Хроники тонущей Бригантины: Часть 0.

Ковальский прождал до утра, но Сорьонен за сапогами не пришел. Запирая дверь, Максим понял - жалеет о ссоре. И что на него только нашло? Даже не смог по-человечески попрощаться, а обещание испросить совета для Горелова и вовсе забыл. И немудрено. Доктор заблуждался. В его внешности не было ничего, способного сбить с толку, а вот в личности... Даже в личности Ковальский не находил ни одной причины, как удачно выразился иноземец, тащить того, точно девку, в стог сена. Сено и Сорьонен вообще друг с другом не вязались, ему под стать скорее глубокий сугроб. - Все болезни от холода, - радостно напомнил Тао Мэй. Ковальский даже оглянулся - не стоит ли азиатский доктор у него за спиной. Его, конечно, не оказалось. Максим кисло усмехнулся. Не будь Сорьонен бродячим ледником, возможно, не мучило бы того и половины нынешних проблем. Но Ковальский по себе знал - человека не переделать, в особенности, такого. Максим вздохнул и поздравил себя с тем, что окончательно запутался. Одно было точно - проиграл. Не только битву с болезнью, но и что-то намного более важное. - Как есть - Маруся, - пробормотал он. Содержимое сундука уже водворили на прежнее место, и ничего в коридоре не напоминало о ночном погроме. Ковальский прошел мимо занавески и остановился перед запертой дверью в комнату доктора. Подумал, а не поставить ли сапоги, которые прихватил с собой, прямо у порога. Но лучше было, конечно, вверить их госпоже Мариненко. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять - пока Ковальский предположительно дома, за своей обувью Сорьонен не придет. Даже если придется тому целый день шастать по городу босиком. Потому что Максим сделал то, чего по отношению к себе никогда бы не простил. В чужую душу полез без всякого разрешения и права. Да что там, он вскипал и по куда более несущественным поводам. Вон, Горелов, наверное, даже в мыслях теперь зовет его по имени отчеству. - С чего вы взяли, что мне нужны такие друзья, - вспомнились слова, брошенные ему прощальным проклятьем. Ковальский так и стоял с сапогами. Отчего-то теперь эта фраза показалась ему наполненной совсем другим смыслом. Разозленный до крайней степени, он истолковал ее однозначно - друзья доктору не нужны, но в действительности, важнее всего в ней было слово "такие". Понять бы только, которая из всех глупостей, что Ковальский успел сотворить, довела Сорьонена до белого каления. Но теперь это, очевидно, занятие сродни самоедству, потому как на свои вопросы ему придется отвечать самостоятельно. Разве что... Ковальский мигом оказался у собственной двери, открыл ключом и забросил сапоги в комнату, после чего снова ее запер. Что-то было не в порядке. В Академии кипела обычная жизнь, хаотичная, но подчиненная единому высшему распорядку. Успевший отвыкнуть от учебы Ковальский списал все на собственные измотанные нервы, и думал так целых две лекции. В перерыв между второй и третьей его пригласили зайти к заместителю ректора. Того на месте не оказалось, а в кресле сидел широкий, основательный мужчина в медицинском халате, из-под которого топорщилась, кажется, военная форма. - Прощу прощения, - Максим отступил за дверь. - Полагаю, мне следует зайти позже. - Отчего же, проходите. У меня нет времени ждать, пока вы еще когда-нибудь соблаговолите зайти. Ковальский удивился. Недоброе он почувствовал несколькими секундами позже, когда офицер пригласил его сесть, а в углу зашуршали бумагами, готовясь записывать. - Я задам вам несколько вопросов, господин Ковальский. Постарайтесь ответить настолько полно, насколько это возможно. Ваши ответы будут внесены в протокол. - Я на допросе? - вырвалось у Ковальского. Это можно было понять и так. Не догадывался он только о причине. Мужчина кивнул, и даже не подумал представиться. - Я постараюсь, - сказал