Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

- Вы теперь жить у меня будете, Ковальский? Максим все еще спал, так что было ему безразлично, где жить, главное, чтобы не пришлось выбираться из постели. Он сам не понял, как ответил, но доктора что-то не устроило. - Господи, да чем же вас опоил этот кочевник? - воскликнул он. - Сейчас вспомню, - пообещал Ковальский и проснулся. Его, оказывается, трясли за плечо. Пока что довольно вежливо, но терпение у Сорьонена уже заканчивалось. - Ой, - удивился Максим. В комнате было темно. Проникавший сквозь узкое, как бойница, окно уличный свет бросал на стекла докторских очков зловещие блики. - Давайте-ка я вам пульс смерю, - предложил иноземец и уселся на краешек лежанки. - Не нравитесь вы мне. Совершенно. - Да знаю я, - улыбнулся Максим. - Я вам что назначил принимать? Ковальский указал куда-то под лежанку, где, теоретически, все еще могла прятаться тарелка с бульоном. - То-то же и оно, - согласился доктор. - А вы вместо этого что пили? - Так ваш доктор с неправильной фамилией... - вспомнил Максим. - Кстати, почему это у него неправильная фамилия? Сорьонен принялся считать его пульс. Ковальскому показалось, что доктор серьезно обеспокоен. Во всяком случае, яду в нем как-то поубавилось. Собственные шутки о том, что Тао Мэй его отравил, вдруг сделались не смешными. - С его слов в Великой Азии фамилии даются сообразно роду занятий, - пояснил Сорьонен. Пальцы его на своем запястье Ковальский ощущал холодными птичьими когтями. - Так вот, "Тао" - это гончары. - Гончар не может быть врачом? Не пережиток ли это прошлого, судить по фамилии? Доктор выпустил его руку и поглядел будто бы с усмешкой. - Не в вашем положении критиковать старые порядки, - напомнил он неожиданно мрачно. Ковальский подавил желание сглотнуть и прислушался к себе. Тело было словно вареное, но ощущалось куда более своим, чем после недавней попойки. Истолковав настороженность пациента как-то по-своему, Сорьонен ободряюще улыбнулся и сказал: - В моей стране вообще далеко не у всех есть фамилии. При необходимости их чаще берут от местности. Разумеется, они не значат ничего, в них нет ни предназначения, ни указания судьбы. Пекка, который живет у озера, Пеккой и останется. - И Тао останется врачом, - докончил Максим. Доктор кивнул и потребовал предъявить спину, чтобы простучать легкие. Ковальский лежал, затаив дыхание, и пытался перенять тонкости еще не знакомого умения, но вместо этого ежился. Руки у Сорьонена были такими жесткими и застывшими, будто бы он долго держал их в снегу. - Перевернитесь. Разумеется, доктор и не думал что-то объяснять. Как будто дал себе зарок его, Ковальского, ни в коем случае не учить, и хотя ежеминутно нарушал его в мелочах, в отношении медицины соблюдал строго. - Накройтесь, не то продует, - порекомендовал Сорьонен и лично подоткнул Ковальскому одеяло, отчего тот почувствовал себя тяжело больным и замер в ожидании диагноза. Как назло иноземец медлил, откладывая неизбежное. - А я было поверил, что Мэй и правда уморил вас своими смердящими снадобьями. Это был бы первый и уникальный случай. Сорьонен похоже, все это время умело и с удовольствием его разыгрывал, а теперь ждал результата, которым мог бы насладиться. Дышать, как выброшенная на берег рыбина, Ковальский не стал и только нарочито равнодушно слушал. - В Великой Азии своя медицина, нам трудно ее понимать и, тем более, предсказывать возможный эффект от ее средств, - напустив на себя серьезный вид, провозгласил доктор. - Но ваш друг, похоже, был вполне уверен в своем снадобье, - напомнил Ковальский. - Мой друг, - эхом отозвался Сорьонен. - Ну, пускай это будет мой друг. Так что, вы и впрямь намерены жить у меня? Ковальский уже и забыл, что у него это спрашивали. Если говорить