Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

- Вот ведь он где! Ковальский не стал оборачиваться. Слушать, что там опять выдумал Горелов, не хотелось. К тому же давно следовало пойти на лекцию. Он ускорил шаг. - Куда же ты, Маруся? - завыл Мишка обиженно. Несколько человек, которых угораздило в это же время спешить куда-то по коридору, шарахнулись, но многие лишь устало и без особого любопытства протолкнулись мимо окаменевшего Ковальского. - Другое дело, - возрадовался Горелов и прежде, чем Максиму хватило ума отскочить, сгреб его и уволок за угол. - Попалась, красна девица. - Зарываешься, - процедил Ковальский, сделав лицо, какого точно не могло быть у красной девицы. - И что с того? - подмигнул Мишка. - Нет в России закона, который бы запрещал называть человека по имени. Невыспавшийся и до сих пор злой со вчерашнего Ковальский не желал тратить время на бесцельные споры, тем более, что еще пара-тройка наглых Мишкиных высказываний, и уже не отбрехаться тому от дуэли, пусть даже поединки давно запрещены. Возможно, в чахлом больном Петербурге и не осталось людей, готовых по пустякам драться насмерть, но в Ясени у Максима такие попадались через одного. Оттого-то и не переводилось работы у соседа-доктора. Эта мысль и отрезвила. Ковальский вдруг вспомнил, кем собирался стать. Он ведь лечить людей хотел, а пока еще не способен, можно было начать уже и с того, чтобы не калечить. - Отпусти, мне на лекцию нужно, - ровным голосом сказал Максим. - Ничего, пропустишь еще разок, - заверил Горелов. - Дело важное, а учение стерпит. - Что еще за дело? Ковальский оттолкнул Мишкины руки. Горелов посмотрел на него дикими глазами и, видимо, наконец-то понял, как не следует Ковальского называть. Впрочем, через секунду он пришел себя и сообщил вполне миролюбиво: - Так бы и сказал, что тебе не интересно. Так и без вашей персоны найдем помощников. - Ищите, - пожал плечами Ковальский и прошел мимо Горелова в коридор. Лекция, скорей всего, уже началась. Он припустил бегом. - Дура ты, Маруся! - донеслось ему вслед. Ковальский остановился так резко, что едва не упал. Доля секунды ушла на то, чтобы восстановить равновесие, а потом он рванулся обратно. Горелов, наверное, и понять-то не успел, как повис на стене, точно поднятый за шкирку котенок. Сквозь пелену в глазах Максим видел, как беспомощно и изумленно таращит глаза его поверженный противник. Не ждал. Ну конечно, не ждал. Мишка родился и вырос здесь же, в Петербурге, и понятия не имел, что Маруся еще не успела порастерять ни деревенского здоровья, подаренных физическим трудом силы и ловкости. - Ты чего? - очень тихо и бесцветно спросил Горелов. Ковальский не отвечал. Дышать ему было трудно, бешенство подкидывало в топку сердца слишком много угля. - Ну прости, слышишь? Их пока не разнимали, да только потому, что некому было. Окажись в коридоре кто-либо из профессоров или хотя бы старших, не миновать Ковальскому санкций. Он о таком пока и не думал. - Ты что сказать-то хотел? - Слава богу! - выдохнул Мишка, когда ноги его коснулись коридорного пола. Вот только Ковальский, страшный и совсем не похожий на девушку Марусю, все еще загораживал путь к бегству. И отчего-то радовался, что сосед-иноземец его не видит. - Не знал, что ты у нас такой буйный, - немного успокоившись, сказал Горелов. - Ты извини. Я понял, больше не буду. - Хорошо. - А с нами-то пойдешь? Ковальский точно из забытья выходил. Такое бывало и прежде. Случались припадки ярости, и никто не мог предсказать, что способно их вызвать. Бывало, и заборы ломал чужими спинами, и на дуэлях дрался. Хороший выйдет доктор. О том, что изначально Горелов собирался на что-то его подговорить, Ковальский и забыл. - Наверное, только скажи, куда. - Бороться за улучшение санитарных условий на фабриках. - Я-то думал, - вздохнул Ковальский. - Знаем, что ты думал, - хмыкнул Мишка, но как-то осторожно. Максим с удовлетворением отметил, что Марусей его Горелов больше не назовет. Более того, станет уважать и заискивать. У многих людей заслужить нормальное отношение получалось только так. Некоторые же требовали совсем иного подхода, и как на грех, именно для них что-то значить хотелось сильней всего. Впрочем, теперь во всем этом не было смысла. Сорьонен уезжал, и не пройдет пары недель, как для Ковальского он станет не более чем любопытным случаем из еще не начавшейся практики. В комнате стоял тяжелый запах. Точнее, ее наполнял только запах, а воздуха же не было и глотка. Шагов пять в длину и десять в ширину, комната вмещала двенадцать