Максим. - Вот и славно, - улыбнулся офицер. - Тогда начнем. Михаил Горелов, Андрей Якоби, Василий Князев. Знакомы вам эти люди? - Хаживал с ними в кабак. Учимся не вместе, но иногда встречаемся. - Это мне и так известно, - в голосе офицера не было нетерпения или неудовольствия, и Ковальский решил их для себя не домысливать. - Не предлагали эти люди вам вступить в их общество? - Мы не сошлись характерами. Я приехал сюда, чтобы выучиться медицине, и не хочу тратить свое время на бессмысленные кутежи. - Разумно. Однако время на участие в подпольной деятельности этого общества вы находите. Ковальский понял, насколько все скверно, только теперь. По спине пробежал холодок, а затем ударило жаром в голову. Каким нужно быть дураком, чтобы думать - если делаешь что-то противозаконное с несерьезным к тому отношением, то наказания не может последовать. А если поразмыслить, деятельность праздной компании Горелова вполне может быть истолкована, как подпольная. - Известно ли вам, Мария, - от того, как непривычно и жестоко прозвучало его имя в устах офицера не иначе, как охранки, Ковальский вздрогнул, - Каково наказание за государственную измену, к коей приравнивается участие в такого рода обществах? Ковальский едва не ляпнул, что вот как раз участником он и не является, и вообще, никакого отношения к подпольщикам не имеет. - Повешение или ссылка на границы Великой Азии, - предположил он. - Верно, - согласился жандарм. - И что же вы предпочтете? - Ни один из выборов не устраивает меня в полной мере, тем более что я не чувствую за собой вины. - То есть вы отрицаете, что принимаете участие в деятельности этого общества. - Отрицаю. Я лишь единожды наблюдал за тем, что они делают. - И не сообщили. - Не счел нужным. Вредоносной эта деятельность не являлась, и не была направлена ни против государя, ни против конфедерата, - сказал Максим как мог, спокойно. Ему казалось, что у жандарма нет ни единой причины верить ему. Наверное, так и было. И пора уже распрощаться с мечтой стать доктором, потому что ни на виселице, ни в ссылке доучиться не получится. - Так в чем же заключалась эта деятельность? - В благотворительности семьям фабричных. - Благотворительности, значит. А я вижу здесь преступление, которым является оказание врачебной помощи без лицензии. Ковальский мысленно застонал. Только столь беззаботный и праздный человек, как Горелов, мог совершить такой просчет. И сам Максим был не лучше, не подумав о том, что закон может и должен такое запрещать. Что ж, тут вина очевидна. Отрицать свою причастность было мерзко, но пока оставалась хоть какая-то надежда не лишиться будущего, о прочем следовало забыть. - Это все, что я могу ответить на ваш вопрос. Есть ли другие? - Разумеется. Хотите ли вы закончить свое обучение и стать лицензированным врачом? - Это моя цель. - И, полагаю, понимаете, что это едва ли возможно в теперешней ситуации. - Понимаю. У Ковальского закралось чувство, что пытаются его склонить к чему-то в сто раз более отвратительному, чем запах в комнате того злополучного рабочего Семеновской прядильной фабрики. Он велел себе не паниковать раньше времени, но уже сейчас понял - ему проще будет убить на месте этого офицера, чем согласиться на ту гнусность, которую он собирается предложить. Правда, гнусность была оправдана верностью своему государству. И совершенно не оправдана с точки зрения нравственности, о которой государство заботилось только тогда, когда той надлежало петь дуэтом с текущей политикой. - Появление таких объединений - поветрие времени. Молодым умам свойственно желать что-то изменить, но направить свою энергию в русло, где изменения действительно нужны, они пока не способны. И тогда появляются те, кто использует подобных юных мечтателей в своих целях, - сказал жандарм. - Ни Горелов, ни Якоби, ни Князев не были