откровенно, он не возражал. Хотя в комнате следовало прибраться, а самого ее хозяина обезопасить как-то от этих странных ночных вылазок. И еще неплохо бы обзавестись еще одной лежанкой. Поймав себя на мысленном обустройстве чужого жилища, Ковальский хмыкнул и немедленно перестал. Причина, по которой к Сорьонену тянуло, напомнила о себе черным пятном на половине окна. Неразгаданная тайна, первая попытка самостоятельного лечения и по-настоящему интересный пациент. Или человек. Разделять их не получалось. - А вы и впрямь намерены выбираться в окно при каждом удобном случае? Для меня нет иной причины стеснять вас, - сказал Максим частично и для себя тоже. - Рановато для геройства, не хватает ни сил, ни знаний, - флегматично заметил доктор. - К тому же, сиделка из вас пока что даже не второсортная. Скорее это я при вас сестрой милосердия. - Мне намного лучше, - поспешил заверить Максим. - Медицина Великой Азии творит чудеса. Кстати, а вы испытывали на себе ее действие? - Не приходилось, - пожал плечами Сорьонен. - И вас пытался уберечь. - Очень рекомендую, - мстительно проговорил Ковальский. - Страх повторно глотать эти зловонные снадобья излечит от любой болезни. Сорьонен понимающе хмыкнул. - Я ценю ваше гостеприимство, - сказал Максим. - Но и разрешении помню. Если я так уж мешаю, ночные дежурства вполне можно заменить обходами. Не каждые же пять минут у вас эти припадки... - Да что вы знаете! Только что он был спокоен, и вот подскочил и навис, точно зловещая горгулья на крыше готического собора. Ковальский поборол желание с головой накрыться одеялом, чтобы спрятаться под ним от собственноручно вызванного к жизни чудовища. - А еще можно нанять работника и заколотить снаружи это окно, - как ни в чем не бывало предложил он. - Как думаете, одобрит госпожа Мариненко эту идею? - Не трудитесь. Доктор отступил. - А, по-моему, это неплохая мысль. - Я сказал - не трудитесь, - повторил Сорьонен. - Я на днях съезжаю. Ковальский, вопреки распоряжению врача изображавший полуобнаженную древнегреческую статую, почувствовал себя отчего-то обманутым. - На другую квартиру? - предположил он. - Да, - кивнул доктор. Ковальский сник. Бессилие оказалось обидным. То, что доктор исчезнет из поля зрения, значило - тайна не будет раскрыта. И вероятно, под окном нового жилья этого человека не окажется крыши. - Вы не из-за меня ли? - рискнул сказать Максим. - У меня чувство такое, что я влез с головой в какое-то темное дело, и теперь меня, как ненужного свидетеля, должно устранить. Ковальский успел догадываться, что доктор тяготится своим невольным спасителем, хотя виду и не подает. - Чушь какая, - Сорьонен тихо рассмеялся. - Вы себе слишком большое значение придаете. Ковальский, наконец, встал. Его слегка пошатывало, но ходить не мешало. - Пойду, - сказал он и принялся озираться в поисках своей одежды. Только ее, кажется, безвозвратно поглотил царящий вокруг хаос. Сорьонен пожал плечами и вышел вон. По полу метнулась полоска рыжего света из коридора. Ковальский, слепо шаривший руками вокруг, вскинулся прикрыть глаза, но вместо этого сел на пол и зло, да не от души выругался. Такой свет напоминал ему не о доме, но о том, как подошло время его покинуть. Что-то тяжело перевернулось в душе. Как глупо и закономерно было ему искать нового дома, едва распрощавшись с прежним, и так и не познав гордости одиночества, которое только и могло создать настоящего человека. Кое-как обернувшись одеялом, Ковальский быстро миновал коридор и заперся в своей комнате. Она показалась незнакомой. Вода в умывальнике закончилась, неприбранная постель с книгами на ней внушала отвращение. Ковальский оделся в халат, зажег лампу и решил потратить ночь на учение, отомстив себе таким образом за бесцельно прожитый день.