Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

Разбудил Ковальского шум. Он подумал было, что настало утро, и коридор оглашает неизменная свара супругов Емельяновых, но лениво раскрытым глазам предстала густая полутьма, заменявшая Петербургу ночь. А за хлипкой дверью смешивались в адский оркестр грохот, нечленораздельные вопли и извозчичья ругань. Ковальский быстро облачился в халат и приоткрыл дверь. Запоздало подумал, что в коридоре мог твориться самый настоящий разбой, и некстати выползший жилец станет еще одной ненужной жертвой. Но разбоя, конечно, не было. Двое незнакомых мужчин, один из которых, судя по манере выражаться, и был извозчиком, тащили за руки отчаянно сопротивлявшегося третьего. Ковальский никак не мог никак обозреть картины целиком. Зрение подкидывало ему то изгвазданный кровью плащ, то съехавшие очки, то растрепанные мокрые волосы цвета снега. Для человека своей комплекции доктор обладал ненормально большой силой. По-медвежьи тяжелого извозчика швырнул он так, что бедняга кувыркнулся через сундук, а тот открылся, и коридор, гремя, усыпала древняя утварь. Занавеска у Емельяновых шевельнулась, предвещая скорое появление новых участников переполоха. Краем глаза заметил Ковальский и госпожу Мариненко, которая держала в подрагивающих руках керосинку, наблюдала за побоищем и все силилась что-то сказать, но шанса не выпадало. Извозчик, едва поднявшись, попытался дать сдачи, между тем Сорьонен ловко наподдал под дых второму своему усмирителю. Мужчина осел на пол, где и затих. - Да хоть вы его угомоните, господин студент! - воскликнула старушка. Извозчик, расставив руки, надвигался на доктора. Тот дышал тяжело. Вид у него был такой отчаянный, что Ковальский против воли улыбнулся. Подобное он видел и не раз - у тех своих товарищей из Ясени, что совершали самые смелые и безумные поступки. - Подожди, упырь! - ревел извозчик, но двигался как-то нарочито медленно. Как будто не так уж ему и хотелось быть снова брошенным кувырком. Немного опасаясь подобной судьбы, Ковальский выступил из своего укрытия. - Ну, полно, - проговорил он, как мог спокойно. - Пойдемте уже. - Нашел, как успокаивать! - сплюнул извозчик и кинулся. Делать этого не следовало. Уж Ковальский-то знал достоверно. А вот извозчик, поднаторевший в драках с себе подобными, вряд ли мог ожидать от противника тех сверхъестественных верткости и силы, тем более, если тот был всего лишь каким-то доктором. В том, что "всего лишь" к его соседу мало применимо, Максим убеждался не раз. Он выждал, пока иноземец в очередной раз отправит своего усмирителя на пол, и сделал быстрый скользящий шаг, заступая доктору за спину. - Хватит уже, - сказал он громко и строго. Так говорили с обезумевшими жеребцами и цепными собаками. Помогало. Доктор стоял недвижимо и, очень вероятно, любовался результатами своих ратных подвигов. - Это ж надо так напиться! - подала голос госпожа Мариненко. - Совсем иноземцы меры не знают. Ковальский не обратил на замечание никакого внимания. Он повторил маневр, однако уже понял, что силой утихомирить соседа не удастся. Не его, Ковальского, уровень. Блеклые глаза северянина смотрели, как сквозь прицел, и вряд ли от Сорьонена ускользнуло хоть одно движение противника. Максим действительно умел драться. Научился на практике и запомнил крепко. Мало кто мог сравниться с ним, тем более здесь, в этом городе полуживых. Но доктор - о, как это было видно теперь - был другим. Он не просто умел. Его учили. Ковальский редко встречал боевых офицеров, но холодный оценивающий взгляд, такой неуместный на лице пьяного, разом исчезнувшая сутулость, да еще жестяная кружка в комнате расставили все по своим местам. Доктор Сорьонен был военным. Какими приходили с Южной войны, Ковальский слышал, а теперь на него тяжело взирало наглядное подтверждение. Госпожа Мариненко попятилась, точно разглядела в спине иноземца какие-то признаки скорой атаки. Максим стоял неподвижно. - Между прочим, - сказал он ровным голосом. - К вам, доктор, приходил пациент. Его не услышали. Наверное, и доктора-то в коридоре не было, но Ковальский решил не сдаваться. Все равно больше некому было утихомиривать обезумевшего иноземца. Один из тех двоих до сих пор не очнулся, извозчик же уполз в угол и там валялся, точно куль с зерном. - Это