человек - троих взрослых и множество ребятишек, бледных, точно побеги проросшей под крыльцом травы. Ковальский шало озирался, стараясь то ли рассмотреть получше, то ли не видеть. Для остальных же обстановка оказалась если и не привычной, то во всяком случае не такой уж шокирующей. В свете нещадно чадящей лампы трудно было различить детали, но хватило и общего впечатления. Прежде бывать в занимаемых фабричными комнатах Ковальскому не доводилось, и теперь хотелось только одного - вырваться на улицу и продышаться, ведь в жилище этом не было даже окна. - Ну что, братец, понял что-нибудь? - Горелов потащил его, закаменевшего, от двери вглубь комнаты, где хозяйничали уже неизменные Князев с Якоби и незнакомая девушка-курсистка. - Зачем мы здесь? Горелов улыбнулся и пожал плечами, как будто Ковальский должен был знать это и сам. Стоило немного развеяться ужасу, он сообразил. Курсистка неуверенно и очень старательно накладывала карапузу лет пяти повязку на колено. Только карапуз - это в понимании Максима значило румяного и полного ребенка-баловня, а этот был тощим, и с синюшного лица смотрели по-взрослому пустые безжизненные глаза. Якоби о чем-то расспрашивал старуху, забившуюся в самый угол. Похоже, ее лихорадило. Князев измерял пульс, очевидно, хозяину жилья - высокому сутулому мужчине лет тридцати. - Добровольная медпомощь, - дошло до Ковальского. - И давно вы? - Не особенно, - признался Мишка. - Да и не много пока умеем. В большинстве случаев от фельдшера больше проку, чем от нас вместе взятых. - Но хоть что-то, - услышав их разговор, добавила курсистка. - Это, Ковальский, далеко не единичный случай, - сказал Якоби громко. - Это правило, а нормально существующие люди - скорее исключение. Практически все рабочее сословие обречено на такую жизнь. Труд крестьянина здоровей, и человек к нему привычен, а такой - на всех этих фабриках и мануфактурах - ведет только к преждевременной смерти. - Надо думать, - вяло согласился Ковальский. Он чувствовал себя здесь неуместным. Прочие знали, что нужно делать, но ему пока недоступны были даже простейшие процедуры, которые хоть как-то, но могли помочь. А просто стоять, ужасаться и рассуждать о бесправии фабричных ему не хотелось. Не было в этом ни чести, ни смысла, ни помощи. - Мы хотим собрать доказательства и подать государю прошение, - воскликнула курсистка. - Государю? - хозяин комнаты отшатнулся. - Какое до нас государю дело? - донеслось из угла, где Якоби пытался осмотреть старуху. - Бред, - подумал Ковальский. - Этого не сделаешь так! - Попробую вам помочь, - сказал он. - Это в моих силах, но не здесь, и не сейчас. Однако я располагаю некоторыми связями. - Мар... - начал было Мишка, но вовремя спохватился. - Максим Богданович, можем ли мы рассчитывать на вашу помощь? - Можете, - согласился Ковальский. Ему все сильнее хотелось уйти. Что могли эти бездельники знать об истинном положении вещей? Что мог знать он сам? Без почвы под ногами, без ярости, а в одном лишь отупляющем бессилии, Ковальский чувствовал себя тонущим в проруби щенком. - На какой фабрике вы работаете? - спросил он у хозяина. - Семеновская прядильная, - отозвался тот. Ответ не дал Ковальскому ничего, но подтолкнул воспоминания, и на месте одного изможденного человека он увидел другого. Потерявший сына рабочий дубильной мануфактуры стоял и смотрел на него, недобро прищурившись. Даже Сорьонен не смог спасти его ребенка, и скорей всего, подобная же участь ожидает и этих, по виду совершенно нежизнеспособных. - Доктор видел это каждый день, - сообразил Ковальский, и ему в первый раз сделалось страшно, но он поспешил уверить себя - ко всему можно привыкнуть. Он зеленый еще юнец и не видал даже анатомического театра. Кто знает, может быть, к выпуску и образуется у него какая-то защита. Обратно Ковальский направился пешком, втайне надеясь проветриться. Быстро миновал тесные грязные переулки, вышел к берегу канала и по нему выбрался на набережную. Сумерки давно перешли в мутно-серую ночь, и свет фонарей делал реку бронзовой. С моря тянуло сыростью. - Все беды от холода, - вспомнил Ковальский и плотнее запахнул на себе плащ. Он уже успел забыть, что болел. То ли снадобье Тао Мэя, то ли молодость и сила сделали свое дело. Фабричные, эти ли, другие - обделены были и такими лекарствами. Только не мог Максим ни одобрить, ни осудить того, что делали Горелов с товарищами. И все не получалось отделаться от мысли, что сам он, бросившись без оглядки лечить своего соседа, оказался ничем не лучше, и уж конечно, не умнее.