, то не следует и ему. - Самость? - осторожно переспросил он. - Не знаю такой болезни или возбудителя. - Возбудителя? Что ж, верно подмечено. Стремление обладать, жажда чего-либо - это ли не проявление самости? - Вероятно, - бездумно согласился Ковальский и сразу об этом пожалел. Тао Мэй уставился на него так, точно хотел разглядеть сквозь тело стену. Максиму сделалось не по себе. Он решил отвлечься и принялся за бульон. - А вот этого не нужно. В ту же секунду чашка с бульоном была у него отобрана и поселилась на полу под лежанкой. Тао Мэй возвышался над ним, точно злой божок из географического журнала, и грозно сверкал узкими, широко посаженными глазками. При этом азиат не прекращал улыбаться, хотя трудно было усомниться в серьезности его намерений. - Лучше вам пить не это, - авторитетно заявил он. - Я другое приготовлю, подождите. - Но назначение доктора... - возразил Ковальский осторожно. - Я тоже доктор, - улыбнулся Тао Мэй. - Это просто у меня фамилия неправильная. Чего было неправильного в фамилии азиата, Ковальский не понял, но в остальном немного успокоился. Покуда этот странный тип будет готовить свои шарлатанские снадобья, Сорьонен успеет вернуться и спасти его. Если, конечно, не заглянет по дороге в кабак. Однако спустя полчаса, в течение которых, наверное, Тао Мэй изгонял госпожу Мариненко из кухни, точно шаман злого духа, Сорьонен не появился, зато азиатский его коллега стоял над Ковальским довольный и протягивал чашку с чем-то куда более зловещим, нежели куриный бульон. - Ох, господи! - Ковальский против воли отшатнулся. Он с детства знал, что все мало-мальски действенные лекарства либо отвратительны на вкус, либо зловонны. Снадобье Тао Мэя, похоже, являло собой сочетание обоих этих качеств. - Что это? - Вам так нужно знать? - хитро осведомился азиат. - Я учусь на врача. - Ужасно, - расстроился Тао Мэй. - Что, ваше снадобье, - слово "шарлатанское" Ковальский проглотил, как горькую пилюлю, - на меня в таком случае не подействует? - Почему же, подействует. Вы пейте, пока не остыло. И доктор протянул чашку Ковальскому. Тот обреченно принял снадобье и, зажмурившись, отхлебнул немного. На вкус было странно, но не настолько, чтобы немедленно выплюнуть. Максим сделал еще глоток и понял, что сможет одолеть всю чашку, и вероятно, от этого не испустит дух. - Трудней всего, молодой человек, лечить знаете кого? Родных, учителей и врачей. Первые не слышат, вторые и третьи думают, что сами все знают. Давно ли вы учитесь? - Три недели. - Тогда ничего страшного, - обнадежил Тао Мэй. - Ну, как вам мое снадобье? - Горячее. И очень странно пахнет. - Это курдючный жир, - улыбнулся азиат. - Он дает такой запах. В основе же лежит зеленый чай, а также кобылье молоко и некоторые травы, названия которых ничего не скажут европейцу. - И все это было на кухне у госпожи Мариненко? - удивился Ковальский. - Я принес с собой. Отставив пустую чашку, Ковальский меланхолично подумал о том, что Тао Мэй поступил очень разумно, не назвав ингредиентов до того, как его пациент покончил с питьем. Судя по составу, снадобье было безвредно, хотя теперь от него сделалось особенно жарко и потянуло спать. - Половина наших бед - от холода, - словно услышав его мысли, заявил доктор. - Вам тепло нужно. И одевайтесь лучше. - Вы меня отравили? - сонно поинтересовался Ковальский. - Вряд ли, - хмыкнул Тао Мэй. Дверь хлопнула, и на пороге возник Сорьонен. Увидев азиатского коллегу, он, очевидно, пришел в некоторое замешательство. Тао Мэй же радостно подскочил и бросился жать северянину руку. - Слишком поздно подоспела помощь, - вздохнул Ковальский. - Вас уже просветили? - удивился Сорьонен. - Только уморили, - пожаловался Максим. - Тогда я не так уж опоздал. Азиатский и северный доктор о чем-то заговорили, но Ковальский не в состоянии был воспринимать. Снадобье унесло его в мир сухих пряных ветров и бурых степей, которых он никогда не видел.