был очень любопытный случай, просто необъяснимый. Борода у него была вся зеленая, а вместо ушей... Глаза госпожи Мариненко, сверкавшие из-за угла, становились все шире. - А вместо ушей у него были образования, сходные по форме с неким экзотическим фруктом. Ковальскому показалось, что извозчик перекрестился. - Хуже того, - добавил он заговорщически. - Требовал выписать ему касторки, и никакого другого лекарства не желал... Договорить он не успел. Что ж, выхода могло быть только два. Его замечательная в своей абсурдности речь либо окончательно выведет доктора из себя, и тот бросится воевать, либо оживит ту часть Сорьонена, что и правда лечила людей, вкладывая в это всю отведенную обеим душу. Но результат вышел неожиданный. Доктор хрипло и громко расхохотался, и его лицо наконец-то приобрело выражение, вполне свойственное упившемуся до смерти человеку. Выправка тоже исчезла. Ковальский едва успел того подхватить, когда беспричинная ярость, державшая тело в подчинении, разом вся выветрилась, а вместе с ней ушла и способность стоять. - Надо же! - донеслось из убежища госпожи Мариненко. Ковальский поволок добычу в свою комнату. Из угла, бранясь сквозь зубы, выбрался извозчик. - Заплатить нужно, - сказал он виновато. - За что? - удивился Ковальский и едва не уронил свою ношу. - За извоз. Два рубля, барин. Не похоже, чтобы у него был выбор. Почти без раздражения Ковальский свалил полусонного доктора на кровать, добыл деньги и вручил извозчику. Тот откланялся, прихватив с собой и вторую жертву. Часы Ковальского показывали четыре. - Странный вы, доктор, человек, - заметил Максим. - И это еще очень мягко сказано. Отвечать ему не стали. Возмутитель ночного спокойствия не вынес встречи с кроватью и уснул на ней мертвым сном. Ковальский, скорчившись скорей чтоб себя успокоить, побрел снимать с того окровавленный плащ, коему совершенно не место было в его постели. Откуда взялись эти пятна, он и знать не хотел. Боевой офицер, лишившийся на войне рассудка, - это, наверное, и было то, чего доктор стыдился и прятал, как мог. Но зачем тогда пить, раз за разом вызывая чудовище к жизни? Или без пойла не удавалось нормально уснуть, и слишком сильно манило окно? - Там, откуда я родом, сказали бы, что вас прокляли. Или порчу навели. Хотя это, конечно, еще менее научно, чем медицина Великой Азии. Разговаривать со спящим Сорьоненом было даже приятно. Он не язвил и не придирался к каждому слову, а лишь молча соглашался. Ковальский продолжил бы и дальше, но вдруг понял, что пятно крови на рукаве ветхой докторской рубашки, поначалу казавшееся ему перешедшим с плаща, увеличилось в размерах. Переставив лампу со стола к кровати, Ковальский тяжело выдохнул и принялся за первый в своей жизни самостоятельный осмотр. Будь иноземец в себе, извел бы его нелестными комментариями, а так лежал себе тихонечко и, наверняка, даже не знал, что у него колотая рана на предплечье, в происхождении которой трудно было усомниться. Пока Ковальский безнадежно ломился в закрытую докторскую комнату, искал в своих запасах корпию и что-то, годное на бинты, старательно накладывал повязку и четыре раза ее переделывал, все опасаясь, что очнувшись, Сорьонен найдет ее неаккуратной, время ушло за пять утра. На улицах стих грохот пролеток и конки, и уже через час должны заскрежетать своими метлами первые дворники. Ковальскому не верилось, что это случилось в один день - его драка с Гореловым, посещение комнаты того рабочего, нелепая бойня в коридоре и даже первый самостоятельно принятый пациент. Хотелось совершить еще подвигов, немедленно, вот прямо сейчас, но больше сделать было нечего. - Безобразие какое-то, - пожаловался Ковальский. Ему не оставалось иного, как отправиться досыпать те недолгие часы в комнату к доктору. Он дошел уже до двери, обернулся и решил накрыть пациента одеялом, чтобы того не продуло идущим от окна сквозняком. И остановился, ошеломленный внезапным пониманием. Окно в его комнате было куда больше и ненадежней. Кое-как отпихнув неподатливое и неожиданно тяжелое тело к стене, Ковальский улегся на свою кровать, горестно вздохнул и решил, что так он уж точно почувствует, если одна его знакомая сомнамбула решит вывалиться из окна. - Должны мне будете, - пробурчал он. - Не знаю что и сколько. И затушил лампу.