способны самостоятельно организовать подпольную группу. Их наивностью и анархическими взглядами воспользовался кто-то, представляющий реальную опасность для государства. А вам, Ковальский, если хотите продолжить свое обучение здесь, а не на границе Великой Азии, следует впредь внимательней выбирать друзей. - И все? - чуть было не спросил Максим, но вовремя сдержался. Ответ он знал уже и так. - Я также попрошу вас подписать данную бумагу, которая предписывает вам немедля сообщать мне о всяком изменении в работе общества. - Доносить? - уточнил Ковальский. - Зовите, как вам больше нравится. Выбора у него не было. Прочитав на всякий случай поднесенную писарем бумагу, Максим поставил свою роспись. Охранка, как он и предполагал. Офицер не спешил его отпускать, но желание выйти за дверь, да что там, на улицу, и подставить лицо струям холодного осеннего дождя было почти нестерпимым. Убрав бумагу, жандарм, наконец, обернулся к нему. - Вы можете быть пока свободны, - мягко сказал он. Как шел до парадного выхода, Ковальский не запомнил. Горелов улыбался. - Здравствуй, - сказал он. К концу сентября вечера в Петербурге стали ощутимо темнее. С моря пришел тот особый холод, что, минуя кожу, пробирается в самые кости. Накрапывал дождь. У Ковальского не было ни малейшего желания разговаривать посреди улицы с Гореловым, особенно после беседы с офицером охранки. Если уж на то пошло, с Мишкой теперь вообще не хотелось иметь ничего общего. Хотя бы для того, чтобы избавить себя от унизительной необходимости доносить. - Что, Маруся, получила нагоняй? Ковальский насторожился. С Гореловым явно что-то было неладно, помимо того, что тот успел выпить, и теперь стоял, пошатываясь. - С кем не бывает, - осторожно сказал Максим. - Ничего особенного. - Да? Ковальский сделал пару шагов в сторону, чтобы вместо пустоты за спиной чувствовать стену. Горелов рванулся вперед, но не удержал равновесия и схватился за воротник его плаща. В лицо Максиму дохнуло перегаром и страхом. Стало мерзко. - Ты вообще, что ли, ничего не боишься, Маруся? - спросил Горелов. Глаза его покраснели, а взгляд никак не желал фокусироваться. - Прячься ко мне за пазуху, - зло усмехнулся Ковальский. - Революционеру там самое место. Мишка дернулся, как от хорошего удара. - Сукин сын, - пробормотал он. Выслушивать оскорбления в свой адрес вот так, держа бывшего товарища чуть ли не в объятьях, в дальнейшие планы Ковальского не входило. Он сам едва стоял на ногах от недосыпания и пережитого шока. - Проваливай, - сказал Ковальский просто. - Отоспись и подумай хорошенько, почему толку от твоей деятельности никакого, а охранка уже знает даже размер твоих подштанников. А лучше, найди какой-нибудь погреб с гнилой картошкой и сиди в нем, как и подобает подпольщику. Горелов посмотрел зверем. Пальцы его сжали ткань плаща так сильно, что та могла и порваться. Терпение Ковальского заканчивалось, уступая место безграничному отвращению - к себе, к миру, и уж конечно, к Мишке. - У меня отец - военный, понимаешь? - таким тоном, точно просит помилования, только готовясь совершить преступление, проговорил Горелов. - Прознает, сразу на Юг в солдаты пошлет! - И правильно сделает, - хотелось сказать Максиму, но Мишку уже было попросту жалко. Той жалостью, которую вызывают гниющие заживо пьяницы и убогие, просящие милостыню на паперти - поморщиться и пройти мимо. Горелов вдруг снова начал улыбаться, безрадостно, но словно с каким-то гнилым умыслом. Ковальский от греха подальше взял того за руки и аккуратно от себя отцепил, а затем прислонил к стене, дабы несчастный подпольщик не завалился прямо в лужу или под копыта ломовой лошади. - Подожди у меня еще, - пообещал Мишка. - Все тебе припомню. - Ради бога, - пожал плечами Ковальский и зашагал прочь. До угла он слышал, как кричат ему вслед оскорбления.